Овладеть северным волком

Утро первого дня переговоров выдалось пасмурным и тяжёлым, будто само небо над островом, затянутое свинцовыми тучами, предвещало бурю, которая должна была разразиться в тронном зале замка, где уже расставили длинный стол, покрытый белой скатертью, и по обе стороны от него – тяжёлые дубовые кресла для южной и северной делегаций. Шарль, восседавший во главе стола на специально принесённом для этого случая троне, выглядел спокойным и даже слегка скучающим, будто происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Он играл перстнем на пальце, переливавшимся в свете свечей, и время от времени бросал короткие взгляды на двери, ожидая, когда делегации соберутся и можно будет начать. Ландо, вошедший в зал первым занял место по левую руку от Шарля, кивнул королю с той лёгкой, почти небрежной учтивостью, которая была его визитной карточкой, и, опустившись в кресло, принялся разглядывать гобелены на стенах, изображавшие сцены охоты и сражений, в которых он не участвовал и участвовать не собирался. Рядом с ним выстроилась южная свита: Даниэль, скрестивший руки на груди и сканировавший зал взглядом, Джордж, державший перед собой стопку пергаментов и уже открывший было рот, чтобы начать говорить, но вовремя спохватившись, что король ещё не объявил переговоры открытыми, Алекс, нервно переминавшийся с ноги на ногу и то и дело поправлявший знамя, которое он, несмотря на отсутствие в этом необходимости, принёс с собой, Зак, прятавший свою приклеенную улыбку за веером, который он раскрыл, несмотря на прохладу в зале, и Кими, стоявший в самом углу, у колонны, откуда открывался хороший обзор на всех присутствующих. Оскар появился в дверях ровно через минуту после того, как Шарль подал знак начинать, будто он стоял за дверью и ждал этого сигнала, и вошёл в зал, не глядя по сторонам, занял место напротив Ландо, по правую руку от короля. И, опустившись в кресло, положил на стол широкие ладони, покрытые мозолями и шрамами, уставившись прямо перед собой, на южного принца, не моргая и не отводя взгляда. За его спиной, так же, как и у южан, выстроилась северная свита: Макс, Юки, Лиам, Пьер и Логан выглядели гораздо настороженнее по сравнению с южной читой, что могло передать весь характер их народа. За исключением, конечно же, Пьера. Шарль, выждав ровно столько, сколько требовал этикет, поднял руку, и в зале воцарилась тишина, нарушаемая только треском свечей и далёким шумом прибоя, доносившимся сквозь открытые окна. – Лорды, – произнёс он своим бархатистым голосом, – мы собрались здесь, на нейтральной земле, чтобы говорить о мире. Я прошу всех помнить, где мы находимся, и оставить за порогом этого зала старые обиды, счёты и войны. Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто прав, а кто виноват. Мы здесь для того, чтобы понять, как нам жить дальше – вместе или порознь, но без крови. – Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих, и, убедившись, что его слова услышаны, кивнул Джорджу, который, выждав долю секунды, поднялся с места, откашлялся и развернул первый пергамент, на котором были изложены южные предложения по мирному договору. – С позволения вашего величества, – начал Джордж, и его голос разнёсся по залу, заглушая шум прибоя, – южное королевство предлагает следующие условия. Первое: немедленное прекращение всех военных действий на границе. Второе: открытие торговых путей, закрытых пятьдесят лет назад. Третье: обмен пленными, накопленными за последние десять лет. Четвёртое: совместное патрулирование спорных территорий. И пятое – создание нейтральной зоны шириной в десять лиг вдоль всей границы, где ни южные, ни северные войска не будут иметь права находиться. Джордж, закончив перечисление, опустил пергамент и посмотрел на Оскара, ожидая реакции. Герцог, который во время всей этой речи сидел с каменным лицом, не проронив ни слова, выдержал паузу – такую долгую, что Джордж уже открыл рот, чтобы повторить свои слова, – и затем, наконец, произнёс так, что была слышна сплошная издевательская насмешка: – Десять лиг нейтральной зоны. – Он повторил эти слова медленно, будто пробуя их на вкус. – Ваши землемеры, должно быть, очень любят проводить время в поле. Или они думают, что север согласится отдать вам приграничные леса, которые кормят наши семьи уже три поколения? – Он подался вперёд, положив локти на стол, и его глаза впились в Джорджа. – Ваши условия – не мир. Это капитуляция. Вы предлагаете нам уйти со своих земель и смотреть, как ваши купцы, пользуясь «открытыми торговыми путями», скупают наш лес, нашу рыбу, наш камень за бесценок, потому что у нас не будет права голоса на этой самой нейтральной зоне. Джордж, побледневший от такого прямого обвинения, попытался возразить, но Оскар, не давая ему и слова вставить, продолжил, повысив голос ровно настолько, чтобы его было слышно всем присутствующим: – Вы говорите о мире, южане, но ваши слова пахнут войной. Вы хотите забрать у нас всё, что мы имеем, прикрываясь красивыми фразами. И вы думаете, что мы, северяне, настолько глупы или настолько напуганы, что согласимся на это? Ландо, слушавший эту тираду с выражением скучающего любопытства, наконец подал голос: – Герцог, вы так красноречиво защищаете свои леса и свою рыбу, что я почти тронут. – Он улыбнулся той своей улыбкой, которая могла означать всё что угодно, от искренней симпатии до откровенного издевательства. – Но, позвольте спросить, что вы предлагаете взамен? Мы изложили свои условия. Ваша очередь. Или вы приехали на переговоры только для того, чтобы говорить «нет» и пугать нас своим суровым взглядом? Оскар, встретив его взгляд, сузил глаза, и на секунду в зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как пролетает муха, запутавшаяся в бархатных шторах. – Север предлагает, – произнёс Оскар, чеканя каждое слово, – вернуться к границам, существовавшим до последней войны. Никаких нейтральных зон, никаких совместных патрулей, никаких открытых торговых путей. Торговля – через нейтральных посредников, на условиях, которые устроят обе стороны. Обмен пленными – да, но без дополнительных условий. И прекращение военных действий – немедленно, но без уступок территорий. Ландо, услышав это, откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и, глядя на Оскара с таким видом, будто перед ним сидел ребёнок, потребовавший себе луну с неба, покачал головой. – Вы предлагаете нам заморозить конфликт, а не решить его. Вернуться к тому, что уже было – а было, как мы помним, пятьдесят лет крови, слёз и взаимной ненависти. – Он помолчал, давая своим словам осесть, и добавил тише, но от этого не менее весомо: – Я хочу мира, герцог. Настоящего мира. А не перемирия, которое рухнет через год, когда первый же северный барон решит, что южные купцы обманули его на медяк. Шарль, чувствуя, что разговор начинает выходить из берегов, поднял руку и, улыбнувшись той своей улыбкой, которая действовала успокаивающе на самых разгорячённых спорщиков, произнёс: – Лорды, я вижу, что вы оба горите желанием защитить интересы своих королевств. И это похвально. Но, может быть, мы обсудим сначала более мелкие вопросы? Те, по которым можно прийти к согласию быстрее, например, обмен пленными? Это устроит обе стороны, не так ли? Джордж, ухватившись за предложение короля, быстро кивнул и снова развернул свои пергаменты, начиная зачитывать списки пленных, и Ландо, слушая этот монотонный перечень, поймал себя на том, что смотрит не на Джорджа, а на Оскара, который сидел напротив и делал вид, что внимательно слушает, хотя его взгляд, устремлённый куда-то в пространство между ними, говорил о том, что мысли его далеко – возможно, там же, где и мысли Ландо, в той неведомой стране, куда не долетали ни слова дипломатов, ни споры о границах. За всеми разговорами взрослых, Кими, стоявший в углу у колонны, заметил этот взгляд и перевёл свои глаза на северную делегацию, где Оскар сидел неподвижно, как изваяние, и только его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву – нервный жест, который мальчик, привыкший к чтению языка тела, истолковал как напряжение, которое северный герцог пытался скрыть ото всех, но не мог скрыть от самого себя. Кими перевёл взгляд дальше, на северную свиту, и заметил мальчика примерно своего возраста, стоявшего чуть поодаль – бледного, веснушчатого, с рыже-блондинистыми волосами, выбивавшимися из-под шапки, и с таким выражением испуга на лице, будто он впервые в жизни оказался в помещении, где стены не грозят обрушиться. Логан, заметив, что кто-то на него смотрит, поднял глаза, встретился взглядом с Кими и тут же опустил их, покраснев до корней волос – от смущения или от страха, Кими не понял, но запомнил это лицо, потому что в нём, в отличие от лиц других северян, не было ни злобы, ни холода, а была только растерянность. Переговоры тянулись до самого вечера, перетекая от одного вопроса к другому, застревая на мелочах и разбиваясь о принципиальные разногласия всякий раз, когда Ландо и Оскар начинали говорить напрямую, минуя своих советников. Они спорили о пошлинах, о границах, о статусе пленных, о праве купцов пересекать границу без сопровождения, о том, кому принадлежат леса, чьи деревья видны с обеих сторон, и о том, чей флаг должен развеваться на нейтральной полосе, если она всё же будет создана. И каждый раз, когда их взгляды встречались, Ландо чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, а Оскар это замечал. Шарль, исполняя роль арбитра, умело направлял разговор в мирное русло всякий раз, когда принц и герцог начинали переходить на личности, – он напоминал им о нейтральном статусе острова, о цели их пребывания здесь, о том, что за стенами этого зала ждут своих семей пленные, которые не могут вернуться домой, пока два молодых человека, такие разные и такие похожие в своей неуступчивости, не найдут общего языка. И каждый раз, когда он говорил это, Ландо и Оскар замолкали, но ненадолго, потому что их спор был не только о землях и пошлинах – он был о чём-то большем, о том, что они оба не могли выразить словами, но что кипело внутри них, требуя выхода. К концу первого дня переговоров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, напоминавшие цвет крови, Шарль объявил перерыв до утра, и делегации, уставшие, разгорячённые, но не пришедшие ни к какому соглашению, разошлись по своим покоям. Ландо, проходя мимо Оскара в дверях, замедлил шаг, но не остановился, и герцог, проводив его взглядом, сказал тихо, так, чтобы никто не услышал, кроме Макса, стоявшего рядом: – Вынужден признать, что он оказался не таким, каким его представляют остальные. – Кто? – спросил Макс, хотя уже знал ответ. – Принц, – ответил Оскар и, не добавив больше ни слова, вышел из зала.

***

Ночь после первого дня переговоров опустилась на остров тяжело, как мокрое одеяло, которым укрывают раненого, чтобы тот не видел своих ран, луна, скрытая за плотными тучами, не давала света, и только редкие факелы на стенах замка рассеивали тьму, выхватывая из неё то угол колонны, то край каменной лестницы, то чью-то тень, спешившую по своим делам, никого не замечая вокруг. В замке, где ещё пару часов назад гремели споры и звенели голоса, наступила та особая, звенящая тишина, которая бывает только в домах, где слишком много гостей и слишком много тех, кто предпочёл бы не ложиться спать, а бродить по коридорам, размышляя о том, что было сказано за столом переговоров, и о том, что осталось недосказанным. Ландо, не сомкнувший глаз после возвращения в свои покои, стоял у окна, выходившего в сад, и смотрел на тёмные силуэты деревьев, качавшихся под ветром, который принёс с собой запах моря и отдалённую, едва уловимую тревогу, не имевшую пока ни имени, ни лица. Он сбросил парадный камзол ещё час назад, оставшись в одной тонкой рубашке, и теперь, прислонившись плечом к холодному каменному простенку, перебирал в голове события прошедшего дня – лица, взгляды, фразы, брошенные вскользь, но почему-то застрявшие в памяти, как занозы, которые не видно, но которые чувствуешь при каждом движении. Особенно – один взгляд. Тот самый, который скрестился с его собственным над столом переговоров, когда они спорили о нейтральной зоне, и в этом взгляде, колючем и холодном, вдруг промелькнуло что-то живое, настоящее, то, что Оскар, вероятно, сам в себе ненавидел, но не мог спрятать, потому что слова, сказанные в пылу спора, всегда обнажают душу больше, чем самые откровенные признания, сказанные в тишине. Он думал об Оскаре – впервые в жизни не как о политическом противнике, чьи земли следовало знать, чьи войска следовало учитывать, чьи слабости следовало изучать, а как о человеке, который сидел напротив за столом и смотрел на него так, будто пытался прочесть что-то, скрытое за маской легкомысленного весельчака, которую Ландо носил так долго, что уже и сам не помнил, есть ли под ней хоть что-то настоящее. И это пугало его сильнее, чем любой прямой вызов или откровенная угроза. Воспоминания о том, как он впервые услышал имя Оскара, пришли неожиданно, вынырнув из глубины памяти, где они лежали, припорошённые пылью прожитых лет, но не утратившие своей остроты. Ему было тогда пятнадцать, и он сидел в тронном зале своего отца, когда северный купец, рискнувший пересечь границу ради торговли шерстью, рассказывал о том, что творится за горами, отделявшими юг от севера. «Старый герцог умер, – говорил купец, теребя край шапки и не смея поднять глаза на южного короля. – Говорят, его сын – мальчик, которому только что исполнилось четырнадцать, – уже взял меч в руки и поклялся, что не снимет его, пока не отомстит за отца. Он северный волчонок, ваше величество. Его боятся даже свои». Ландо тогда усмехнулся – что может сделать четырнадцатилетний мальчишка, пусть даже с мечом в руках, против армий юга, против его отца, против той силы, которую копили десятилетиями? Он не придал значения этим словам, но имя запомнил – Оскар Пиастри, – и потом, в последующие годы, оно всплывало в донесениях разведки всё чаще и чаще: герцог отстоял северную границу от набегов кочевников, герцог подавил мятеж баронов, герцог отказался от выгодного брачного союза, потому что «не желает делить постель с южанкой». Последнее особенно разозлило Ландо, хотя он сам не мог объяснить, почему ему так важно, с кем спит северный герцог и кого он презирает больше – всех южан или только тех, кто носит корону. Только после, уже став наследным принцем и получив доступ к секретным донесениям, которые раньше проходили мимо него, Ландо узнал больше: Оскар не просто воин, он стратег. Он не поднимает меч без причины, но если поднимает, то не опускает, пока враг не повержен. Говорили, что в восемнадцать лет он собственноручно казнил человека, который предал его отца, на площади перед всем городом, одним ударом меча, после чего бросил клинок в толпу и сказал: «Пусть каждый, кто подумает о предательстве, вспомнит этот звук». Ландо, читая эти строки при свете свечи в своей спальне, почувствовал тогда странную смесь отвращения и восхищения: отвращения к жестокости, восхищения перед силой, которой он сам, избалованный и защищённый, не обладал. И вот теперь этот человек сидел напротив него за столом в замке на территории ни одного из них, спорил с ним о границах и пошлинах, и Ландо, глядя на него, не мог отделаться от мысли, что купец, донесения и легенды, ходившие о северном герцоге, были лишь бледной тенью того, что он видел сейчас собственными глазами. Оскар не казался ему ни монстром, ни зверем, каким его рисовали северные россказни. Он был просто человеком – уставшим, напряжённым, загнанным в угол обстоятельствами, которые он не выбирал, но которые принял, потому что так велел долг. – Ты слишком громко думаешь, – раздался голос у двери, и Ландо, обернувшись, увидел Даниэля, который, прислонившись к косяку, сжимал в руке кубок с недопитым вином, а второй рукой почёсывал затылок, разгоняя остатки сна. – Хочешь совет, принц? Не смотри на него так, будто хочешь прикончить. И не смотри так, будто хочешь… ну, ты понял. Глаза… они предательски выдают мысли. – Я вообще ни на кого не смотрю, – ответил Ландо, отворачиваясь обратно к окну, хотя его голос, чуть более резкий, чем обычно, говорил об обратном. – Иди спать, Даниэль. Завтра будет долгий день. – А сегодня – длинная ночь, – вздохнул телохранитель, но послушно скрылся за дверью, оставив принца одного с его мыслями, которые, подобно ночным бабочкам, бились о стёкла, не находя выхода. А в другом крыле замка, где тишина казалась ещё более плотной, потому что её не нарушали даже шаги слуг, бродивших по коридорам, сидел у камина Оскар и думал о том же – о человеке, который несколько часов назад сидел напротив него за столом и улыбался той своей насмешливой, невесомой улыбкой, которая застревала под кожей, и ее нельзя было вытащить, не поранившись. Оскар, подбросив в огонь сухую ветку, которая вспыхнула, обдав его лицо теплом, позволил себе то, что не позволял никогда – он закрыл глаза и попытался вспомнить, когда впервые услышал о южном принце, которого сегодня видел вживую, чьё лицо, склонившееся над пергаментами, чья улыбка, которой он отвечал на его, Оскара, грубость, и чей голос, насмешливый и в то же время острый, как бритва, заставили его почувствовать нечто, похожее на… нет, он не знал, на что это было похоже, и предпочёл бы не знать. Это было шесть лет назад, когда он, только что принявший титул после смерти отца, впервые столкнулся с южной дипломатией в лице посланника, прибывшего на север с предложением о перемирии. «Ваш отец не доверял югу, – говорил тогда посланник, маленький, юркий человечек с масляными глазами и ещё более масляной улыбкой, – но, возможно, вы, герцог, будете более… открыты для диалога? Наш принц очень заинтересован в мире. Говорят, он читает книги о северных обычаях». Оскар тогда ответил отказом – не потому, что не хотел мира, а потому, что не доверял югу, который убил его отца, и не верил, что принц, о котором ходили слухи как о легкомысленном весельчаке, проводящем время в турнирах и охоте, способен на что-то серьёзное. Потом, год за годом, имя Ландо Норриса всплывало в донесениях северных лазутчиков и всегда в одном и том же контексте: принц устроил очередной праздник, принц потратил казну на новый выезд, принц рассмешил посла соседнего королевства неуместной шуткой, принц, принц, принц. Оскар, читая эти строки, чувствовал лишь презрение – как можно уважать того, кто не знает цены словам, кто не понимает, что такое долг, кто не нёс на своих плечах тяжесть короны, ещё не надев её? И когда ему сказали, что на переговоры на нейтральный остров прибудет сам Ландо, Оскар уже знал, что увидит перед собой надутого павлина в расшитом золотом камзоле, с пустыми глазами и ещё более пустыми обещаниями. Но сегодня, когда южанин занял место напротив, Оскар почувствовал нечто, что не вписывалось в его ожидания. Да, принц был красив – эту правду не мог отрицать даже самый закоренелый ненавистник юга – но в его глазах, когда он возражал Оскару, спорил с ним, улыбался его грубостям, был живой, острый ум, который, казалось, показывать не любили. И когда Ландо, отвечая на его обвинения в жадности, произнёс те слова о северных волках, не спускающих глаз с добычи, Оскар поймал себя на мысли, что ему… интересно. Впервые за многие годы ему было интересно, что скрывается за маской этого южанина, почему он, вместо того чтобы оскорбиться, парировал, и почему эта его манера – спорить с лёгкой, почти небрежной улыбкой, как будто весь этот разговор был для него игрой, – задела что-то внутри, там, где он привык чувствовать только холод. – Ты ещё не лёг? – голос Макса, хриплый ото сна, заставил Оскара открыть глаза и увидеть своего телохранителя, который стоял в дверях, протирая лицо ладонями и смотрел на него с тревогой, которую не мог скрыть. – Завтра тяжёлый день, Оскар. Южане будут давить на нас, требовать уступок. Тебе нужны силы. – Я знаю, – ответил Оскар, не поднимаясь со стула. – Иди спать, Макс. Я скоро. – Ты говоришь это уже третий час, – проворчал он, но не стал настаивать – он знал своего герцога лучше, чем кто-либо, и понимал, что когда Оскар замыкается в себе, его невозможно вытащить наружу ни уговорами, ни угрозами. Пиастри остался один, уставившись в потухающий огонь, и думал о том, что завтра, когда он снова увидит южного принца, ему придётся смотреть на него так же холодно, говорить так же грубо и делать вид, что между ними ничего не произошло. Но что-то уже произошло, хотя он не мог объяснить, что именно: нечто более тонкое и неуловимое, чем обмен парой взглядов и слов, похожее на тот момент, когда лёд на реке начинает трещать, предвещая весну, и ты стоишь на берегу и знаешь, что если сделаешь шаг, то провалишься, но стоять на месте уже не можешь, потому что лёд трещит под ногами, и у тебя нет выбора, кроме как идти вперёд или утонуть.

***

На второй день переговоры пошли тяжелее – стороны уже обозначили свои позиции, и теперь началась та вязкая, утомительная работа, когда каждый пункт обсуждался по нескольку часов, когда Джордж, не выдержав, вскакивал с места и начинал сыпать цифрами и фактами, доказывая, что северные требования невыполнимы, а Макс, в свою очередь, стучал кулаком по столу и кричал, что южане хотят обобрать север до нитки, и только Шарль, сохранявший ледяное спокойствие, умел останавливать эти вспышки, переводя разговор в более мирное русло и предлагая компромиссы, которые, впрочем, никого не устраивали, но хотя бы давали возможность продолжать диалог. Ландо и Оскар в эти дни почти не разговаривали напрямую – они предпочитали говорить через советников, через Шарля, через бумаги, которые передавали друг другу с вежливостью, граничащей с отвращением. Но их взгляды встречались всё чаще, и каждый раз Ландо чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, а Оскар замечал, как его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно оказывались в кулаке. На третий день, когда солнце, выглянувшее из-за туч, залило зал переговоров теплым золотистым светом, Шарль предложил сделать перерыв и прогуляться по саду, чтобы освежить головы и, возможно, взглянуть на проблемы под другим углом. Делегации разошлись: кто-то остался в зале, кто-то отправился в свои покои, а Ландо, которому надоела духота и бесконечные споры, вышел в сад, надеясь, что холодный морской ветер выдует из головы всё лишнее – мысли об Оскаре, воспоминания о прошлом и ту смутную, тянущую боль в груди, которая появилась неизвестно когда и не проходила, сколько он ни пытался её игнорировать. В саду, где деревья, посаженные ещё прежними хозяевами острова, росли так густо, что их ветви сплетались в плотный шатёр, сквозь который пробивался только слабый свет, Ландо, идя по гравийной дорожке, хрустевшей под его сапогами, не сразу заметил, что у старого фонтана, давно не работавшего и заросшего мхом, стоит кто-то ещё – высокий и прямой, застывший в неподвижности, словно статуя. Снова. Оскар, потому что это был именно он, даже не обернулся, когда шаги принца зашуршали по гравию. Он продолжал смотреть на тёмную воду, застоявшуюся в чаше фонтана, и его лицо, освещённое слабым отблеском солнца, выглянувшего из-за облаков, казалось вырезанным из мрамора. Но Ландо, уже научившийся различать оттенки этого непроницаемого выражения, заметил, что плечи Оскара чуть расслаблены – настолько, насколько может расслабить плечи человек, который не ожидает нападения, потому что устал быть настороже. – Ты следишь за мной, герцог? – спросил Ландо, стараясь, чтобы его голос звучал легкомысленно, как и подобает “южному принцу”, но в тишине сада эта легкомысленность прозвучала так фальшиво, что он и сам это услышал. Оскар, наконец повернув голову, посмотрел на него тем же холодным взглядом, что и в зале переговоров, но в этом взгляде, если присмотреться, не было уже той отстранённости, которая превращала Ландо в пустое место. Теперь в нём читалось что-то иное. – Не будь смешным, – ответил Оскар, и его голос, низкий и ровный, разбивался о тишину сада, как камень о воду. – Я не слежу за теми, кто не представляет угрозы. А ты, принц, угрозы не представляешь. Ландо, сделав несколько шагов вперёд, остановился на расстоянии вытянутой руки и, глядя на воду в фонтане, на отражение солнца, дробившееся на мелкие кусочки, сказал, впервые за все дни убрав из голоса привычную насмешку: – Я знаю, что ты думаешь. Все вы, северяне, думаете одно и то же: южане – лживые павлины. Тем более их принц. – Он помолчал. – Но я правда хочу мира. Не потому, что боюсь войны. А потому, что война – это ужасно. Оскар, слушавший его с тем же бесстрастным выражением, отвернулся обратно к фонтану и произнёс тихо: – Слова ничего не стоят, принц. Я слышал их слишком много. – Его пальцы, лежавшие на каменном бортике, чуть сжались. – Разве какой-то вес имеют твои слова? Ландо шагнул ближе, оказываясь почти вплотную, и, глядя Оскару в лицо, спросил: – А что стоит твоё? Ты ведь приехал на переговоры не для того, чтобы говорить о мире. Зачем ты здесь, герцог? Оскар, встретившись с ним взглядом, ответил не сразу. Пауза затянулась, и Ландо уже подумал, что ответа не будет, но герцог, чуть склонив голову, сказал: – За тем же, что и ты. У моего отца не получилось. Может, у меня получится. Ландо не знал, что ответить на это. Он стоял, слушая, как ветер шевелит листву, и чувствовал, как между ними – двумя врагами, стоявшими у старого фонтана в саду королевства, которое для них было единственным местом, не приходившееся полем боя, – пролегает нечто, чему он пока не мог найти названия. – Постарайся не оказаться на острие чьего-нибудь кинжала, – сказал Пиастри вдруг, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на просьбу. – Кажется, из нас двоих именно ты в большей опасности и вероятности оказаться проткнутым насквозь, – ответил принц, не узнавая собственного голоса. Оскар, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл в темноту сада. Ландо же уходить не спешил: остался стоять у фонтана, глядя на воду, которая уже успокоилась и снова отражала солнце.

***

На пятый день всё пошло не так. Утро началось как обычно – с напряжённого завтрака, за которым никто не проронил ни слова, и с церемониального шествия в зал переговоров, где делегации заняли свои места, обменявшись привычными колкостями и холодными взглядами. Ближе к обеду Ландо, уставший от бесконечных споров о пошлинах, границах и статусе военнопленных, вышел в коридор, чтобы отдать распоряжение Даниэлю, который должен был проверить, не прибыли ли свежие донесения из южной столицы, – ему хотелось хотя бы на несколько минут отвлечься от давящей атмосферы зала, где каждый взгляд казался брошенным вызовом, а каждое слово – замаскированным ударом. Он не услышал шагов за спиной. Только когда что-то холодное и острое полоснуло его по боку, раздирая ткань рубашки и кожу под ней, Ландо понял, что произошло что-то ужасное – то, чего не должно было случиться на нейтральной земле, под защитой короля Леклера, в нескольких шагах от собственной свиты. Он обернулся и увидел их – пятерых мужчин в тёмных плащах без опознавательных знаков, с мечами и лицами, скрытыми капюшонами, которые двигались молча и слаженно, как свора, загнавшая добычу в угол. Умирать не хотелось, но то распространяющееся по телу чувство, будто утекает что-то важное, казалось неизбежным. Адреналин бил по вискам, нужно было срочно что-то сделать, но то отчаяние, приходящее от осознания, что он не успеет добежать до дверей зала, не сможет позвать Даниэля, который должен был быть поблизости, даже кинжал, который висел у него на поясе, казался бесполезной игрушкой против пяти занесённых над ним клинков, душило. Он не знал, кто эти люди. Не знал, кто их послал. Не знал, сколько им заплатили и чей приказ они выполняют. В голове пронеслась только одна мысль, не оставляющая места для сомнений: сейчас его убьют, и он даже не узнает, чья рука нанесла последний удар. Удар, который должен был стать смертельным, не состоялся. Кажется, все благодаря лишь единственному неосознанному крику, который удалось издать только из-за неожиданности. Кто-то – нет, не Даниэль, который только сейчас, услышав крик, где-то затопал по каменному коридору, – вылетел из-за угла с мечом и с растрёпанными волосами. Он не подавал никаких предупреждающих знаков, просто начал убивать, двигаясь так быстро, что его рука с мечом превращалась в размытое пятно, а клинок, сверкая на свету, оставлял за собой кровавый след. Первый наёмник, занёсший меч для удара, даже не понял, что произошло: рука Оскара, описавшая короткую, почти ленивую дугу, отделила кисть от запястья так чисто, что лезвие, не встретив сопротивления, просвистело в воздухе, оставляя за собой кровавый росчерк, а пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять, вместе с мечом упали на каменный пол с глухим, тошнотворным стуком, и только секундой позже наёмник, осознав, что случилось, издал такой пронзительный, полный нечеловеческой боли крик, что у Ландо, даже сквозь шум в голове и перед глазами, заложило уши; наёмник рухнул на колени, прижимая к груди культю, из которой хлестала тёмная, горячая кровь, заливавшая его плащ и каменные плиты, превращая серый камень в липкое, скользкое месиво. Второй, увидев гибель товарища, попытался ударить Оскара в спину, пользуясь тем, что тот, казалось, полностью сосредоточился на первом противнике, но это только так виделось, потому что герцог, даже не оборачиваясь, сделал шаг в сторону, и клинок наёмника, описав бесполезную ось, разрубил воздух там, где только что была спина северного герцога, а сам Оскар, уже развернувшись и вкладывая в движение всю силу, накопленную за долгие годы сражений, вонзил свой меч в живот атакующего с такой силой, что остриё вышло из спины, пробив позвоночник, и наёмник, выпучив глаза, раскрыв рот в беззвучном крике, медленно, словно не желая расставаться с жизнью, которая утекала из него вместе с кровью, заливавшей его кишки, сполз по стене, оставляя на ней влажный, блестящий след, похожий на дорожку, которую оставляет улитка, ползущая по стеклу. Третий, самый быстрый и, видимо, самый опытный из всей пятёрки, успел парировать – его клинок встретился с клинком Оскара в ослепительной вспышке искр, разлетевшихся в разные стороны, но Пиастри, не тратя времени на фехтовальные финты и изящные выпады, которым обучают в южных академиях, просто перерубил меч наёмника пополам мощным, грубым ударом, вложив в него всю свою злость, всю ярость и ту неведомую силу, которая поднимается в человеке, когда он защищает не себя, а кого-то кто… Обломок клинка, звякнув, отскочил в сторону и замер на полу, сверкнув в луче света последний раз, а Оскар, не давая противнику опомниться, вторым ударом – коротким, точным, как укол иглы, – рассёк ему горло, и наёмник, схватившись за шею обеими руками, пытаясь зажать рану, из которой кровь била пульсирующей струёй, сделал два шага назад, споткнулся о тело своего же товарища и рухнул на спину, глядя в потолок пустыми, уже ничего не видящими глазами, в которых угасал свет быстрее, чем гаснут свечи на сквозняке. Ландо, не теряя времени даром, выхватил кинжал и, превозмогая боль в боку, ударил четвёртого в шею, в то самое место, где пульсировала сонная артерия. Тёплая кровь брызнула ему на лицо и на рубашку, но он не успел испугаться, потому что Оскар, – уже прикончивший пятого, который понял, что дело провалено и бросил меч и кинулся к окну, но герцог, сделав один точный бросок, метнул свой меч, и клинок, вонзившись наёмнику в спину, пригвоздил его к оконному проёму, – оказался рядом, прикрывая его спину своей. В коридоре, залитом кровью, воцарилась тишина. Оскар, повернувшись к Ландо, посмотрел на его бок, где ткань рубашки пропиталась кровью, и, не говоря ни слова, шагнул вперёд, разрывая свою рубашку на полосы. – Сядь, – сказал он таким голосом, будто только что ничего особенного не произошло: он даже не запыхался, на лице не выступила испарина, и это поражало. – И не двигайся. Ландо, чувствуя, как ноги становятся ватными, опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и, глядя, как Оскар перевязывает его, заговорил, кривя губы в слабой усмешке: – Ты пришёл спасти меня, герцог? Или просто хотел убедиться, что я умру не от твоей руки? Он, даже не поднимая глаз, затянул узел так сильно, что Ландо зашипел, и только после этого ответил: – Ты кричал как раненый олень. Весь замок слышал. – Пауза. – И потом, если ты умрёшь здесь, южане решат, что это сделали мы. Мне не нужна война из-за твоей глупости. Ландо, чувствуя, как от прикосновения холодных пальцев Оскара к его разгорячённой коже по телу пробегает дрожь, посмотрел на него в упор и сказал так тихо, что слова едва можно было разобрать: – Неужели великий герцог захотел спасти безнадёжного принца? Ах, слава политике – если бы не она, был бы я мёртв. – Он силился улыбнуться, но силы медленно и верно покидали его, из-за чего из-за каждого слова дыхание сбивалось. Оскар, наконец подняв глаза, встретил его взгляд и в нём, холодном и непроницаемом, Ландо вдруг увидел нечто, что заставило его сердце пропустить удар. Этому не нашлось никакого пояснения или даже намёка. Только то колючее и редкое, что хотелось молча принять. – Не задавай глупых вопросов и не дерзи, принц, – он ответил, резко отстраняясь. Протянул руку, помогая Ландо подняться, и, когда тот, опираясь на его плечо, встал, их лица снова оказались слишком близко. – Это подстава, – сказал Оскар, отводя взгляд первым. – Наёмники не из севера. Их послал кто-то, кто хочет стравить наши королевства. Ландо кивнул, провёл ладонью по лицу, стирая чужую кровь, и ответил, глядя на разбросанные по полу тела: – Значит, кто-то в этом замке хочет, чтобы мы перессорились. Вопрос – кто. Оскар, обведя взглядом коридор, вытер свой меч о плащ убитого и, не оборачиваясь, произнёс: – Скажи своему телохранителю, чтобы спал чутче. В следующий раз я могу не успеть. И ушел, оставив Ландо одного среди мёртвых, с перевязанным боком, с бьющимся в висках пульсом и с таким количеством вопросов, что голова шла кругом. Например, с вопросом о том, что даже в теории северный волк был готов снова спасти его. Шум битвы поднял все крыло замка, но никто не осмелился присоединиться или выглянуть из своих мест, пока этот шум не прекратится. Все наверняка подумали, что юг и север наконец-то сошлись в бое на клинках, перед этим либо не поделив земли, либо не согласовав очередной пункт мирного договора. Норрис стоял в коридоре, стараясь не обращать внимание на то, как каменный пол постепенно заполнялся кровью. Нужно было сделать шаг вперёд, выйти хотя бы навстречу к Даниэлю, но сил не было. Он привалился к первому же углу, сползая по стене вниз, и закрыл глаза, слушая, как сердце стучит где-то в горле, как кровь шумит в ушах и как где-то далеко, в конце коридора, раздаются торопливые шаги, приближающиеся с каждым мгновением. Даниэль, выбежавший из-за угла, застал Ландо сидящим на полу – бледного, перевязанного полосами грубой северной ткани, с рубашкой, превратившейся в окровавленное тряпьё, и с таким выражением лица, которое телохранитель, знавший принца с детства, видел всего несколько раз в жизни и каждый раз боялся этого взгляда больше, чем любой угрозы. – Кто? – спросил Даниэль, опуская меч, который вдруг показался ему бесполезным, потому что он снова не успел, снова оказался не рядом, когда его принц нуждался в защите. – Не знаю, – ответил Ландо, глядя в стену пустыми, ничего не видящими глазами, потому что перед его мысленным взором всё ещё стояло лицо Оскара – сосредоточенное, с плотно сжатыми губами, с тем странным, неуловимым выражением, которое он не мог расшифровать и которое мучило его сильнее, чем боль в боку. – Но тот, кто меня спас… Он замолчал, не называя имени, потому что не был уверен, что сможет произнести его вслух, не выдав того, что творилось у него внутри, – этой странной, пугающей, не имеющей никакого смысла благодарности, которая смешивалась с чем-то ещё, чему он пока не решался дать имя. Даниэль, опустившийся рядом с ним на корточки и осматривавший повязку – грубую, но надёжную, наложенную рукой, привыкшей иметь дело с ранами, – понял всё и без слов. Слишком очевидно по характеру работы, по тому, как затянуты узлы, по ткани, из которой были сделаны полосы. – Это ничего не меняет, – сказал Даниэль после долгой паузы, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы помочь Ландо встать. – Даже если он спас тебя сегодня, завтра он может оказаться по ту сторону меча. Враг – он и есть враг, Ландо. Не забывай об этом. – Может быть, – ответил Ландо, опираясь на плечо телохранителя и с трудом поднимаясь, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против движения, – но его голос звучал не так, как обычно, когда он соглашался с Даниэлем, чтобы закрыть неприятный разговор; в нём была та странная, задумчивая нотка, которая заставила телохранителя, знавшего принца лучше, чем кто-либо, насторожиться. В этот же момент из дверей зала переговоров показались другие – Джордж, уже отдававший распоряжения слугам, и следом за ним – Карлос, лицо которого выглядело слишком сосредоточенным и спокойным. Он, оценив обстановку одним быстрым взглядом – тела на полу, лужи крови, перевязанный бок Ландо, – подошёл ближе и, убедившись, что принц жив и может стоять на ногах, повернулся к Даниэлю: – Отведи его в покои. Я сейчас пришлю лекаря. И никого не впускай, кроме меня и короля. – Король уже здесь, – раздался голос из-за его спины, и Шарль, который, оказывается, тоже вышел из зала и стоял в проходе, наблюдая за происходящим с тем выражением лица, которое можно было принять за спокойствие, если бы не его глаза – в них горел такой яростный огонь, что любой, кто знал короля, понял бы: Шарль Леклер в ярости, и эта ярость тем страшнее, чем тише он говорит. Леклер подошёл к Ландо, склонил голову, рассматривая повязку, и, убедившись, что кровь остановлена, выпрямился и произнёс тихо: – Вы знаете, кто это сделал, принц? Может быть, вы узнали кого-то из них? Ландо покачал головой. В нем не было сил на развёрнутые ответы. – Нет. – Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил: – Но меня спас Оскар. Если бы не он, я был бы мёртв. Шарль, услышав это, медленно кивнул, и его лицо, освещённое факелами, отражавшимися от каменных стен, приобрело то выражение, которое Карлос видел только в самые опасные моменты их совместной жизни – выражение охотника, взявшего след. – Хорошо. Мы возьмём это во внимание. – Он повернулся к Карлосу, положил руку ему на плечо – жест, который у них означал одновременно и приказ, и просьбу о поддержке – и добавил: – Усиль охрану. Для всех: южан, северян, наших. И проследи, чтобы ни один слуга не покидал замок до моего особого распоряжения. Кто-то впустил наёмников в замок. И я намерен выяснить, кто. Карлос, кивнув, начал раздавать указания: кого послать за лекарем, кого – обыскать замок, кого – допросить слуг, видевших что-то подозрительное. Даниэль, бережно поддерживая Ландо под руку, повёл его в сторону покоев, сопровождаемый Алексом и Джорджем, который уже на ходу диктовал приказ об усилении охраны южного крыла. А Оскар, вернувшись в свои покои, сел у окна, положив меч, который ещё не остыл после боя, на лезвии которого ещё не засохла кровь, на колени и смотрел на запад, где небо, освобождаясь от дневного света, начинало темнеть, обещая новый день, который, он знал, будет не легче предыдущего. Макс, вернувшийся в покои за ним, сел напротив, молчал и ждал объяснений, которые не приходили, потому что Оскар сам не знал, как объяснить то, что он сделал, – и, главное, почему. – Он был один, – наконец сказал Оскар, глядя не на Макса, а куда-то вдаль, за окно, где море встречалось с небом и где не было ни юга, ни севера, а была только бесконечная, холодная вода, не знавшая границ, придуманных людьми. – Пятеро против одного. Я не мог пройти мимо. – Ты мог. Мы услышали этот крик одновременно, сидя в одном зале.– ответил Макс, и в его голосе, обычно таком грубом и прямолинейном, звучала боль, которую он не мог скрыть, потому что видел, как его друг, его герцог, человек, которого он знал с детства, делает что-то, что не вписывается ни в какие стратегии, ни в какие политические расчёты. Делает что-то просто потому, что не мог иначе. – Ты не должен был. Он южанин, Оскар. Враг. Если бы он умер здесь, никто бы не подумал, что это сделал ты. Мы могли бы свалить всё на нейтральных. Тем более все видели тебя. Это было бы выгодно. Оскар, повернув голову, посмотрел на Макса – долго, тяжело, так, как смотрят на человека, который задал вопрос, ответ на который может разрушить всё, во что они оба верили всю свою жизнь, но уклониться от этого вопроса уже нельзя, потому что он повис в воздухе и требует ответа. – Может быть, – сказал он, и в этом «может быть» было столько невысказанного, столько сомнения, той внутренней борьбы, которую он вёл с самим собой сейчас и будет вести ещё долго, что Макс, не привыкший к такому тону от своего герцога, опустил глаза первым и больше не задавал вопросов. Закат, который заливал каждую комнату замка, окутывал этот день, пропитанный кровью, неприятным и отчаянным, ещё держа их в своих цепких объятиях всех. Чья кровь будет следующей – никто не знал. Но все догадывались, что следующая капля упадёт очень скоро.