Звёздная пыль

      Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. У Ивана перед глазами проносился только Тилл.       Это была насмешка судьбы — умирать не от пули, не от болезни как таковой, не от несчастного случая, а от любви. От банальной, избитой, воспетой в тысячах дурацких песен неразделённой любви. Его тело, его предательское тело, решило превратить метафору в реальность. «Ты заставляешь меня светиться изнутри», — шепчут влюблённые друг другу в дешёвых романах. «Я люблю тебя до звёзд и обратно», — пишут на открытках ко Дню святого Валентина. Иван же светился изнутри в самом прямом, клиническом смысле. Его любовь стала настолько плотной, настолько всепоглощающей, что начала перерабатывать его тело в свет.       «Синдром сверхновой звезды», в народе «звёздная чахотка» или «астральное угасание». Редчайшая патология, о которой в медицинских журналах писали с осторожным, почти суеверным трепетом. Психосоматическая реакция на длительное, запертое внутри эмоциональное перенапряжение. Чаще всего — на неразделённую любовь. Пациенты жаловались на фосфоресценцию кожных покровов, частичную или полную потерю массы тела, ощущение невесомости. В терминальной стадии — неконтролируемое отделение светящихся частиц от конечностей с последующей полной дематериализацией.       Красиво, подумал Иван, впервые прочитав это описание. Красиво и до отвращения поэтично. Он всегда ненавидел пафос. А теперь сам становился его воплощением.       Это началось незаметно. Однажды он проснулся среди ночи и увидел, что его рука светится. Тонкая, пульсирующая золотым сеть под кожей, словно вены наполнились жидким огнём. Он тогда подумал — приснилось. Переутомление. Недосып. Он учился на архитектора, Тилл — на композитора, Мизи и Суа — на дизайнеров, они все много работали, мало спали, так что галлюцинация была вполне объяснима.       Но это была не галлюцинация.       Через месяц свет стал ярче. Ещё через месяц кожа на кончиках пальцев стала полупрозрачной. Иван часами сидел в библиотеке, изучая статьи, форумы, закрытые медицинские чаты. Диагноз был неутешительным. Болезнь прогрессировала тем быстрее, чем сильнее был стресс. Чем больше он думал о Тилле, чем дольше смотрел на него, чем чаще слышал его голос, адресованный Мизи, тем быстрее его тело разлагалось на атомы света.       Сейчас, стоя в два часа ночи посреди их общей гостиной, он чувствовал, что до конца остались считанные часы.       Квартира спала. Мизи и Суа уехали к родителям Суа, и в их комнате было темно и тихо. Тилл, судя по звукам, вырубился прямо на диване перед телевизором — опять работал до ночи над своим дурацким альбомом, забыв поесть, забыв переодеться, забыв обо всём на свете, кроме музыки. Иван на цыпочках прошёл мимо него, задержав дыхание. Тилл спал, раскинувшись, свесив одну руку с дивана. Его лицо было безмятежным, как у ребёнка. Светлые волосы разметались по подушке, длинные ресницы чуть подрагивали во сне. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у Ивана защемило сердце с такой силой, что он испугался — сейчас оно просто остановится, не выдержав.       Он заставил себя отвести взгляд и выйти на балкон.       Холодный октябрьский воздух обжёг лёгкие. Город внизу жил своей ночной жизнью — далёкие огни машин, жёлтые прямоугольники окон в домах напротив, лай собаки где-то внизу. Иван оперся на перила обеими руками и посмотрел на них. От кончиков пальцев медленно, словно в замедленной съёмке, отрывались крошечные золотые искры. Они кружились в воздухе, как миниатюрные светлячки, и гасли, не долетая до земли. Это было бы красиво, если бы не было так чудовищно. Его тело умирало. Прямо сейчас. В эту самую секунду.       Он вспомнил, как в детстве они с Тиллом лежали на крыше старого гаража и смотрели на метеоритный дождь. Тилл тогда загадал желание — стать знаменитым музыкантом. Иван не загадал ничего. Он просто лежал и думал, что если бы он мог выбрать, кем быть в следующей жизни, он бы стал звездой. Не метеором — метеоры падают и сгорают. Звездой. Той, что висит в небе вечно и светит кому-то в темноте.       Какая ирония. Его желание исполнилось. Почти.       Он поднял голову к небу. Звёзд почти не было видно — город засвечивал небосклон, оставляя только самые яркие точки. Где-то там, в бездонной черноте, горели далёкие солнца. Чужие галактики. Мёртвые квазары, чей свет шёл до Земли миллионы лет, чтобы умереть на сетчатке человеческого глаза. Иван чувствовал странное родство с ними. Он тоже был светом, который никто не видит. Он тоже умирал в одиночестве, посреди равнодушной вселенной, и его исчезновение ничего не изменит.       Он подумал о Тилле. О том, как завтра утром Тилл проснётся, потянется, почешет затылок и пойдёт на кухню варить кофе. Он не сразу заметит, что Ивана нет. Подумает, что тот ушёл на пары. Потом наберёт ему сообщение — короткое, в своём стиле: «Ты где?». Не получит ответа. Нахмурится. К вечеру начнёт злиться. К ночи — волноваться. А потом, может быть, выйдет на балкон и увидит на перилах горстку золотой пыли, которая ещё будет слабо мерцать в темноте.       Поймёт ли он тогда? Или просто смахнёт её в ладонь, недоумевая, откуда взялся этот странный блестящий сор?       Иван надеялся, что не поймёт. Он не хотел, чтобы Тилл чувствовал вину. Тилл ни в чём не был виноват. Не его вина, что он не мог полюбить Ивана в ответ. Сердцу не прикажешь — ещё одна избитая истина, которая от этого не переставала быть правдой. Тилл любил Мизи. Мизи любила Суа. Суа любила Мизи. А Иван любил Тилла. Идеальный четырёхугольник боли, в котором каждый был несчастен по-своему.       Он начал тихо напевать себе под нос. Песня старая, которую крутили по радио, когда он был ребёнком. Она застряла в голове и теперь звучала как колыбельная. Как реквием. «Такие девушки, как звёзды, Что светят в небе до утра…»       В его случае, конечно, «такие парни, как Тилл». Яркие, громкие, живые. Не светят никогда таким, как Иван, тихим, колючим, неудобным. Да и, если честно, никто другой ему и не нужен был. Только Тилл. «Но если ты обычный парень — Тебе не светят никогда…»       Обычный парень. Иван горько усмехнулся. Он был кем угодно, но не «обычным». Слишком умный, слишком красивый (он знал это, но никогда не придавал значения), слишком странный. Ему писали записки, ему признавались в любви за школьными шкафчиками, его звали на свидания незнакомцы в университетском коридоре. Девушки. Парни. Он всем отвечал вежливым, ледяным отказом, и за ним закрепилась репутация неприступного красавца. Никто не понимал, что его сердце уже занято. Давно. Навсегда. Безнадёжно.       Он подумал: а что, если бы он был «обычным»? Обычным, нормальным человеком, который может влюбиться в того, кто ответит взаимностью? Который не одержим одним-единственным человеком с семи лет? Может быть, тогда он не стоял бы сейчас на балконе, рассыпаясь на светящиеся атомы. Может быть, он был бы счастлив. Или хотя бы жив.       Но он не был «обычным». Он был Иваном. А Иван любил Тилла. И это была аксиома. Непреложный закон его личной вселенной.       Свечение усилилось. Теперь светились не только пальцы — вся кисть, до запястья. Кожа стала полупрозрачной, как рисовый пергамент, сквозь которую просвечивают золотые нити вен. Иван смотрел на это почти с любопытством — так смотрит на себя смертельно больной, который уже смирился с диагнозом. Интересно, подумал он, это больно? Нет. Это не было больно. Это было… никак. Он просто переставал существовать. Медленно, атом за атомом, возвращался в то состояние звёздной пыли, из которой когда-то был создан.       Он подумал: хорошо, что Мизи и Суа нет дома. Он не хотел, чтобы они это видели. Суа бы точно попыталась его спасти, вызвала бы скорую, подняла бы панику. Мизи бы расплакалась. А он не хотел слёз. Он вообще ничего не хотел. Кроме одного — чтобы Тилл спал и не просыпался до самого утра. Чтобы он не увидел. Не помешал. Потому что если Тилл сейчас выйдет на балкон и скажет хоть слово, Иван не сможет уйти. А ему нужно было уйти. Он так решил. Он устал. «Я таких, как Вы не видел, Но всегда о Вас мечтал…»       Он закрыл глаза. По щекам текли слёзы — беззвучные, горячие, живые. Последнее, что в нём оставалось живого. Они падали на светящиеся руки и испарялись с тихим шипением, как капли воды на раскалённом металле.       — Прощай, Тилл, — прошептал он в пустоту ночного города.       И в этот момент за его спиной скрипнула балконная дверь.