Овладеть северным волком

Алекс не знал, зачем он пошёл в этот коридор. Ноги принесли его сюда сами, прочь от душных покоев, где Ландо спорил с Даниэлем, а Джордж смотрел на них с закатанными глазами, бормоча что-то о стратегии. В последние дни покои принца стали основным местом сбора южной делегации, из-за чего и без того душное пространсто становилось удушающим. Ему нужен был воздух, не пахнущий кровью, и тишина, чтобы побыть собой – просто Алексом, который когда-то мечтал о подвигах, а теперь боялся, что все его мечты рассыплются в прах. Коридор был пуст и темен. Факелы горели редко, их свет дрожал на каменных плитах, отбрасывая длинные тени. Алекс шёл медленно, не глядя по сторонам, и не сразу заметил в конце коридора у окна высокую фигуру в сером плаще. Она стояла, ссутулившись, и смотрела на море, которое под утренним солнцем переливалось серебром. Он узнал её не сразу. Слишком много лет прошло. Слишком долго он считал этого человека мёртвым. Но когда фигура повернулась, и свет упал на лицо – бледное, измождённое, но всё ещё узнаваемое – у Алекса перехватило дыхание. – Пьер? – выдохнул он, и голос дрогнул. Изгнанный южный рыцарь, теперь служивший северу, смотрел на него с выражением, в котором были и вина, и тоска, и тихая радость. Он кивнул, но не ответил словами. Воспоминания нахлынули на Алекса. Тот день, когда Пьера обвинили в шпионаже, был ярким по сей день. Ему было двадцать, Пьер был его товарищем, другом. Как это всегда бывает, когда в армии единственный, с кем ты начинаешь общаться, становится ближний, они сдружились довольно быстро и легко. Поначалу их было двое: Пьер и Алекс часто оставались вместе в дежурстве, после наоборот оба выдвигали пожелания быть в патруле вдвоем. Когда из армии новичков их перевели в основной состав, появились Джордж, Карлос и Даниэль. Благодаря этим четверым Алекс никогда не чувствовал себя одиноко на службе, являясь человеком, которому так необходим социум. Обвинение пришло внезапно: кто-то донёс, что Пьер передаёт северянам карты укреплений. Алекс не верил. Он знал Пьера, знал, что тот не способен на предательство, что его честь была крепче любого металла, что он скорее отрубил бы себе руку, чем подписал бы чужой смертный приговор. Но доказательств не было ни у кого, кроме доноса, а суд, назначенный отцом Ландо, требовал крови. Пьера должны были казнить на площади перед всем двором, чтобы другим неповадно было, и Алекс помнил, как метался по замку в поисках хоть какой-то зацепки, хоть какого-то свидетеля, который мог бы спасти его друга, но время уходило, песок сыпался сквозь пальцы, и ничего, совсем ничего нельзя было сделать. А потом Пьер исчез. Его искали три дня, но так и не нашли, и все решили, что он погиб, сбежав в болота, где тонут даже самые опытные следопыты. Алекс не верил в это, но время шло, годы сменяли друг друга, и он постепенно привык к мысли, что Пьера больше нет, что его имя вычеркнуто из памяти южного двора, что о нём остались только воспоминания, которые с каждым годом становились всё бледнее и бледнее. – Ты жив, – сказал Алекс. Они пересекались и до этой встречи за всё время, что делегации находились здесь, но поговорить им не доводилось. Из-за чего эта фраза казалась сейчас такой беспомощной и бесполезной по сравнению со всеми остальным, что скопилось внутри. – Мы так боялись, что ты… погиб. Пьер усмехнулся горько и безрадостно. Алекс не узнавал в этом мужчине того, кто раньше был его другом. Между ними сейчас была не только граница государств, но и пять лет неизвестности немого расставания. – Я и погиб, Алекс, – сказал Пьер, и его голос, низкий и хриплый, звучал так, будто он не говорил по-южному много лет и каждое слово давалось ему с трудом. – Тот Пьер, которого вы знали, умер в ту ночь. А этот – северный рыцарь, изгнанник, человек без дома. – Гасли смотрел в глаза прямо и без чувства вины или чего-то подобного, что можно было принять за стыд перед старым товарищем. Алекс шагнул ближе. Сейчас он мог разглядеть морщины вокруг глаз Пьера, которых раньше не было, и седые нити в тёмных волосах, хотя ему только-только должно было исполниться двадцать семь. – Как ты сбежал? Пьер отвернулся к окну, посмотрел на море, которое за утро успело сменить цвет с серебряного на золотой, и заговорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены имеют уши и могут передать его слова тем, кто всё ещё хочет его смерти. – Мне помогли, – сказал он. – Один из стражников, который знал, что я не виновен. Он рисковал своей жизнью, открывая дверь камеры, и провёл меня через тайный ход, о котором никто не знал, кроме самых старых слуг. Я бежал три дня и три ночи, не останавливаясь, не оглядываясь, питаясь кореньями и сырым мясом, которое удавалось добыть в лесу. На четвёртый день я пересёк границу. Северяне нашли меня в болотах, полумёртвого, бредящего, и принесли в свой лагерь. Я не знал, что они сделают со мной, – казнят, продадут в рабство или отпустят, – но они выходили меня. Кормили, поили, лечили. А когда я пришёл в себя, герцог Пиастри, который был тогда ещё мальчишкой, спросил меня: «Хочешь остаться?». Я сказал «да». Потому что возвращаться было некуда. Алекс слушал, не перебивая. В голове проносились картины прошлого: тренировки на плацу, попойки в таверне за стенами замка, ночные разговоры о будущем. Теперь это будущее казалось горькой насмешкой. – Мне тебя не хватало, – сказал Алекс, и голос его дрогнул. – После того как ты ушёл, после того как Карлос уехал, после того как Даниэль стал телохранителем Ландо, я остался один. Ландо скоро станет королём, у него свои заботы. Джордж целыми днями пропадает в разведке. А я думал, ты мёртв, Пьер, и я совсем один. Я хоронил тебя в своей голове каждый день на протяжении пяти лет. Пьер посмотрел на него, и в глазах блеснула влага. Кадык дрогнул, что-то в лице изменилось. И изгнанник поспешил отвести взгляд, возвращая свой взор морской глади за окном. – Я тоже скучал. По дому. По запаху южного леса после дождя. По тому, как солнце встаёт из-за гор и заливает всё золотом. По людям, которых я знал. По вам всем и по тебе, Алекс. Я боялся написать. Я много раз хотел написать, послать весточку, но боялся, что меня найдут. Думал, моё письмо станет для тебя смертным приговором. Если бы у тебя нашли письмо беглеца, случилось бы самое страшное. Алекс хотел что-то ответить, но не успел, потому что из-за угла, откуда он сам пришёл несколько минут назад, послышались шаги – тяжёлые, уверенные, которые он узнал бы из тысячи. Даниэль вышел на свет, прислонился плечом к стене, сложил руки на груди и посмотрел на них обоих с выражением, в котором не было ни удивления, ни осуждения, а только тёплая, немного усталая мудрость человека, который видел в этой жизни слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё. Он смотрел на своих старых друзей с той теплотой, которая появляется только после многократных пожертвований собой ради товарища, и эти чувства были неугасаемы – они не имели срока годности, как и гарантии. – Я знал, что ты жив, – сказал он Пьеру. – Не знал где ты, но знал, что с тобой всё в порядке. И знаю, что ты не предатель. Никогда им не был. Сейчас я даже благодарен северу, что они помогли тебе. Пьер, увидев Даниэля, вздрогнул, будто его ударили, и его лицо, ещё минуту назад такое напряжённое, вдруг расслабилось, обмякло, и в глазах появилось то облегчение, которое бывает у человека, который наконец может перестать прятаться, потому что его узнали, приняли, не отвергли. – Даниэль... – начал он, но Даниэль перебил его, подняв руку. – Когда мир будет подписан, – перебил Даниэль, и он сделал акцент на «когда», а не «если», – ты сможешь вернуться домой. Не сразу, но сможешь. И тогда мы напьёмся так, что море покажется нам лужей. Пьер сначала замолчал, не зная, что говорить, как реагировать, а после перевёл тему. Слишком больно было говорить о возвращении. Даже если оно пока только теоретическое. – Северная свита неплохие ребята, – сказал он. – Лиам и Юки, снайпер и начальник стражи, кажутся неприступными, но когда выпьют, шутят так, что я за живот держусь. Думаю, вы могли бы с ними подружиться. Когда всё закончится, может, соберёмся за одним столом. Наконец-то без вражды и этих проклятых границ между нами. Алекс улыбнулся впервые за много дней. – Звучит неплохо. Я бы хотел этого. Никто из них не знал, что этот разговор – прощание с прошлым, надежда на будущее, тихая радость от встречи – происходил на виду у двоих мальчишек, которые сидели в потайном ходе за стеной, прижавшись друг к другу и затаив дыхание, чтобы их не обнаружили. Кими, услышавший каждое слово, чувствовал, как внутри него поднимается тяжёлая, горькая волна, которую он не мог сдержать, потому что эти люди – Даниэль, Алекс, Пьер, тот же Карлос, который когда-то учил его держать меч, и Джордж, который брал его с собой в разведку, – были для него больше, чем просто старшими товарищами. Они были его семьёй, его опорой, его домом, и сейчас, слыша, как они говорят о потере, о боли, о том, как всё меняется, он вдруг остро, до слёз, понял, что ничего не остаётся прежним, что люди уходят, уезжают, умирают, и ты остаёшься один, сжимая в руке кинжал, который когда-то был слишком тяжёл для твоей детской ладони. Оливер, сидевший рядом, заметил, как поник его новый друг, как его глаза, обычно такие внимательные и цепкие, потускнели, стали какими-то пустыми, и в них застыла та печаль, которую Оливер знал слишком хорошо, потому что сам пережил нечто похожее. Он не стал ничего говорить, не стал спрашивать, в чём дело – он просто положил руку на плечо Кими и сжал его так, как сжимают плечо того, кто стоит на краю пропасти и нуждается в том, чтобы его удержали. Кими поднял глаза, встретился взглядом с Оливером, и в этом взгляде, коротком и молчаливом, было столько сказано, сколько не вместилось бы в самые длинные речи. Оливер улыбнулся – той мягкой, ободряющей улыбкой, которую он, казалось, приберёг для самых тёмных моментов, – и кивком головы показал вперёд, в глубину коридора, где их ждали новые тайны и новые открытия. Кими кивнул в ответ, сглотнул ком, стоявший в горле, и двинулся следом, стараясь ступать как можно тише, чтобы не выдать себя случайным шорохом. Оливер вёл его лабиринтами коридоров, сворачивая то в одну сторону, то в другую. Андреа, привыкший ориентироваться в любом пространстве, вдруг понял, что потерял чувство направления. Он доверился Оливеру полностью. В этом веснушчатом мальчике с серьёзными глазами было что-то, что заставляло верить. Они почти дошли до конца коридора, когда из бокового прохода, тяжело дыша, выскочил Логан. Его лицо, которое раньше казалось рассеянным, сейчас выглядело решительным, хотя подбородок ещё подрагивал от быстрого бега. Оливер и Кими окинули его то ли подозрительными, то ли заинтересованными взглядами, но почему-то ничего не сказали, хотя вопрос в голове принца о том, как их нашли, осел плотным осадком. – Я вас ищу, – сказал он, упираясь руками в колени, чтобы перевести дух. – Герцог Оскар велел мне оставаться поблизости с вами. Не для шпионажа, не подумайте. Вы ведь ведёте расследование? Я с вами. Кими нахмурился, глядя на северного оруженосца, на его веснушки и рыжие волосы, выбившиеся из-под шапки. – Ты северянин, – сказал Кими осторожно, положа руку кинжал, – почему мы должны тебе доверять? – Потому что я такой же, как и вы, – ответил Логан, выпрямляясь и глядя Кими прямо в глаза, – и потому что я видел человека, который может оказаться замешанным в деле. Он вчера вечером ходил в западную башню, а потом оттуда вышел человек в чёрном плаще. Я подумал, что это будет важно запомнить. И сегодня весь день ищу вас. Никому из своей свиты об этом не рассказывал. Оливер и Кими переглянулись. Взгляд Логана был честным, без той холодной вражды, которую они привыкли видеть у северян. Оливер кивнул. – Пусть идёт с нами, – сказал он. – Лишние глаза не помешают. Логан облегчённо выдохнул, и они двинулись дальше уже втроём – Кими впереди, идущий чётко по распоряжениям Оливера, который шёл за ним, а Логан замыкающим, то и дело оглядываясь, не следит ли кто за ними. Они почти дошли до конца коридора, когда Кими замер и поднял руку. Впереди, у стены, стоял мужчина. Высокий, темноволосый, в дорогом камзоле, расшитом золотом. Кими узнал его сразу. Тот самый силуэт в окне западной башни. Оливер выглянул из-за его плеча, чтобы понять, что стало причиной остановки, и побледнел. – Это мой дядя, – прошептал он. – Артур. Младший брат отца. Мужчина тем временем подошёл к стене, которая на первый взгляд казалась такой же, как и все остальные – серая, холодная, сложенная из древних камней – но потом Кими заметил, что один из камней чуть выступает вперёд, и на нём, если присмотреться, видны едва различимые царапины, похожие на знаки, которые оставляют пальцы, когда их прижимают к поверхности с определённой силой много лет подряд. Артур нажал на камень, и в стене бесшумно открылась дверь, которую Кими, с его тренированным глазом, ни за что не заметил бы, если бы не видел это своими глазами. Артур шагнул внутрь, дверь за ним закрылась, и мальчики остались стоять в пустом коридоре, глядя на стену, которая снова стала просто стеной, не отличающейся от всех остальных. Все трое переглянулись, и в их взглядах было одно и то же – страх, смешанный с решимостью, и понимание того, что они только что увидели нечто, что должно было остаться тайной. Не сговариваясь, они развернулись и побежали обратно, по лабиринту коридоров, которые теперь казались ещё более запутанными, чем раньше, потому что внутри у них билась паника, заставляющая ноги двигаться быстрее, а дыхание сбиваться. – Кто это был? – спросил Кими на бегу, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится. – Я же сказал, – ответил Оливер, не сбавляя шага, – это мой дядя. Артур. Он брат моего отца. И он... я не знаю, что он делает в этом коридоре, но я знаю, что там, куда он вошёл, нет ничего. Я знаю все тайные ходы замка, Кими, и эта дверь ведёт в никуда. Зачем он туда пошёл? С кем он там встречается? Они выбежали в главный коридор, ведущий к тронному залу, и, не останавливаясь, помчались дальше, потому что знали: то, что они увидели, нужно срочно рассказать тем, кто может принять решение – Шарлю, Карлосу, принцу и герцогу, кому угодно, только не оставлять это знание в себе, не позволить ему утонуть в суете переговоров и политических интриг. В зале переговоров, куда они ворвались, распахнув тяжёлые дубовые двери с такой силой, что они ударились о стены, подняв облако пыли, царила та особенная, сосредоточенная тишина, которая бывает, когда люди устали спорить и начали наконец слушать друг друга. Джордж, сидевший на своём обычном месте, говорил спокойно и уверенно, и его голос, лишённый привычной резкости, звучал почти убаюкивающе, заставляя даже самых яростных противников притихнуть и вникнуть в суть его слов. Макс, сидевший напротив, смотрел на него не с ненавистью, а с чем-то другим – с тем напряжённым, почти болезненным вниманием, которое бывает у человека, который пытается разглядеть что-то важное в чертах лица того, кто находится по ту сторону стола, и это что-то ускользает от него каждый раз, когда он думает, что вот-вот поймёт. Ландо сидел, слегка ссутулившись, и его рука, лежавшая на столе, то и дело поднималась ко лбу, чтобы стереть выступившую испарину, но его глаза, светлые и живые, следили за Оскаром, который, в свою очередь, делал вид, что внимательно слушает Шарля и Джорджа, но краем глаза поглядывал на южного принца, и когда их взгляды встречались, Ландо прятал улыбку за рукавом своей рубашки, делая вид, что поправляет манжету, а Оскар, заметив это, слегка краснел, но не отводил глаз, потому что больше не мог притворяться, что ему всё равно. Шарль, сидевший во главе стола, подводил итоги нескольких дней переговоров, перечисляя достигнутые соглашения и те пункты, которые ещё предстояло обсудить, и его голос, мягкий и бархатистый, действовал на всех успокаивающе, даже на самых нервных участников этой долгой дипломатической игры. Карлос, стоявший за его спиной с рукой на эфесе меча, внимательно следил за залом, и его взгляд стал чуть более напряжённым, когда двери распахнулись и в зал влетели три мальчишки, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, с глазами, полными паники и решимости. Оливер бросился к отцу, обогнув стол с такой скоростью, что советник короля, сидевший в дальнем конце, едва успел убрать ноги, чтобы мальчик не споткнулся о них. Кими, в свою очередь, подбежал к Джорджу, схватил его за рукав и заговорил шёпотом, быстро, захлёбываясь словами, но было понятно, что он пытается сказать что-то важное. – Отец! – выкрикнул Оливер, хватая Шарля за руку. – Я видел Артура! Он зашёл в тайную дверь в северном коридоре! – Джордж, – шептал Кими в то же время, дёргая разведчика за рукав, – я видел того человека. В день нашего прибытия. Он стоял в окне западной башни и смотрел, как мы приплываем. А теперь Оливер узнал его – это его дядя, Артур. Я уверен, что это не случайность. Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и их голоса, высокие и взволнованные, сливались в один общий шум, который мешал понять, кто что сказал, и Шарль, подняв бровь, уже открыл рот, чтобы попросить их говорить по очереди, но Карлос опередил его. Он хлопнул в ладоши – один раз и громко, как хлопают учителя в школах, когда ученики слишком расшумелись – и произнёс спокойным, твёрдым голосом, не допускающим возражений: – Молодые люди, по очереди. Оливер, ты первый. В этот момент Джордж и Макс встретились взглядами. Макс смотрел на южного разведчика с вызовом, будто говоря: «дети шпионят за нашими спинами, и это вы называете миром?» Но Джордж не отвёл глаз и не огрызнулся. Он просто посмотрел на Макса устало, серьёзно. И это было только хрупкое понимание того, что сейчас важнее не их личная вражда, а то, что говорят дети. Макс, не привыкший к такой спокойной реакции, на секунду растерялся, потом дёрнул плечом и отвернулся первым. И в этом жесте, едва заметном, Джорджу почудилось нечто похожее на сдачу. Оливер, сглотнув, перевёл дыхание и заговорил, стараясь говорить чётко и не сбиваться, хотя внутри у него всё дрожало от страха и напряжения. – Я видел дядю Артура в северном коридоре. Он нажал на камень в стене, и открылась дверь. Он зашёл внутрь. Отец, ты знаешь эту дверь? Ты знаешь, куда она ведёт? Шарль, выслушав сына, не изменился в лице, и его голос, когда он ответил, был таким же ровным и спокойным, как и прежде. – В том коридоре у твоего дяди есть личный кабинет, Оливер. Я знаю об этом. И я знаю, что тебе там находиться запрещено. Ты нарушил мои приказы. Оливер, услышав это, потупился, но не отступил, потому что внутри него горело то упрямство, которое он унаследовал от обоих своих отцов и которое не позволяло ему сдаваться, даже когда он знал, что не прав. – Но там нет кабинета, отец! Я знаю каждый тайный ход в этом замке, и эта дверь не ведёт в кабинет. Я видел планы замка, я изучил их вдоль и поперёк, и я знаю, что говорю. Кими, не дождавшись своей очереди, подхватил: – А я видел его в день нашего прибытия. Он стоял в окне западной башни и смотрел, как мы выходим из корабля. Я тогда не придал этому значения, но теперь... теперь я думаю, что это было не случайно. Джордж, слушавший Кими внимательно, с тем выражением лица человека, который привык анализировать каждое слово и каждую деталь, вдруг побледнел, и его глаза, всегда такие спокойные и выдержанные, расширились. – Я тоже видел, – сказал он тихо, обращаясь к Шарлю. – В день прибытия южной делегации. Я заметил фигуру в западной башне, но не придал этому значения, потому что решил, что это кто-то из ваших слуг. Теперь я понимаю, что ошибался. По залу прокатился шёпот – северяне и южане, до этого внимавшие отчёту Шарля, теперь переглядывались, понимая, что происходит, и только Ландо и Оскар, сидевшие напротив друг друга, не сводили глаз с детей и Джорджа, потому что чувствовали: это нечто важное, нечто, что может изменить ход переговоров, а может быть, и всей их жизней. – Ваше величество, – сказал Ландо, и его голос пусть и звучал тихо, но отчётливо, – я думаю, нам стоит выслушать детей. И проверить то, что они говорят. Если за моим покушением стоит кто-то из вашего окружения, это не может остаться без последствий. Макс, сидевший рядом с Оскаром, скрестил руки на груди и, глядя на Джорджа, который всё ещё был бледен, буркнул: – Но если окажется, что вы, южане, сами напали на своего принца, чтобы обвинить нас, я лично... – Ты ничего не сделаешь, – перебил его Оскар, даже не повернув головы, и его голос заставил Макса замолчать на полуслове. Король сидел в своём кресле с непроницаемым лицом, медленно обвёл взглядом зал, задерживаясь на каждом лице, и в этом взгляде читалось то, что он не решался произнести вслух: он знал, что его брат способен на многое, но чтобы поверить в его предательство, ему нужно было больше, чем слова двух мальчишек и случайное наблюдение разведчика. – Я разберусь с этим, – сказал он наконец. – Но не сейчас и не здесь. Переговоры продолжаются. Оливер, Кими, Логан, вы останетесь в этом зале до их окончания. Мы поговорим позже. Оливер открыл было рот, чтобы возразить, но Карлос, стоявший за спиной Шарля, посмотрел на него так, что мальчик опустил глаза и сделал шаг назад, к стене, где уже стояли Кими и Логан, и они, прислонившись плечом к плечу, замерли, ожидая, чем закончится этот день, который начался так спокойно, а теперь обернулся для них чем-то, что они не могли предвидеть, но что чувствовали кожей – приближением бури. Шарль объявил перерыв до вечера, и делегации начали расходиться, но мальчишки остались, будучи наказанными, и смотрели, как взрослые покидают зал. Логан переминаясь с ноги на ногу, чувствовал себя лишним. Когда зал почти опустел, Карлос подошёл к Шарлю и, наклонившись к самому его уху, прошептал так, чтобы никто не услышал: – Я говорил тебе. Я говорил, что за твоим братом нужно следить. Ещё полгода назад. Ты не хотел слушать. Шарль, не поворачивая головы, ответил тем же шёпотом, но голос его был глухим и усталым: – Я знаю. Но он моя кровь, Карлос. Как прикажешь мне следить за собственной кровью? – Как король, – ответил Карлос, и в этом ответе не было ни жестокости, ни упрёка, а только та спокойная, твёрдая правда, которую он носил в себе все эти годы. – Ты король прежде всего. И если твоя кровь проливает чужую, ты должен остановить её, даже если она твоя. Помни о том, что сейчас ты в ответе не только за свой народ. Но и за мир во всём мире. Шарль закрыл глаза на секунду, потом открыл их и посмотрел на пустой тронный зал, где ещё минуту назад спорили об этом самом мире, а теперь остались только тени и эхо голосов. – Знаю, – сказал он, – знаю. Он поднялся, опираясь на подлокотник, и, не глядя на Карлоса, добавил: – Сегодня ночью я пойду в это подземелье. И ты пойдёшь со мной. Карлос кивнул, вновь положил руку на эфес меча, и они вышли из зала, оставив детей стоять у стены под надзором стражников. Ночь опустилась на замок тяжёлая и липкая, как смола, в которой тонут мухи, и Зак, крадучись, пробирался в ту часть замка, куда стражники заглядывали раз в час, если вообще заглядывали. Он знал этот путь практически наизусть, потому что ходил им уже трижды с тех пор, как прибыл на остров, и каждый раз сердце колотилось так же сильно, как в первый. Карманы его плаща оттягивал мешочек с золотом, который должен был перекочевать в руки того, кто ждал его в конце пути, но сейчас Зак нёс не плату. Он нёс гнев, обиду и страх, перемешанные в такую горькую смесь, что язык немел от одной мысли о ней. Он свернул за угол, потом ещё за один, прошёл мимо заложенной кирпичом арки и оказался в небольшом закутке, где когда-то, в старые времена, держали запасы угля. Здесь пахло сыростью, мышами и предательством. Артур уже ждал его, прислонившись плечом к стене, и в тусклом свете масляной лампы, которую он принёс с собой, его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня. Зак не стал здороваться. Он подошёл вплотную, почти касаясь носом груди принца, и зашипел, как рассерженный кот: — За что я заплатил вам, принц? За что? Покушение провалилось. Пятеро наёмников, лучших, каких можно было найти за такие деньги, не смогли справиться с одним южанином и каким-то северным герцогом, который, по всем нашим сведениям, должен был оставаться в зале. Я заплатил вам золото, Артур. Настоящее золото, а не медяки, которыми вы привыкли расплачиваться со своими шлюхами. А в ответ – что? Мой принц жив. Ландо жив, чёрт бы его побрал! И он теперь знает, что кто-то хочет его смерти. Он будет осторожнее. В следующий раз подобраться к нему будет в десять раз сложнее. Артур, которого этот поток яда, казалось, даже не коснулся, медленно опустил глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния, ни даже раздражения – только холодная и спокойная усмешка. — Вы глупы, Зак, – сказал он, и его голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал как пощёчина, – вы глупы, если считали, что убить наследного принца южного королевства получится с первого раза. И вы глупы вдвойне, если думали, что я стану рисковать своей шеей ради вашего нетерпения. Зак поперхнулся воздухом, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались злость и унижение. — Что вы сказали? – прошипел он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я не глуп. Я единственный, кто вообще согласился с вами работать. Вы забыли, принц, что без моего золота и нанятых на него людей вы никто? Вы просто второй сын, которому никогда не видать трона. Ваш брат правит, ваш племянник будет править после него, а вы так и останетесь в тени, грызя кости, которые вам бросят со стола. Артур не ответил сразу. Он смотрел на Зака долго, тяжело, с таким выражением, будто решал, стоит ли вообще продолжать разговор с тем, кто посмел повысить на него голос и оскорбить его честь. Потом он выпрямился, отлепившись от стены, и в его фигуре вдруг проступило что-то хищное, опасное, что заставило Зака сделать шаг назад, хотя он тут же одёрнул себя и замер на месте. — Вы правы в одном, – сказал Артур, и его голос стал тише, почти ласковым, отчего Заку стало ещё страшнее. – Без вас я не справлюсь. И без меня не справитесь вы. Поэтому давайте не будем тратить время на выяснение того, кто из нас виноват, а займёмся делом. Ваш принц жив. Мои наёмники мертвы. Но это не значит, что мы проиграли. Это значит, что мы недостаточно хорошо подготовились. Зак, дрожа от злости, постепенно успокаивался, потому что в словах Артура была логика, которую он не мог отрицать, и кивнул. — Что вы предлагаете? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ещё одно покушение? В этот раз его охраняют как зеницу ока. Даниэль не отходит от него ни на шаг, а северный герцог, который, я уверен, что-то замышляет, постоянно кружит рядом, как ястреб над добычей. И, прошу заметить, эта добыча – не южный принц. А мы с вами. — Нет, – ответил Артур, и его губы растянулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. – В этот раз мы не будем нападать на принца. Мы нападём на тех, кто его защищает. Или на то, что он любит больше всего на свете. Зак нахмурился, не понимая. — У принца нет семьи. Отец болен и практически на последней издыхании, мать умерла при родах. Единственные, кто ему дорог – это его свита. Даниэль, Джордж, Алекс, этот мальчишка Кими… — Вот именно, – перебил Артур, и его глаза загорелись огнём, который Зак видел у безумцев и самоубийц. – Мы убьём не принца. Мы убьём кого-то из его свиты. Того, кто действительно ему дорог. Даниэль – слишком крепкий орешек, его не так просто взять. Джордж – окружён шпионами, любое покушение на него раскроют за день. А вот мальчишка... Как его там... Кими? Он новенький, верно? Его никто не охраняет, он бродит по замку в одиночку. И если он умрёт, принц сойдёт с ума от горя. И тогда он сам сделает то, что мы от него хотим. Зак слушал, и по мере того как Артур говорил, его лицо постепенно разглаживалось от напряжения и на нём появлялось то выражение спасение, доступного лишь тогда, когда ты видишь свет в конце туннеля. — Вы предлагаете убить мальчишку? – переспросил он, чтобы убедиться, что правильно понял. – Он постоянно крутится под ногами. — Я предлагаю убить мальчишку, – подтвердил Артур. – Ночью, пока все спят. И сделать так, чтобы все подумали на северян. И тогда Ландо, ослеплённый горем, сам разорвёт мирный договор. А мы будем стоять в стороне и смотреть, как юг и север уничтожают друг друга. Зак помолчал, переваривая услышанное. Потом кивнул, и его рука, до этого сжатая в кулак, расслабилась и легла на мешочек с золотом, висевший на поясе. — У меня есть ещё один наёмник, — добавил Артур, завидев чужой жест, – он ждёт в порту, на корабле. Я придержал его на случай, если что-то пойдёт не так. Видимо, не зря. — Хорошо, — ответил Зак, поправляя воротник камзола. — Пусть он ждёт вашего сигнала. Я узнаю, где будет мальчишка, и пришлю весточку. В этот раз мы не должны ошибиться. – Зак развернулся и, не прощаясь, зашагал прочь, в темноту коридора, где его никто не мог увидеть. Артур остался стоять у стены, глядя ему вслед, и на его лице застыла та холодная, жестокая усмешка, которая появлялась у него всякий раз, когда он думал о том, как скоро его брат, который никогда не воспринимал его всерьёз, будет валяться у его ног и умолять о пощаде.