A Moment in Time

Глава 8: Безумие! Безумие!

Прошел почти месяц после поцелуя, и Миранда не подавала никаких признаков ни прощения, ни забвения. Возможно, её впечатлил подвиг Андреа в виде добычи невозможной рукописи, но она и это скрывала. Как ни удивительно, Андреа не подвергалась худшему обращению, чем обычный сотрудник Runway. Более того, Миранда по-прежнему относилась к ней, пожалуй, даже лучше. Возможно, она поняла, что Андреа выдержит всё, что на неё ни обрушат, и любые дальнейшие попытки мести бесполезны. Поэтому она вообще перестала что-либо бросать в её сторону, сведя взаимодействие к минимуму. Поручения были делегированы Эмили, чьей новой дополнительной задачей стало нетерпеливо передавать их Андреа. Андреа рассмеялась бы этим детским выходкам, если бы находила хоть какую-то часть этой ситуации забавной. Но она скрывала своё мнение по этому поводу так же хорошо, как Миранда умела поручать в воздухе задачи, которые нужно было выполнить, полагаясь, что Эмили передаст их дальше. Андреа не раз слышала, как Эмили сплетничала со своими подругами по работе, вслух недоумевая, почему Миранда просто не уволит её. Андреа задавалась тем же вопросом. Что касается самой Андреа, она давно перестала притворяться, что может уйти с этой работы в мгновение ока, потому что уйти из Runway означало снова потерять Мириам. Андреа перестала быть религиозной где-то в начале 1950-х, но если некая сила, превосходящая их с Мирандой, вопреки всему, смогла снова свести их вместе после стольких лет, то кто она такая, чтобы отвернуться от этого? Итак, она терпела молчаливое обращение, перепады настроения Эмили и то, что пальто и сумки снова бросали на её стол, чтобы она их вешала, вместо Эмили, которая, казалось, была довольна этим единственным изменением. У каждого в Runway была своя цель, как быстро усвоила Андреа. Люди были там, чтобы преуспеть, даже если для достижения своих целей приходилось вредить другим. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Эмили упивалась падением Андреа и её возвращением на законное место так называемой «любимой ассистентки», будто это было соревнование. А затем были те страшные, неизбежные моменты, когда Андреа и Миранда оставались наедине и вынуждены были делить одно пространство когда Эмили не было рядом или когда Андреа приносила латте Миранде. Эти моменты всегда были напряжёнными и натянутыми, полными всех невысказанных слов, накопившихся за месяц. Поездки в машине были самыми худшими, и Андреа знала: если бы Миранда могла отправлять её отдельно, чтобы она прибывала к месту встречи, она бы так и делала. Но она по-прежнему оставалась профессионалом в своем деле и ставила интересы журнала выше собственного комфорта. Проблема с нью-йоркскими пробками заключалась в том, что они позволяли ей выпалить свой список требований только в первые пять минут поездки, а остаток медленного пути до офиса или обратно заполнялся громкой тишиной, поджатыми губами и головой, отвернутой от Андреа так упорно, что оставалось только удивляться, как она не растянула себе шею. Во время вечерних визитов в таунхаус, когда она оставляла «Книгу» и химчистку, Андреа чувствовала Миранду так же остро, как если бы та сама открыла ей дверь. Конечно, она никогда не появлялась, но Андреа всё равно ощущала её: знакомый аромат, оставшийся после неё, личную нотку в декоре, призрачное присутствие в каждом углу, будто она только и ждала подходящего момента, чтобы выйти. Для любого другого этот большой дом показался бы холодным и безличным. Андреа видела в нём все мечты, которые молодая девушка в парижской студии так усердно стремилась осуществить. Она наконец добилась успеха, как всегда и знала, что добьётся. И Мириам Принчек, оставаясь Мириам Принчек, не видела смысла это скрывать. Но при всём модернизме, сияющем с полированных стен и мебели Runway, в своём личном пространстве Миранда питала пристрастие к ностальгии. Найджел был прав. Дизайн её дома сочетал элементы из множества разных эпох: от картины Джоан Митчелл 1989 года в прихожей до индустриальных светильников 1930-х годов в дальнем конце коридора, над кухонным островком: смесь стульев 1940-х и 1960-х годов, мирно сосуществующих с новейшими дизайнами Pucci и Diamond Baratta и все они каким-то образом дополняли друг друга. Для Андреа это было словно прогулка по переулкам памяти, напоминание о тех разных жизнях, которые она уже прожила. — Как тебя зовут? — её застал врасплох маленький голос, когда она вышла из шкафа и столкнулась лицом к лицу с невысокой рыжеволосой девочкой. — О, здравствуй, — поприветствовала она её, кладя «Книгу» на предназначенный для неё столик у двери. — Твоя мама знает, что ты не спишь? Сейчас очень поздно. — Ты не хочешь называть мне своё имя? — девочка искусно уклонилась от вопроса, насмешливо приподняв бровь, что очень напоминало её мать. Более того, чем дольше Андреа вглядывалась в её лицо, тем больше она видела в нём Мириам: выступающие скулы, лукавый оттенок улыбки, глаза, которые в одно мгновение казались прозрачно-голубыми, а в следующее — поразительно зелёными. Это заставило что-то внутри живота Андреа сжаться в кулак. — Меня зовут Элис, — ответила она. — А тебя? — Кэролайн, — плавно сказала девочка, но её улыбка стала шире, а плечи расправились с чувством самодовольства. Андреа узнала в ней ту самую близняшку, которая в её первый вечер в этом доме взяла инициативу на себя, пытаясь её разыграть — явно более озорная из двух. Она сдержала собственную улыбку, но, прежде чем успела ответить, её допросчик перешла к следующему озадачивающему вопросу: — Ты замужем? — Нет, — добродушно ответила она. — А ты? — Нет... — Кэролайн нахмурилась, глядя на неё снизу вверх. — Как ты думаешь, сколько мне лет? — Что ж, внешность бывает обманчива. — Сколько тебе лет? — потребовала она. — Мне двадцать три. — Это ненамного старше меня, — уверенно сказала она, будто само это умозаключение свидетельствовало о её великой мудрости и зрелости. — Мне почти двенадцать. — Да, — согласилась Андреа, — ненамного старше. — Тебе нравится быть ассистенткой моей мамы? Андреа подумала, как лучше ответить, и остановилась на дипломатичном и достаточно честном варианте: — Я нахожу это очень сложным. Она не была готова к следующему вопросу Кэролайн: — Значит, ты не считаешь её стервой? — Где ты услышала это слово? — спросила она мгновенно, ее глаза широко раскрылись от возмущения. — Девочкам твоего возраста не следует использовать такие выражения. — Но так её все называют, — Кэролайн пожала плечами, словно это было настолько обыденным явлением, что уже не шокировало. Лицо Андреа смягчилось. — Ну, а ты считаешь, что это правда? — Нет, — ответила Кэролайн, и Андреа с облегчением увидела, что ответ пришёл естественно. — Она моя мама. — Значит, это всё, что имеет значение. — Но ты так считаешь? — настаивала Кэролайн. — Нет, — Андреа покачала головой, голос её тоже смягчился. — Нет, я так вовсе не считаю. Я считаю, что она удивительная женщина, которая очень усердно работала, чтобы добиться того, где она сейчас. Женщинам не всегда было легко добиваться успеха, ты знала? В другие времена женщина считала себя счастливой, если ей вообще удавалось получить работу. И то, чего добилась твоя мать, — это многое говорит о ней. И это отличный пример для всех женщин вокруг неё — позволять себе мечтать о великом. То слово, что ты использовала, — его придумали мужчины, которые чувствуют себя очень-очень маленькими. — Наверное... — пробормотала Кэролайн, но её лицо стало серьёзным. Возможно, она была слишком мала, чтобы полностью понять многовековую историю сексизма и гендерного разрыва в обществе, но она, казалось, поняла достаточно. Когда она станет старше, она оценит этот урок. — Эй, хочешь посмотреть на мою новую книгу о Гарри Поттере? — она легко переключилась на новую тему. У Андреа чуть не закружилась голова. Этот ребёнок готовился стать таким же ураганом, как и её мать. Андреа даже не успела ответить, как она взволнованно продолжила: — Она ещё не вышла на самом деле, но я получила её раньше всех. Ну, я и Кэролайн, но я закончила свою раньше, чем она. Лёгкая усмешка медленно изогнула уголки губ Андреа, рука упёрлась в бедро. — Я думала, ты Кэролайн, — сказала она без тени удивления и наблюдала, как энтузиазм «Кэролайн» быстро исчезает с лица, когда та осознала свою ошибку. На этот раз у неё не было возможности ни признаться, ни солгать, чтобы ещё больше всё запутать: усмешка Андреа превратилась в широкую улыбку, глаза засверкали. — Ложь держится на последовательности, — поделилась она ещё одним советом. — Самое главное, ты не можешь ожидать, что другие поверят тебе, если ты сама себе не веришь. Подмигнув смущённой Кэссиди, она повернулась и пошла обратно по коридору. Там, прямо перед тем, как спуститься по лестнице в фойе, ее снова охватило то чувство, что за ней наблюдают. Чувство, которого ей всегда удавалось избегать, не поднимая головы, и которое стало почти привычным с тех пор, как она вернулась в жизнь Миранды. И действительно, она стояла на верхней площадке винтовой лестницы, и ее ледяные глаза обрамляли лицо, которое снова было непроницаемым. Она не отступила, когда её заметили. Не приблизилась к Андреа и не открыла рта. Она просто смотрела и продолжала смотреть, пока Андреа смотрела в ответ, и продолжала смотреть, когда Андреа отвела взгляд и вышла из дома. Но её замеченное взаимодействие с Кэссиди не повлекло за собой наказания. Несмотря на вторжение Андреа в личную жизнь Миранды и неконтролируемый разговор с её ребёнком, и несмотря на то, что Эмили настоятельно намекала, что подобные действия повлекут участь хуже смерти, кара не обрушилась. Следующий рабочий день прошёл как обычно, как и следующий за ним, и следующий за тем. Конечно, у мести было мало шансов, если Андреа и Миранда вообще не виделись. В последующие дни Андреа проводила в офисе меньше времени, чем вне его. То, что начиналось как обычный список поручений, становилось всё более странным и гиперболизированным с течением времени: электронные письма накапливались, а Эмили отказывалась даже от перерывов на туалет, пока Андреа бегала от дизайнерских шоу-румов к ресторанам и бутикам. Миранда удваивала усилия, чтобы держать её как можно дальше. Временами казалось, что она тратит на это больше энергии, чем потребовалось бы, чтобы просто уволить Андреа. Но, возможно, по той же причине, по которой Андреа не могла уйти, по той же причине, которая заставила Миранду рискнуть всем, поцеловав её в середине своего кабинета, она не могла заставить себя отпустить. Если Андреа по-дурацки цеплялась за многолетние воспоминания, возможно, Миранда делала то же самое. ______________________________________________________________________________ В тускло освещенном переулке стояли две женщины. На одной был бордовый брючный костюм из последней коллекции Yves Saint Laurent, белоснежный галстук-бабочка скрывал шею, а светлые волосы были гладко зачесаны и собраны в тугой пучок. Вторая была совершенно обнажена. Вокруг них стояли вешалки с одеждой, столики для макияжа и визажисты, команда парикмахеров, стилист и ее ассистенты, фотограф и его помощники с тяжелым оборудованием, благодаря которому в переулке даже днем было тусклое освещение. Андреа вышла на площадку, направляясь прямо к Найджелу. У того на предплечье висели два пиджака, а на лице было измождённое выражение, которое не исчезло при виде Андреа. — А, ты за полароидами. Бобби, иди сюда. — он подозвал молодого человека, который проходил мимо со стопкой фотографий, вручил их Найджелу и двинулся дальше. — Убедись, что Миранда получит это как можно скорее. — Будет сделано, — ответила Андреа, но не сделала ни шага к уходу. Сцена перед её глазами привлекла её внимание, заворожив её. Найджел бросил на неё боковой взгляд. — Она всё ещё не разговаривает с тобой? — спросил он нейтрально. — Это так очевидно? — Не знаю, что ты натворила, но это должно быть что-то серьёзное, если она всё ещё злится на тебя после того фокуса, который ты провернула с той книгой. Андреа оторвала взгляд от фотосъёмки ровно настолько, чтобы криво усмехнуться ему. — Почему это обязательно должно быть что-то, что сделала я? — С другой стороны, она тебя ещё не уволила и не внесла в чёрный список, — продолжил Найджел ход своих мыслей, будто она не сказала ни слова, — Значит, ты что-то делаешь правильно. — Придётся поверить тебе на слово. Ты знаешь её лучше, чем я, — ровно сказала Андреа, снова переводя взгляд на моделей. Та, что была одета с иголочки, имела жёсткое, каменное выражение лица, её тело застыло в напряжённой позе. Её спутница буквально умоляюще цеплялась за её руку, их лица разделяли дюймы, в выражении лица второй читались полная покорность и сексуальность, словно она умоляла ту, у кого было очевидное преимущество, дать ей то, в чём она нуждалась: ответить на её любовь. Любые интимные места были искусно скрыты тенями и телом другой модели. — Вау. — Ммм, — довольно промычал Найджел. — Это дань уважения Гельмуту Ньютону и его снимку «Le Smoking» в честь тридцатилетнего юбилея. — «Le Smoking»? Он бросил на Андреа возмущённый взгляд, прежде чем признать: — Ну, ты бы не знала. Это задолго до твоего времени. — Он был снят на рю Обрио, если не ошибаюсь, для французского Vogue, — небрежно сообщила Андреа. — С участием того самого печально известного смокинга из коллекции Pop Art Ива Сен-Лорана 1966 года. Этим смокингом он сделал спорное заявление о женственности, но именно Ньютон сделал его культовым. Тот самый «Le Smoking»? Пока озадаченный взгляд Найджела изучал её, а рот открывался и закрывался без звука, она снова сосредоточилась на моделях. По команде фотографа та, что была в костюме, склонила голову набок и прижалась губами к губам обнажённой. Вспышки камер последовали за этим. — Миранда одобрила эту съёмку? — спросила Андреа. Вернув самообладание, Найджел ответил: — Ты шутишь? Это была её идея. — Её? — глаза Андреа снова встретились с его, её удивление было нескрываемым. — Она отменила материал «Городские джунгли» в последнюю минуту, выбросив месяцы подготовки. Заставила всех нас бегать как кур без головы последние пару недель. Разве тебя не было в офисе? Андреа, по сути, не было. Миранда позаботилась об этом. — Под влиянием момента? — спросила она. Понизив голос, Найджел сухо сказал: — Одна вещь, которую тебе следует знать о Миранде: она никогда ничего не делает под влиянием момента. Всё продумано. Она точно знает, что делает. Даже если остальные из нас понятия не имеют, — пробормотал он, почёсывая макушку своей блестящей головы. — Но поди пойми, как работает её мозг. На другом конце переулка началась суматоха. — Извините меня, — Найджел извинился, приближаясь к капризничающим моделям. — В чём дело, леди? — Я не буду её целовать, пока она не съест мятную конфету, — заявила одна из них. — Стерва, — прошипела другая. Андреа усмехнулась и повернулась, чтобы уйти. — А вас я не встречал, — сказал мужской голос, заставив её обернуться. — Вы модель? — спросил фотограф. — Настолько далека от этого, насколько вы можете себе представить, — мягко ответила Андреа. — Ну, жаль. У вас определённо лицо подходящее. И тело, — добавил он, оглядывая её с ног до головы, не потрудившись скрыть своё разглядывание. — В другой жизни, возможно, — вежливо улыбнулась она, снова собираясь уйти. — Поможете мне проверить уровень освещения, пока Найджел разбирается там? — он остановил её. — Как помочь? — Вам ничего не нужно делать, — улыбнулся он, поднимая камеру к глазу. — Просто постойте здесь. — Нет, нет, я действительно не хочу... — начала Андреа, когда щелчок прервал её фразу. В тот же момент её поведение изменилось, лицо затвердело, тон понизился. — Удалите это. — В чём проблема? — беззаботно спросил он, перенастраивая объектив. — Удалите моё фото из этого аппарата, — повторила Андреа, заставив его замереть. — Что происходит? — Найджел появился позади него, мгновенно ощутив понижение температуры в атмосфере. — Ничего, — сказал фотограф. — Я просто хотел проверить свет. — Я не буду повторять, — холодно предупредила Андреа. — Удалите это сейчас же. Нервно рассмеявшись, он посмотрел на Найджела в поисках подсказки. Тот выглядел не менее озадаченным, но один взгляд на незнакомое выражение лица Андреа заставил его кивнуть, безмолвно побуждая сделать, как велят. Озадаченный фотограф нажал несколько кнопок на камере, после чего опустил её с недоумённым видом. — Вот. Её нет. — Спасибо, Стефан. Можете возвращаться, — примирительно сказал Найджел, отправляя его обратно к съёмке. Оставшись наедине с Андреа, её поза начала расслабляться. — Я просто очень не люблю, когда меня фотографируют, — пробормотала она и не встретила возражений, когда уходила. Она чувствовала любопытный взгляд Найджела, провожающий её до самого выхода из переулка. ______________________________________________________________________________ Атмосфера в офисе была не менее напряжённой. Андреа встретил взволнованный голос Эмили, как только она вошла в приёмную. — Нет, нет. Не обычный номер. Самый большой люкс, который у вас есть. O maior, — отчаянно говорила Эмили в телефон на столе, балансируя между стрессом и необходимостью говорить тихо, чтобы Миранда не услышала. — É para Miranda Priestly. В другой руке она сжимала свой мобильный телефон, пользуясь минутным перерывом в разговоре, чтобы пробормотать: — Серена, возьми трубку, ты мне нужна. Нет, нет, — она вздрогнула, вернувшись к разговору, напряжённо повторяя: — Не два человека — один, но ей нужен лучший люкс. Inglês? Говорит ли кто-нибудь по-английски? — Что происходит? — спросила Андреа, когда Эмили оказалась на грани нервного срыва. Та подняла взгляд с несчастным выражением на лице. Положив свой личный телефон, она прикрыла ладонью динамик рабочего и прошептала: — В гостинице для съёмок в Рио завелись крысы. Я пытаюсь забронировать новую, но они почти не говорят по-английски. — Что ты пытаешься сказать? — спросила Андреа, её спокойствие контрастировало с почти истеричным состоянием Эмили. — Миранда останавливается только в лучших люксах, — сообщила Эмили так, будто это была жизненно важная информация. — Но эти идиоты, кажется, даже не понимают разницы между люксом и обычным номером. — Можно? — предложила Андреа, протягивая руку. Эмили, должно быть, была в таком отчаянии, что даже не сопротивлялась, передавая телефон. — Olá, com quem estou falando? — плавно произнесла Андреа в трубку, опираясь бедром о стол Эмили. — Olá, Claudio. Você pode me ajudar, por favor? Preciso da melhor suíte que você tiver, de preferência com vista para o mar. Sim. Sim. Ah, isso seria maravilhoso. Uma tigela de frutas é perfeita. Muito obrigado, Claudio. Вернув телефон Эмили, она сообщила: — Мы получили лучший люкс с видом на океан и кроватью размера «king-size». Когда она приедет, её будет ждать в номере ваза с фруктами. Ошеломлённая, Эмили сначала могла только смотреть. — Спасибо? — наконец сказала она, заставив это прозвучать как вопрос. — Не за что, — сказала Андреа, прежде чем пройти во внутренний кабинет. Миранда, как и следовало ожидать, была поглощена работой и не удостоила взглядом, когда Андреа положила на её стол требуемые полароиды. — Вы говорите по-португальски? — спросила она, когда Андреа повернулась, чтобы уйти, сохраняя безразличный тон и не отрывая глаз от фотографий. Возможно, это было первое полное предложение, которое она произнесла в адрес Андреа за более чем неделю. Это было их первое нерабочее взаимодействие за месяц. Не то чтобы именно дружеское любопытство побудило её задать этот вопрос, но Андреа всё равно увидела трещину, в которую можно было вклиниться. — Немного выучила, — предложила она полуулыбку. Она не знала, почему так стремится снова завладеть вниманием Миранды, когда альтернатива была гораздо безопаснее. — Скорее всего, в итоге забронировала вам номер рядом с чуланом уборщика с миской форели. Её попытка пошутить наткнулась на суровую аудиторию, но Миранда всё же промычала низкое «хм», и одно это признание стало их самым дружеским взаимодействием за месяц. ______________________________________________________________________________ В пятницу вечером Андреа села за свой туалетный столик. Нежными, но умелыми движениями она нанесла на веки лёгкий серебристый слой, а затем поверх него подвела чёрные стрелки. С помощью туши она сделала ресницы гуще, обрамляя глаза очень тонко. Нанеся тональную основу на кожу, она покрыла щёки лёгким розовым румянцем, который подчеркнул скулы и контуры лица. Ярко-красный цвет на пухлых губах завершил образ, выделяясь на фоне её белоснежной кожи. Распустив заколотые волосы, она дала им мягкими волнами упасть на плечи. Собрав чёлку, она зачесала её набок, открыв более полный обзор лица, затем взяла прядь волос, оттянула назад и скрутила. Удерживая её на месте сбоку на голове, она взяла со столика шпильку-гребень с ажурным верхом, украшенным замысловатым узором из латунных цветов, обрамляющих овальный камень нефрит. Зубцы со временем заржавели, но шпилька оставалась такой же красивой, как в тот день, когда её подарил ей муж. Благоговейно Андреа провела зубцами по поднятым волосам, пока не осталось видно ничего, кроме камня и цветочного узора. На столике также стоял круглый флакон духов из желтоватого стекла, а к золотой крышке была прикреплена бежевая груша-пульверизатор. Андреа подняла флакон, наклонила голову и нажала на грушу, распылив ароматную жидкость на свою удлинённую шею. Духи постепенно впитывались в тёплую кожу, оставляя на ней цветочные, древесные нотки жасмина, сандалового дерева и пряностей. Поднявшись со стула, Андреа сняла пеньюар, позволив гладкому шёлку соскользнуть с плеч и по голой спине. Перед зеркалом в полный рост она застегнула за спиной чёрный кружевной бюстгальтер, который подходил к её трусикам. По ногам одну за другой она медленно натянула чёрные шёлковые чулки, доведя их кружевные верхушки до середины бёдер. Её платье на этот вечер уже было выбрано и терпеливо ждало на вешалке во всём своём великолепии. Чёрный бархат мерцал в мягком свете. Ромбовидный участок обнажённой кожи был обрамлён полосками чёрного люрекса, который опоясывал приталенный лиф и сверкал ещё ярче. Такой же люрекс украшал круглый вырез горловины. Короткие рукава, присборенные у плеч, придавали им более широкий вид. От талии длинная юбка ниспадала вокруг ног тяжёлыми складками роскошной ткани и струилась у ступней. Чтобы она не доставала до пола и не волочилась, Андреа надела на ноги пару чёрных туфель Louboutin с красной подошвой, усыпанных разноцветными стразами. Перед зеркалом она прикрепила к мочкам ушей крупные золотые гвоздики. Они сверкали при тусклом освещении, пока она наклоняла голову, оценивая свою внешность, и рассеянно защёлкнула на запястье два золотых браслета. Наконец, она взяла чёрный клатч, проверила его содержимое и вышла из квартиры. ______________________________________________________________________________ Метрополитен-опера была грандиозным зданием театра, расположенным на Линкольн-сквер в Верхнем Вест-Сайде. Имея приблизительно 3850 мест, она считалась крупнейшим оперным театром в мире. Изначально спроектированный Дж. Кливлендом Кэди в конце XIX века, старый Метрополитен-опера открылся 22 октября 1883 года праздничным представлением оперы «Фауст». Хотя здание было таким огромным, что занимало целый квартал между 39-й и 40-й улицами, его назвали «плоским, безжизненным и неэффективным» и даже прозвали «Жёлтой кирпичной пивоварней» за его внешний вид, напоминающий промышленное сооружение. Всё это начало меняться в середине 1920-х годов, когда начали разрабатываться планы новой резиденции для Метрополитен-оперы. Однако потребовалось ещё четыре десятилетия, чтобы планы увидели свет. 16 сентября 1966 года новое постоянное здание, спроектированное Уоллесом Харрисоном, занимающее двадцать пять акров и простирающееся на восемнадцать кварталов, было открыто пышной мировой премьерой «Антония и Клеопатры» Барбера. Всего здание насчитывало четырнадцать этажей, пять из которых подземных, и было облицовано белым травертином. Восточный фасад, выходящий на площадь Линкольн-центра, был украшен пятью характерными бетонными арками, открывающими вид внутрь здания через стеклянные и бронзовые окна, возвышающиеся на девяносто шесть футов над площадью. Сквозь эти окна были видны две тридцатишестифутовые фрески Марка Шагала, украшающие обе стороны интерьера: на северной стене висела фреска под названием «Источники музыки», а на южной стене — «Триумф музыки». Изюминкой, по общему мнению, было фойе здания. Вдохновлённое парижским Дворцом Гарнье, фойе Метрополитен-оперы представляло собой парящее пространство, однако узкое, создающее ощущение вытянутого величия. Покрытое стенами из красной ткани и обрамлённое рядом открытых бетонных балконов, пространство было многоуровневым, с большой винтовой лестницей, которая доминировала в комнате. Благодаря своей двойной извилистой природе, она соединяла главный уровень с нижними гостиными и верхними этажами. Резко контрастируя с плюшевыми красными коврами, расстеленными по полам и ступеням, белые перила изгибались в незавершённый круг, предлагая посетителям доступ на второй уровень с обеих сторон фойе, прежде чем встретиться посередине и подняться дальше. Центральным элементом здания был ансамбль хрустальных люстр, спроектированных как созвездия с искрящимися лунами и спутниками, разлетающимися во всех направлениях. В фойе их было одиннадцать. А в зрительном зале — ещё двадцать одна, свисающая с куполообразного лепесткового потолка, покрытого сусальным золотом: самая большая достигала восемнадцати футов. Просцениум высотой пятьдесят четыре фута обрамлял самый большой в мире занавес-табль, сделанный из специально сотканной золотой парчи и увенчанный абстрактной бронзовой скульптурой Мэри Каллери. Красные бархатные кресла смотрели на сцену с уровня оркестра и окружали пространство с пяти балконов, предлагающих приватные ложи по бокам. На протяжении многих лет Метрополитен-опера ставила одни из самых значительных опер в репертуаре: от классики, такой как «Турандот» и «Богема», до более современных произведений, таких как «Великий Гэтсби» и «Путешествие» Филипа Гласса. В ту пятницу вечером Андреа прибыла в оперный театр, чтобы посмотреть старую классику. Она вошла в переполненное фойе, гудевшее от возбуждения, и оставалась одна в своём одиночном опыте. Придерживая шлейф своего платья, она поднялась по лестнице, звук её каблуков заглушался красным ковром и тонул в толпе, населявшей пространство. Заняв своё место на третьем балконе, она положила клатч на колени, сложила на нём руки и стала ждать, когда погаснет свет и начнётся представление. А затем случилось волшебство. Из оркестровой ямы начала просачиваться и заполнять обширное пространство зрительного зала музыка: сначала трубы и барабаны, затем флейты, скрипки, арфы. Они смешивались в идеальной гармонии, превращая атмосферу в другой мир, подготавливая сцену своей бессловесной мелодией для истории, которой предстояло рассказать. Занавес поднялся. Одна, в центре тёмной, пустой сцены, стояла женщина в золотом платье XVII века. Она начала петь. «Dal mio Permesso amato à voi ne vegno Incliti Eroi, sangue gentil de' Regi Di cui narra la Fama eccelsi pregi Nè giunge al ver, perch'è tropp' alto il segno.» С помощью песни она представила Орфея публике, готовя их к его появлению и к его душераздирающей истории: его бесплодной попытке вернуть свою умершую любовь из загробного мира. Пока разворачивалась история, Андреа слышала в своей голове другую музыку. «Sempre libera degg'io Folleggiar di gioia in gioia Vo' che scorra il viver mio Pei sentieri del piacer.» Она перенеслась в ночь в историческом Дворце Гарнье, слушая сопрано на сцене, сходящее с ума, и сама медленно сходя с ума в своём кресле. Из дали времени она чувствовала, как аромат Мириам туманит её чувства, видела глубокий вырез её вечернего платья. Тела приближаются. Рука украдкой касается бедра. Пальцы переплетаются. Руки крепко сжаты. «Nasca il giorno, o il giorno muoia Sempre lieta ne' ritrovi A diletti sempre nuovi Dee volare il mio pensier...» «...Io non dirò qual sia Nel tuo gioire Orfeo la gioia mia Che non hò meco il core Ma teco stassi in compagnia d'Amore Chiedilo dunque a lui, s'intender brami Quanto lieta gioisca, e quanto t'ami.» — Я не скажу, что в твоей радости, Орфей, моя радость, ибо больше не владею своим сердцем, — пела Эвридика своей любви. — Оно с тобой, в обществе Амура: спроси же у него, если хочешь знать, как счастливо оно радуется и как сильно тебя любит. Дождь лил на парижские улицы, когда Андреа и Мириам выходили из оперного театра. Они чувствовали себя настолько возвышенными от восторга, что холодная сырость ничуть их не беспокоила. С радостными криками они побежали в поисках укрытия, их руки снова нашли друг друга, словно по собственной воле. «E dopò l'aspro gel del Verno ignudo Veste di fior la Primavera i campi Ecco Orfeo, cui pur dianzi Furon cibo i sospir, bevanda il pianto Oggi felice è tanto Che nulla è più che da bramar gli avanzi.» Промокшие с головы до ног, Андреа позволила Мириам увести себя в переулок, где они наконец были в безопасности от ливня. Улыбаясь сквозь стучащие зубы, она позволила прижать себя к внешней стене здания, собирая мокрые волосы Мириам за шеей, когда та наклонилась. Их объятие согрело всё, распространяя тепло из самых глубин их тел на промокшую одежду и дрожащие конечности. Андреа углубила поцелуй, удерживая голову Мириам на месте, чтобы та не вздумала убегать, в то время как Мириам делала всё, кроме этого: её руки блуждали по телу Андреа, язык проникал в её рот, пока они не перестали понимать, где заканчивается одна и начинается другая. «Tu se' morta, mia vita, ed io respiro? Tu se' da me partita Per mai più non tornare, ed io rimango?» Андреа не заметила, когда упала первая слеза, но она почувствовала следующую, открывшую путь для остальных. Она могла бы списать это на трагический поворот событий в опере, но это было бы лишь самообманом. В некотором смысле она очень хорошо могла отождествить себя с Орфеем и с путешествием, в которое ему предстояло отправиться. Как и в его случае, вселенная подарила ей второй шанс: вернуть любовь в свою жизнь и исцелить десятилетиями не заживавшую рану в её сердце. Как и Орфею ей было суждено узнать, что некоторые вещи, возможно, не предназначены для возрождения. Её сердце болело ещё сильнее. Внезапно она вспомнила свой разговор с Кэссиди и задумалась о совете, который сама же дала: «Ты не можешь ожидать, что другие поверят тебе, если ты сама себе не веришь». Андреа говорила, основываясь на опыте. Более пяти десятилетий она усердно работала, чтобы убедить сначала себя, а потом и весь остальной мир. Макияж и краска для волос помогали, как и маленькие истории, которые она рассказывала себе придумывая предыстории в уме, даже если никогда не собиралась ими делиться. Иногда это было приятно: как играть разных персонажей, писать историю и воплощать её в жизнь. Она надевала новый наряд, укладывала волосы в совершенно непохожей на те тенденции, которые когда-то знала, и в мгновение ока становилась новым человеком, точно зная, как этот человек звучит, как ведёт себя, как живёт. В другое время это было изнурительно, как попытка втиснуть кусочек пазла, который не совсем подходит. Её собственное лицо смотрело на неё с поддельного документа, где значилось чужое имя, вымышленная дата рождения, место жительства, где она никогда не была, и она чувствовала себя так, будто смотрит в глаза незнакомца. Она не узнавала себя, но хуже того, она не могла быть уверена в эти моменты, была ли Андреа Сакс когда-либо реальна вообще или это была очередная выдуманная личность, возможно, вообще плод её воображения. Была ли какая-то часть её настоящей? И если да, то что было настоящим, а что притворным? Стало ли притворное реальностью? Была ли реальность утеряна навсегда? Такие моменты требовали более тяжёлой работы, и со временем становилось легче играть роль, верить лжи. Конечно, это не всегда ощущалось как ложь. С Мириам это вообще не ощущалось как ложь. Мириам вытащила наружу Андреа: не благопристойную Грейс и не милую Элизабет, и даже не тихую Энди, которой так и не довелось сформироваться в полноценного персонажа, а женщину, загнанную так далеко в глубины её сознания, что Андреа никогда не осмеливалась надеяться, что она снова появится, и была поражена, обнаружив, как хорошо она её узнаёт спустя все эти годы. Она влюбилась в Мириам. Но что более важно, Мириам помогла ей снова влюбиться в себя. Её любовь была подобна перине, на которую можно было упасть, обвивая мягкими руками податливое тело Андреа. Это было безопасно: снимать слой за слоем маски и лжи на пути к правде. Эта любовь также окажется погибелью Андреа. Она не выбирала ту жизнь, которой жила: она была ей навязана. Но она была единственным человеком, ответственным за свою судьбу, и это означало приверженность этой жизни. Клятва, которую она дала себе много лет назад, до сих пор удерживала её от опасности. Она также открыла перед ней мир. Она узнала вещи, о которых никогда не думала, что у неё будет шанс узнать, посетила места, о существовании которых не знала. Её проклятие иногда маскировалось под благословение, даря ей возможности, которых многие не получали за всю жизнь. В конце концов, это игра по принципу «давать и брать». Жизнь, в которой она оказалась, щедро давала ей, но и требовала свою цену. Она знала, что для того, чтобы продолжать наслаждаться тем, что она предлагает, чтобы никогда не увидеть альтернативы, она должна от многого отказаться. Миранда Пристли была одной из таких вещей. В этом новом испытании, поставленном перед ней вселенной, риск был двояким. Опасность заключалась больше не только в том, чтобы сблизиться и привыкнуть настолько, чтобы раскрыть свою истинную сущность. Миранда знала Андреа Сакс лучше, чем кто-либо до неё и лучше, чем кто-либо после. Ей не потребовалось бы почти ничего, чтобы найти её в Элис Пирс. И когда это случится, когда та рана, которая оставила шрамы на их сердцах, откроется снова, её нельзя будет исцелить. Андреа провела большую часть своей жизни в бегах. Миранда Пристли была тем, от кого ей нужно было бежать как можно быстрее и как можно дальше. ______________________________________________________________________________ Тысячи людей, заполнявших зрительный зал, выплеснулись в фойе. Всеобъемлющая музыка, властвовавшая в театре последние полтора часа, сменилась громким, перекрывающим друг друга гомоном восторженных отзывов и обсуждением планов на ужин. Тем же путём, которым пришла, Андреа тихо спустилась по лестнице с правой стороны зала, но, дойдя до последних ступеней, подняла взгляд и увидела Миранду, спускавшуюся по лестнице напротив. Сквозь толпу, двигавшуюся к выходу, их глаза встретились на расстоянии, и на мгновение, затянувшееся чуть дольше, чем можно было бы скрыть, ни одна не смогла спрятать удивление. Андреа могла предположить, что Миранда проводит своё свободное время, погружаясь в эту классическую форму культуры, и в пятницу вечером было не редкостью увидеть её на том или ином шикарном мероприятии, в приковывающем внимание дизайнерском платье, с её обычной, неприступной элегантностью. Но она не ожидала, что Миранда будет также под руку с мужчиной. Его стандартный костюм был далёк от захватывающего дух, стареющее лицо и корни волос с проседью выглядели достаточно привлекательно, но ничего примечательного. Он, казалось, не заметил внезапной перемены в настроении своей спутницы и, судя по всему, был совсем не взволнован, покидая представление вместе с толпой, полной благоговения. По обе стороны фойе Андреа и Миранда завершили спуск и направились к центру, словно притягиваемые друг к другу магнитной силой. Остановившись в центре комнаты, Миранда отпустила руку мужчины и повернула голову в его сторону. — Иди проверь, приехала ли машина, — пробормотала она. Андреа чуть не закатила глаза от того, насколько послушно он отреагировал, заставив её задуматься, был ли он вообще спутником Миранды. Когда он ушёл, они были далеко не одни, но могли бы и быть. Толпа театралов, прежде доминировавшая в пространстве, словно испарилась в мгновение ока. Всё замедлилось до ползучего шага, края стали размытыми, когда Андреа и Миранда рассматривали друг друга. — Я не знала, что твоё поколение любит оперу, — нарушила тишину Миранда, хотя в её заявлении отсутствовала та снисходительная нотка, которая могла бы сопровождать эти слова. Андреа ответила столь же нейтрально: — Я не знала, что для оперы есть возрастной ценз. Не сводя глаз с Миранды, она заметила, что её культовая причёска была чуть более уложенной, макияж — более острым. Обширное пространство, оставленное открытым глубоким вырезом её платья, открывало взгляду поля гладкой, светлой кожи. Андреа на мгновение перехватило дыхание, а когда это мгновение прошло, она была поражена, обнаружив, что испытывает эмоцию, которая редко проявлялась в её жизни: ревность. — Это был ваш новый ухажёр? — спросила она, маскируя свои истинные чувства уравновешенным поведением. Миранда, должно быть, всё равно смогла это понять, или она подготовилась к этому вопросу, потому что утверждение, которое должно было сопровождаться свирепым взглядом и последствиями, было произнесено спокойно, как бы приглашая к продолжению. — Это крайне неуместный вопрос, чтобы задавать его своему начальнику. — Согласна, — сказала Андреа. — Тогда лучше отвезите меня домой. В одно мгновение маска хладнокровия и безразличия Миранды исчезла: глаза чуть-чуть расширились, губы приоткрылись, взгляд впился в лицо Андреа. Они остались на месте, пока фойе постепенно пустело, их глаза были прикованы друг к другу, непреклонные, бросающие Миранде вызов — либо ударить Андреа, либо принять её предложение. ______________________________________________________________________________ В таунхаусе было темно и тихо, когда они вошли в дверь. Миранда не упомянула о своих детях: спят ли они или их нет дома. Она просто молча повела Андреа вверх по винтовой лестнице на третий этаж. Главная спальня была первой комнатой справа. Она была гигантской, с двумя отдельными гардеробными по бокам и балконом в углу. Андреа не успела ничего из этого разглядеть, прежде чем Миранда поцеловала её. Её губы были невероятно мягкими, и на этот раз Андреа ответила на поцелуй. Пропустив пальцы сквозь короткие волосы на затылке Миранды и наклонив собственную голову, она языком попросилась в рот Миранды и была немедленно впущена. Миранда втянула его в себя, а она, в свою очередь, прикусила её нижнюю губу, наслаждаясь непроизвольным маленьким стоном, который раздался в ответ. Уверенные, но нетерпеливые руки скользили вверх и вниз по её бокам и расходились по спине. Андреа знала, что они ищут, и помогла, потянувшись за шею, с помощью Миранды освободив маленькую пуговицу из петли. Затем руки Миранды принялись стягивать бархатную ткань с её плеч, пальцы посылали электрические разряды везде, где касались обнажённой кожи под ней. Андреа смотрела, как Миранда смотрит на неё, пока платье скользило вниз по её телу, открывая всё новые участки кожи. Миранда следила за его путём, благоговейно рассматривая кружевной бюстгальтер, напряжённый живот, длинные ноги. Выступив из туфель и платья, теперь бесформенно лежавшего у её ног, Андреа приблизилась, прижимаясь телом к Миранде и потянулась к молнии на спине её платья. Тело Миранды было чудом. Таким непохожим на тело Мириам и в то же время таким знакомым. На Миранде не было бюстгальтера, и когда платье сняли, Андреа смогла впервые за три десятилетия увидеть грудь, которая никогда не была очень большой и поэтому почти не обвисла с возрастом, талию, поддерживаемую в форме частыми тренировками и диетическими ограничениями, но всё же хранящую следы беременности: лёгкие линии и изъяны, которых не было на той же коже тридцать лет назад, но которые теперь придавали ей больше характера. Миранда не выглядела застенчивой, обнажая своё тело, напротив, она стояла прямо и гордо, зная, что может позволить себе критиковать и придираться к внешности других, только применяя те же стандарты к себе, но она также не позволила Андреа задерживаться. Взяв её за руку, она провела её к большой кровати на другом конце комнаты, давая ей возможность скользнуть к подушкам и устроиться поудобнее, прежде чем сама поползла к ней. Вскоре после этого их губы снова нашли друг друга для возобновленного контакта, соединяясь почти без усилий, словно они ждали всё это время, чтобы снова обрести друг друга. Андреа приняла тело Миранды сверху, утопая в простынях и наслаждаясь роскошным ощущением их ткани на своей голой коже. Поцелуи Миранды, прикосновения её рук, тепло её тела зажгли маленькие огоньки под её кожей, каждый нерв в её теле оживал под оказываемым ему вниманием. Она не могла поверить, как сильно скучала по этому, как сильно нуждалась в этом. Когда губы Миранды оторвались от её губ, чтобы поцеловать дорожку вниз по челюсти и шее, Андреа легонько провела ногтями по затылку Миранды, расфокусированным взглядом уставившись в тёмный потолок, и прерывисто прошептала: — Скажи мне что-нибудь, за что я могла бы ухватиться и никогда не отпускать. Губы Миранды оторвались от её кожи, заставив её встретиться с ней глазами, дышать тем же воздухом, пока она прошептала: — Отпусти. Получив разрешение, Андреа растаяла в матрасе ещё глубже, конечности стали лёгкими как пёрышки, губы расслабились. Она позволила целовать себя глубоко, касаться себя благоговейно. Пальцы Миранды опустились к бретелькам её бюстгальтера, в то время как её язык исследовал рот Андреа в великолепном проявлении многозадачности. Андреа помогла освободить руки из бретелек, прежде чем обхватить лицо Миранды и ответить на её поцелуи с жаром. Она выгнула спину, позволяя Миранде расстегнуть бюстгальтер, а затем пожалела о потере её рта, когда тот опустился обратно к её шее. Но о, он и там творил чудесные вещи, прижимаясь к её бьющейся пульсирующей точке, горячий и влажный на её ключицах и плечах, с намёком на язык поперёк груди. Вздох сорвался с губ Андреа, когда её грудь оказалась в тёплой мягкой ладони. Рот Миранды был ещё теплее и мягче, осыпая её заботой, целуя и посасывая, язык кружил вокруг соска, заставляя его твердеть. Осторожный укус зубами вызвал горловой стон сверху и был немедленно успокоен долгим горячим вылизыванием. Андреа посмотрела вниз на голову, доставлявшую ей наслаждение, когда-то с седой прядью, а теперь полностью белую. Почувствовав, что за ней наблюдают, Миранда подняла взгляд. Андреа увидела Мириам, улыбающуюся ей с той ноткой лукавства на губах. Она была в десять раз красивее сейчас, повзрослевшая и ставшая собой, ставшая тем человеком, которым Андреа всегда знала, что она станет. И Андреа снова держала её в своих объятиях. Закрыв глаза, она запустила пальцы в волосы Миранды и откинула голову назад, пока поцелуи Миранды продолжались вниз по её животу и дальше, становясь всё длиннее и заставляя её мышцы сжиматься в предвкушении, а вздохи вырываться всё короче и тяжелее. Она едва осознала, когда с неё сняли влажные и сковывающие трусики, но определённо почувствовала язык, выжигающий горячую дорожку от верхней части чулка до тазовой кости, останавливающийся прямо там, где она пульсировала и горела от желания, чтобы он повторил это же на другом бедре. Под маленькие звуки разочарования Андреа руки Миранды гладили шёлк чулок, их тепло проникало к коже под ними, пока она приближалась всё ближе к вершине ног Андреа. Вылизывая и покусывая чувствительную кожу внутренней стороны бёдер, дуя прямо между ними, Андреа была готова закричать. И когда рот Миранды наконец коснулся её, у неё не осталось дыхания кричать — она лишь откинула голову на подушку и выгнула спину, в то время как Миранда мычала у её тела. Она лизала и сосала как голодная женщина, словно ждала этого десятилетиями, пальцы впивались в бёдра Андреа, чтобы та не сбежала. Её язык был умелым и уверенным: если за последние тридцать лет в её жизни и не было другой женщины, она доказывала, что это как езда на велосипеде. Она точно помнила, где и как нужно прикасаться, толкая Андреа всё ближе и ближе к краю обрыва. А затем сбросила её с него в блаженную бездну. Каждая мышца в теле Андреа застыла, удовольствие обвивало их как цепкие лианы, из её горла вырывались протяжные звуки и сдавленные всхлипы. Её бёдра дёргались и двигались навстречу рту Миранды, которая удваивала усилия, помогая ей пережить волны наслаждения, одновременно удерживая её тело сильными руками, заякоривая в моменте. Насыщенная и тяжело дышащая, она обмякла на кровати. Её пальцы всё ещё были спутаны в волосах Миранды, губы пересохли, грудь многократно вздымалась и опускалась. Она почувствовала, как тело Миранды прижимается и переплетается с её, но не могла найти достаточно мозговых ресурсов, чтобы отреагировать, пока не почувствовала нежный поцелуй в верхнюю губу, затем в нижнюю, затем чуть сбоку от рта и дальше она справилась сама. Обхватив щёки Миранды, она посмотрела в её глаза теперь более тёмные от желания, гипнотически-зелёные в тени. В этот момент нежного послесвечения она могла одним только взглядом сказать все те вещи, которые не могла выразить словами, вливая в него свою отчаянность, своё раскаяние, свою огромную любовь. Она не знала, понимает ли Миранда, но это не имело значения. Прижавшись губами к её губам, она ощутила на языке Миранды свой собственный вкус, почувствовала, как та расслабляется в её теле, и воспользовалась этим мгновенным отвлечением, чтобы перевернуть их так, что Миранда оказалась прижатой к матрасу, проводя рукой вверх и вниз по руке Андреа. Андреа, должно быть, снилось. Она не могла поверить в реальность того, что эта женщина снова с ней, чтобы прикасаться, обожать, любить. Она попыталась прокрутить в памяти обстоятельства, которые привели её обратно в жизнь Миранды, но затем Миранда вздохнула, и она перестала думать вовсе. Инстинкты всегда работали у них лучше всего, и она решила отойти в сторону, позволив своему рту и рукам начать заново исследовать тело под ней. Кожа Миранды была тёплой и несла опьяняющий аромат её духов. Тело грозной королевы моды реагировало на малейшие прикосновения Андреа как тело двадцатилетней, полной юношеской страсти и лишённой забот и тревог. Оно выгибалось и извивалось от каждой новой ласки, вздрагивая от удовольствия всякий раз, когда на него опускались губы Андреа. Андреа тоже чувствовала себя голодной, не в силах решить, к чему прикоснуться сначала, не в силах отвести взгляд достаточно долго, чтобы сосредоточиться. Она хотела сделать всё сразу: вознести эту женщину, которую когда-то так драгоценно любила, на самые высокие вершины, доставить себе удовольствие, которого она так долго себя лишала. Но как бы отчаянно она ни чувствовала, её прикосновения оставались нежными и благоговейными. Она слушала тело Миранды, которое подсказывало ей, что приятно, а что ещё приятнее, всё время глядя на её лицо, становившееся всё менее сдержанным по мере того, как она теряла себя в ощущениях. Она была чудесно влажной, когда Андреа наконец коснулась её, давая понять, как сильно она тоже этого хочет. Её взгляд стал расфокусированным, но в темноте она всё равно нашла глаза Андреа переполненные нежностью. Они не отрывались друг от друга, даже когда Андреа вошла в неё, заставляя её рот издавать звуки, от которых захватывало дух. Ей хотелось поцеловать её приоткрытые губы, но она не хотела пропустить ни одного звука, ни одного взгляда. Мир вокруг них затих, их дыхание наполняло тёмную комнату. На лбу Миранды начали проступать морщинки по мере приближения к кульминации, нижняя часть живота опадала и дрожала при каждом движении большого пальца Андреа по её клитору. И посреди всего этого её взгляд вдруг скользнул к виску Андреа: глаза Андреа с любопытством следили за ним, пока рука Миранды поднялась, чтобы коснуться её волос, и вытащила шпильку. Глядя друг на друга, рука Миранды принялась перебирать волосы Андреа, пальцы расчёсывали пряди, посылая приятную маленькую дрожь по коже головы. В конце концов они оказались на чёлке, снова упавшей на лоб Андреа. Миранда мягко убрала её, открывая полный обзор её лица, глаза пробегали по нему, в то время как дыхание Миранды участилось, движения её тела стали более хаотичными, а бархатистые внутренние стенки сильно сжались вокруг пальцев Андреа, когда она выкрикнула свой экстатический разряд. Аккуратно высвободив руку, Андреа поцеловала её губы очень нежно, затем её плечо и грудь, чувствуя, как дико бьётся сердце под губами. У неё было предчувствие, что она только что совершила огромную ошибку, но она не могла заставить себя оторвать своё тело от тепла Миранды. И она спросила себя: что дальше?