Овладеть северным волком

Ночь после покушения опустилась на замок тяжёло и тревожно, как одеяло, набитое осколками льда вместо пуха, и Кими, снова не спавший, бродил по коридорам, стараясь не стучать сапогами по каменным плитам и прислушиваясь к каждому шороху. Он не мог находиться в покоях, где Даниэль, сменивший повязку принцу, тихо ругался сквозь зубы, а Джордж, склонившись над картами, строил новые планы переговоров, потому что слишком душно было внутри от лишнего трёпа и бездействия. Ему нужно было двигаться и убедиться, что те, кто заказал нападение на принца, не вернутся, чтобы закончить начатое, и поэтому он как самый младший и, по его мнению, гораздо умнее, чем остальные взрослые, взял на себя обязанность патруля, даже не думая о потенциальной опасности для себя. Когда он свернул за угол и услышал за спиной лёгкий шорох одежд, его тело среагировало быстрее разума: он развернулся, выхватывая кинжал, на котором всё это время держал руку, и в одно движение прижал лезвие к горлу того, кто осмелился следовать за ним, кто дышал ему в затылок уже несколько минут, как он теперь понял. Только тогда, когда под лезвием забился чужой пульс, Кими увидел, кто перед ним – мальчик не старше него самого, с красивой фарфоровой кожей, медовыми глазами и выше ростом, что всё равно не помешало взять его в захват. — Не надо, – выдохнул мальчик, и его голос дрогнул из-за клинка у шеи, – я не враг. Я принц, сын короля Леклера. Я не хотел тебя пугать. Я просто не знал, как подойти. Кими, не убирая кинжала, но и не вдавливая его глубже, прищурился, всматриваясь в лицо напротив, освещённое отблеском дальнего факела. Теперь он мог видеть его лучше: высокий лоб, забавные веснушки и яркие огни в зрачках. Он узнал его: видел лишь мельком в один из дней в зале для переговоров; тогда король довольно быстро попросил его удалиться, заверяя, что для принца здесь нет ничего интересного. — Зачем ты следил за мной? – спросил Антонелли, не опуская кинжала, потому что знал, что принцы тоже могли оказаться предателями, – говори быстро и не шуми. Оливер, сглотнув, попытался выпрямиться, хотя лезвие у горла не располагало к гордой осанке, и заговорил шёпотом, быстро, как того потребовал южанин, но твёрдо, со всей важность аристократа: — Я наблюдаю за всеми вами с того самого дня, как вы прибыли. Я знаю в этом замке абсолютно все входы, выходы и проходы, и заметил, что в вашей свите есть человек, который ведёт себя странно. Он постоянно оглядывается, выглядит глупо с крайне неподходящей к ситуации улыбкой. Кими, услышав это, на мгновение ослабил хватку, и Оливер, почувствовав, что лезвие отодвинулось, выдохнул и заговорил смелее: — Я видел его ночью у старого фонтана, он говорил с кем-то, чьего лица я не разглядел. Они обменивались мешочками с золотом, и тот человек говорил ему, что твой принц не должен покинуть наш замок живым. Я не знаю, кто это был, но голос показался мне знакомым. Может быть, кто-то из свиты отца. Но это точно был ваш казначей. Я узнал его. Кими наконец опустил кинжал, убрал его в ножны и, сделав шаг назад, прислонился спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как внутри него всё переворачивается от страха, э от того, что он не предположил, что потенциальный предатель может быть ближе. Этого не могло быть, потому что если предатель оказался в их свите, то где гарантия, что он, Кими, не следующий в списке подозреваемых? — Ты уверен? – спросил он тихо, почти шёпотом, глядя Оливеру в глаза, пытаясь прочесть в них ложь, но не находя ничего, кроме искреннего, почти детского страха, смешанного с отчаянной надеждой на то, что его услышат. — Ты точно видел, что это был Зак? — Я готов поклясться в этом на чём угодно, – ответил Оливер, потирая шею, где остался красный след от кинжала. – На своей крови, на жизни отца, на чём скажешь. Антонелли закрыл глаза, прижавшись затылком к стене, и почувствовал, как холод камня пробирается сквозь кожу, достигая того места внутри, где жила его вера в то, что южный двор был крепче стали и чище родниковой воды. Он думал о Ландо, который лежал сейчас в своих покоях перевязанный, бледный, потерявший столько крови, что мог бы умереть, если бы не северный герцог, бросившийся на помощь. И от этой мысли внутри него поднималась волна ярости, заставляющая сжимать кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Значит, мы должны узнать, с кем он говорил, – сказал он, открывая глаза, и в его взгляде зажёгся огонь, который зажигается в людях, когда они понимают, что от них зависит чужая жизнь. – Ты говорил, что знаешь тайные ходы замка. Покажешь мне? Оливер кивнул, улыбнувшись впервые за весь разговор, и в этой улыбке, робкой и неуверенной, было столько облегчения, будто с его плеч сняли груз, который он нёс в одиночку, боясь поделиться с кем-то, кто мог бы ему помочь. Он шагнул вперёд, и Кими двинулся следом, стараясь ступать бесшумно. Однако шаг изменился, теперь он был не один, оттого оставался уверен в союзнике. В покоях Ландо, куда Кими не решался войти, потому что не мог смотреть на принца, потерю крови которого не смог предотвратить, царила та особенная, больничная тишина, которая бывает только в комнатах, где недавно боролись за чью-то жизнь. Лекарь, вызванный Карлосом, уже ушёл, оставив на столе склянки с мазями и чистое бельё для перевязок, и теперь в комнате остались только Ландо, лежавший на кровати с перевязанным боком, и Карлос, сидевший у его изголовья в кресле, которое он придвинул поближе к окну, чтобы видеть, как за окном медленно угасает день, сменяясь лиловой, прозрачной ночью. Принц уже был в стабильном состоянии, но всё ещё чувствовал слабость во всём теле, смотрел на Карлоса, на его профиль, освещённый пламенем свечи, и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё несколько лет назад Карлос служил южному королевству, стоял плечом к плечу с Даниэлем, а потом ушёл, оставив службу, друзей, оставив всё, что у него было, ради человека, которого полюбил. И сейчас, глядя на этого мужчину, сидевшего у его постели с таким видом, будто он готов был в любую минуту вскочить и броситься на защиту, но Ландо или чужого королевства – непонятно, принц вдруг понял, что никогда не спрашивал его о том, что мучило его самого последние дни. — Карлос, – позвал он тихо, и его голос, ослабленный потерей крови, прозвучал почти как шёпот, который, однако, был отчётливо слышен в тишине комнаты. Карлос повернул голову, посмотрел на него внимательно, изучающе, и увидел в глазах своего прошлого принца то личное и сокровенное, о чем боятся спросить даже наедине. – Ты не жалеешь? – спросил принц, и его голос, обычно такой уверенный, теперь дрожал. – Ты оставил южное королевство, оставил службу и Даниэля, с которым вы были ближе, чем братья, оставил всё ради любви. Ты не пожалел об этом? Ни разу? Рыцарь не спешил отвечать. Он смотрел в чужое лицо, будто пытаясь понять, стоит ли пояснения своего, либо стоит просто промолчать, и в этой паузе Ландо успел подумать, что, возможно, переступил какую-то границу, спросил о том, о чём не следовало спрашивать, но потом Карлос заговорил, и в его голосе, низком и спокойном, звучала такая уверенность, что все сомнения принца рассеялись. — Ни разу, – глаза перемещаются с принца к синеющему небу, словно в прошлое, где он был моложе и ещё не знал, что такое любить по-настоящему. – Хочешь узнать, как это было? Ландо кивнул, устраиваясь на подушках поудобнее, и Карлос, откинувшись на спинку кресла, начал рассказывать. — Я служил южному королевству, если ты ещё не успел забыть, и мы с Даниэлем были не просто воинами, а братьями по оружию. Вместе вставали в строй, ходили в атаку, вместе пили после побед и гуляли в увольнительных. Это была настоящая молодость солдат, которые ничего, кроме службы не знают. Всё изменилось, когда меня взяли в плен. Северяне устроили засаду на границе, и я оказался в их лагере, прикованный цепью к столбу. Всё, что мне оставалось, это молчать и упиваться надеждой, что выживу, хотя мысли о том, что умру здесь, далеко от дома, меня не отпускали. Я провёл в плену три дня, меня не пытали, но держали впроголодь, и я уже начал прощаться с жизнью, когда однажды ночью в лагерь пришёл человек в чёрном плаще. Он обошёл стражника, дежурившего у той части поляны, и сказал мне: «Если хочешь жить, иди за мной и не шуми». Цепи тут же ослабли, и я впервые ощутил такую слабость, но мне ничего не оставалось, кроме как подчиняться ему. Умирать не хотелось. Он провёл меня через лес, болото, реку, и всю дорогу я не видел его лица, только слышал его дыхание – спокойное, ровное, как будто он гулял по собственному саду, а не тащил раненого южанина через вражескую территорию. Воин улыбнулся – той мягкой, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его похожим на того молодого воина, каким он был когда-то. — Когда мы остановились на привал, я наконец разглядел его лицо. Он был красив, но не той показной красотой, которой славятся южные аристократы, а той, от которой перехватывает дыхание и забываешь, кто ты и где ты. Я спросил его, зачем он это сделал. Ведь он точно не из южан и северян. И он ответил: «Я не знаю. Я шёл мимо и увидел тебя. Ты смотрел на луну так, будто прощался с ней навсегда. И я не мог пройти мимо». Это и был Шарль. Он не был тогда королём, он был просто принцем, который рисковал своей жизнью ради незнакомого южанина. И когда я спросил его потом, уже в замке, когда мы сидели у камина и он перевязывал мои раны, не жалеет ли он о том, что сделал, он посмотрел на меня и сказал: «Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше». Мы были знакомы от силы несколько дней, но это чувство, поселившееся во мне, охватило меня всего. Понял, что любовь – это не выбор. Это то, что случается с тобой, независимо от того, готов ты к этому или нет. Ландо, слушавший эту историю с замиранием сердца, почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди, смешиваясь с болью от раны, с усталостью от бессонной ночи, с той странной, незнакомой надеждой, которая поселилась в нём после того, как Оскар склонился над ним, перевязывая его своей собственной рубашкой. — А если я боюсь? – прошептал он, – если я не знаю, чувствует ли он то же самое? Карлос положил руку на плечо принца и сжал его так, как раньше, когда они уходили в очередной бой, а Ландо оставался там, где безопасно. — Страх – это нормально. Страх говорит о том, что ты понимаешь, на что идёшь. Но если ты позволишь страху управлять тобой, ты никогда не узнаешь, что могло бы быть. А это, поверь мне, хуже любого поражения. На удивление, ответ старого друга не вызвал того облегчения, на которое принц рассчитывал. Он наоборот всё усугубил: поселился неприятным, тяжёлым комом где-то глубоко в груди, давя так, будто хочет проломить рёбра и позвоночник. После этого они не продолжили разговор, и Карлос ушёл за полночь, когда убедился, что принц в безопасности. На следующее утро Ландо, несмотря на запреты лекаря и мольбы Даниэля, настоял на том, чтобы встать с постели. Он не мог больше лежать в душной комнате, вдыхая запах мазей и собственной засохшей крови, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит море, зовущее на свободу. Его бок болел при каждом движении, повязка давила, ноги дрожали от слабости, но он накинул плащ поверх рубашки, натянул сапоги и, опираясь на трость, которую Даниэль, ругаясь сквозь зубы, всё же подал ему, вышел в коридор. Он брёл медленно, останавливаясь у каждого угла, чтобы перевести дыхание, и его мысли, освободившись от гнёта четырёх стен, вернулись к тому, о чём он думал все последние дни – к Оскару. К их разговору у фонтана, к тому, как северный герцог, перевязывая его рану, смотрел на него так, будто видел в нём не врага, а кого-то другого, кого он сам ещё не понял, как называть. И ноги сами понесли его в сад, к тому самому старому фонтану, где они говорили тогда, перед покушением, где Ландо впервые позволил себе сбросить маску и сказать правду. Сад встретил его утренней прохладой и запахом мокрой листвы. Ветер, дувший с моря, трепал полы его плаща, и Ландо, сделав несколько шагов по гравийной дорожке, замер, потому что у фонтана, оперевшись спиной о каменный бортик и глядя на воду, стоял Оскар. Северный герцог был один, без свиты и своего меча, в простой серой рубашке с закатанными рукавами, и его лицо, не защищённое привычной маской холодного безразличия, казалось уставшим и почти беззащитным. Ландо хотел было развернуться и уйти, не нарушая этого одиночества, но Оскар, услышав хруст гравия под его сапогами, поднял голову, и их взгляды встретились. Он ожидал насмешки или холодного «зачем ты здесь?», но Оскар молчал, и в этом молчании, долгом и тяжёлом, не было ни враждебности, ни презрения, а только что-то другое, что щекотало внутри. — Тебе нельзя вставать, – наконец сказал Оскар, и его это был не упрек, а констатация факта, произнесённая с той спокойной заботой, которая бывает у людей, привыкших ухаживать за ранеными, – лекарь сказал, что тебе нужно лежать хотя бы три дня. Ландо, удивлённый тем, что Оскар вообще разговаривал с ним без привычной грубости, что он знал о предписаниях лекаря, сделал ещё один шаг вперёд и, чувствуя, как слабеют ноги, опустился на каменный бортик фонтана, оставляя между ними расстояние, но не такое большое, как раньше. — Я не умею лежать, когда вокруг происходит столько всего, – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал легкомысленно, но выходило плохо, потому что усталость и боль делали его голос тихим и почти серьёзным, – и потом, я хотел тебя поблагодарить. Ты спас мне жизнь. Я не сказал этого тогда. Спасибо. Оскар, услышав эти слова, поспешил отвернуться. Он смотрел на воду, которая спокойно стояла в чаше фонтана, отражая клочок голубого неба и облака, медленно плывущие по нему, и его профиль, освещённый утренним солнцем, казался вырезанным из тёплого камня, а не из того холодного гранита, который Ландо видел раньше. — Не стоит благодарности, – сказал герцог, и это впервые прозвучало так обходительно, что эта вежливость, которую Ландо не мог распознать, что она значит, заставила его сердце биться чаще. – Я сделал то, что должен был. И вовсе не ради тебя. — А ради чего? – спросил принц, и его вопрос повис в воздухе, не позволяя уклониться от ответа. Пиастри же молчал долго, и Ландо уже подумал, что он не ответит, что снова развернётся и уйдёт в свою ледяную крепость, оставив его одного у фонтана с его вопросами. Но потом он повернул голову, посмотрел на него практически в упор, и в его глазах отражалось что-то, что жгло изнутри и заставляло забыть о боли в боку, о слабости в ногах, о том, что они враги, что между ними – граница, война и пятьдесят лет ненависти. — Ради того, – сказал Оскар тихо, – чтобы ты жил. И я сам не знаю, почему мне это так важно. Норрис, услышав это, впервые почувствовал, каково это – когда земля уходит у него из-под ног, и не потому, что он был ранен и слаб, а потому, что эти слова, сказанные таким голосом, разрушали всё, во что он верил, все стены, которые он выстроил между собой и этим человеком, всю его защиту из насмешек и лёгких улыбок. Он смотрел на Оскара, а Оскар смотрел в ответ, и в этих переглядках было столько невысказанного, столько того, что нельзя было произнести вслух, потому что слова были слишком грубы для таких вещей. — Оскар… – начал южанин, но не закончил, потому что не знал, что сказать, как назвать то, что происходило между ними, какой язык подобрать для чувств, у которых не было имени. А герцог, услышав своё имя, произнесённое без титула или насмешки, без той колючей вежливости, которой они обменивались в зале переговоров, вздрогнул, будто его ударили, и его лицо, на секунду ставшее открытым и почти испуганным, снова закрылось, однако теперь чем-то новым: растерянностью и тем сомнением, которое возникает лишь тогда, когда ты не знаешь, как стоит поступить. — Ты должен вернуться в постель, – сказал он в итоге, поднимаясь, и его голос, хоть и звучал твёрдо, дрогнул в конце. – Ты ещё слаб. Если ты умрёшь от того, что вышел в таком состоянии, меня обвинят в том, что я не уследил. Ландо, чувствуя, как Оскар ускользает обратно в свою северную неприступность, вдруг осознал, что не хочет этого; что он хочет, чтобы Оскар остался, чтобы они сидели у фонтана, как тогда, за день перед покушением, и говорили о том, о чём нельзя говорить в зале переговоров – о страхе, о боли, о том, почему один человек не может пройти мимо, когда другому грозит смерть. — Останься, – сказал он, и это слово вырвалось само без разрешения, просто потому, что не могло остаться внутри. Голос предательски дрогнул, выдавая ту нервозность, которую сейчас испытывал Ландо, но ему оставалось только проглотить этот позор. – Пожалуйста. Ещё немного. Оскар замер, уже порываясь уйти, и Ландо видел, как напряглись его плечи, как сжались пальцы, лежавшие на каменном бортике, как в прошлый. Герцог не спешил оборачиваться, но и не уходил, и эта неподвижность была красноречивее любых слов. — Зачем? – спросил Оскар, и в его голосе звучало столько боли, что Ландо на мгновение испугался, что его сердце не выдержит от того, как жалобно и умоляюще это звучало. – Зачем тебе это? Ты принц юга, я герцог севера. Мы враги. Наши отцы посвятили свои жизни на вражду между собой, наши солдаты режут друг друга на границе, наши народы ненавидят друг друга пятьдесят лет. Что между нами может быть, кроме ненависти? Ландо поспешил подняться с бортика, опираясь на трость, получилось это с трудом, но он упорно сделал шаг вперёд, потом ещё один, и теперь он стоял так близко к Оскару, что мог разглядеть шрам на его шее, родинки на лице, прядь волос, выбившуюся из общей копны и упавшую на лоб. — Я не знаю, – ответил он честно, и это было впервые за долгое время, когда ему не хотелось врать окружающих и себе. – Я не знаю, что между нами может быть. Но я знаю, что когда ты защищал меня, отстаивал мою жизнь, я не чувствовал страха. Когда ты перевязывал мою рану, я не чувствовал боли. Я смотрел на тебя и не чувствовал ничего, кроме… я не знаю, как это назвать. Тепла. Спокойствия. Как будто впервые за много лет я мог просто дышать, не думая о том, что скажу, как посмотрю, какой маской прикроюсь. Оскар не отстранялся, оставался вблизи настолько, что Ландо слышал его дыхание, видел, как расширяются его зрачки, как подрагивают уголки губ и напрягаются жевалки. — Ты говоришь странные вещи, – сказал он. Голос звучал так тихо и испуганно, словно герцог сам терялся. – Такие, которых я не слышал ни от кого. И я не знаю, что мне с ними делать. Ландо улыбнулся. Пиастри этого не узнать, но эта улыбка являлась тем настоящим, чего не видел никто, даже самый приближённый к принцу. — Может быть, ничего, – сказал он, – может быть, просто принять, что иногда враги не такие, какими кажутся. И что человек, который спас тебе жизнь, не может быть твоим врагом, даже если он с севера. –Оскар смотрел на него долго, и Ландо видел, как внутри него идёт борьба – между долгом и чувством, между ненавистью, которую в него вдалбливали с детства, и тем новым, непонятным, что вдруг зацвело в его груди, как цветок, пробившийся сквозь лёд. — Возвращайся в постель, – сказал Оскар наконец, и это было настолько мягко и спокойно, что больше походило на самую сильную просьбу и осторожную мольбу. – Поправляйся. А потом… потом мы продолжим этот разговор. Ландо кивнул, не споря и не настаивая, потому что чувствовал, что сделал достаточно, пробив первую брешь в этой северной стене и что теперь ему нужно дать время, чтобы брешь не затянулась льдом снова. Он развернулся и, опираясь на трость, медленно пошёл обратно к замку, чувствуя на спине взгляд Оскара, который провожал его до самого входа.

***

В кабинете Джорджа, куда не доносились ни свежий ветер из сада, ни запах моря, а только аромат старой бумаги, пыли и усталости, царил тот особенный, хаотичный порядок, который бывает только в комнатах людей, привыкших работать в условиях дефицита времени и информации. Свитки и пергаменты, разложенные на столе, свисали с краёв, касаясь пола, а некоторые, скатившись со стопки, лежали прямо на каменных плитах, ожидая, когда их поднимут и снова положат на место. Джордж сидел в кресле, сгорбившись, и его пальцы машинально постукивали по деревянной столешнице, выстукивая нервный, рваный ритм, который соответствовал его внутреннему состоянию лучше любых слов. Он не мог успокоиться после того, что случилось. Не потому, что боялся повторного нападения – охрану усилили, и теперь каждый коридор патрулировали вооружённые стражники, а потому, что не мог понять, как наёмники проникли в замок, как они узнали, где будет Ландо в тот момент, когда его свита останется без защиты, и, главное, кому это было выгодно. Джордж, привыкший анализировать, сравнивать, просчитывать каждый шаг противника, чувствовал себя слепым котёнком, которого бросили в незнакомой комнате, полной острых углов и расставленных капканов. Он вспоминал переговоры, день за днём, фразу за фразой, взгляд за взглядом, пытаясь понять, где он допустил ошибку, где пропустил сигнал, который мог бы предотвратить покушение. И каждый раз его мысли возвращались к одному и тому же человеку – правой руке северного герцога, тому самому медведю, который смотрел на него во время переговоров так, будто пытался прожечь взглядом дыру в его черепе. Джордж вспоминал, как Макс вскакивал с места, опровергая его аргументы, как стучал кулаком по столу, доказывая, что южане хотят обобрать север до нитки, как кричал, что он, сам Джордж, не заслуживает доверия, потому что он южанин, а все южане – лжецы от рождения. И в этих воспоминаниях, помимо злости и раздражения, которые он испытывал при каждой стычке с Максом, он вдруг заметил нечто другое. Он заметил, что Макс смотрит на него иначе. Словно Рассел для него особый враг, которого обязательно нужно победить настолько унизительно для второго, чтобы полностью растоптать. А ещё, будто за всей этой политической игрой, где каждый ход просчитан на несколько шагов вперёд, для Макса существует что-то другое: что-то, что не имеет никакого отношения к дипломатии, но что заставляет его кипеть от ярости из-за собственной ослабленной внимательности, когда Джордж смотрит ему прямо в глаза. Рассел откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу, стирая с него усталость, которая накопилась за эти дни, и подумал о том, что, возможно, он не единственный, кто замечает это странное напряжение между ними. Возможно, Макс тоже это замечает м именно поэтому он ведёт себя так агрессивно-вызывающе и по-детски глупо, когда они остаются вдвоём без свидетелей, и ему приходится смотреть в глаза Джорджу, не имея возможности спрятаться за спинами своих товарищей. Он вспомнил, как вчера вечером, после того как переговоры закончились и делегации разошлись, он случайно столкнулся с Максом в коридоре, когда шёл в свои покои. Они стояли друг напротив друга в полной темноте, факел, горевший у дальней стены, почти погас, и только слабый оранжевый свет освещал их лица, делая черты мягче, размытее, не такими резкими, как при свете дня. Макс, который обычно начинал язвить и гневаться при виде Джорджа, молчал, и это было страшнее любых криков. Он смотрел на Джорджа так тяжело, как смотрят на человека, которого ненавидят так, что без него не могут двигаться дальше, и в этом взгляде, полном, отчаяния, Джордж вдруг понял, что Макс не ненавидит его. Точнее, ненавидя иначе: Макс ненавидит то, что Джордж – южанин, что они по разные стороны границы, что между ними лежит пропасть, которую невозможно перепрыгнуть. Но к нему самому, к Джорджу, к его острым чертам лица, к его сухой, деловой манере говорить, к его привычке поправлять волосы, когда он нервничает, – к этому у Макса было нечто совсем иное, не связанное с политикой и войной, нечто, что он прятал за грубостью и криками, но что иногда, в такие моменты, как этот, прорывалось наружу, обнажая его беззащитного и растерянного, как мальчишку, который впервые влюбился и не знает, что с этим делать. Джордж вздохнул, потёр виски пальцами, пытаясь прогнать наваждение, и снова склонился над свитками, потому что работа, только она могла спасти его от мыслей о Максе, о его взгляде, о его голосе, который иногда, когда он не гневится, звучит так низко и тепло, что хочется закрыть глаза и слушать, не думая о том, что он говорит, а просто наслаждаясь звуком, который проникает под кожу и остаётся там надолго. — Сосредоточься, – голос Джорджа расплывается по помещению чужим вторжением, и в пустом кабинете он звучит глухо и одиноко. – Завтра снова переговоры. Завтра ты должен быть готов. Ты не имеешь права на ошибку. Но пергаменты расплывались перед глазами, цифры путались, слова теряли смысл, и перед его мысленным взором снова и снова возникало лицо Макса – суровое, обветренное, со шрамами на скулах, – и ему казалось, что он слышит его голос, которым Макс говорил, когда они оставались вдвоём в пустом коридоре, освещённым умирающим факелом: «Ты не так раздражаешь, когда молчишь.»