По ту сторону рассвета

      Саске открыла глаза.       Сердце в груди билось часто-часто, будто раненая пташка, угодившая в силки. Каждый удар отдавался в теле болезненным спазмом, диафрагма сжималась, грозясь вот-вот лопнуть, а пальцы дрожали так сильно, что она едва ли смогла бы сейчас удержать что-то в руках.       Чакроистощение — одна из самых неприятных вещей, после которой, как водится, оказываешься на больничной койке. Если повезет, то под присмотром ирьенинов, если нет, то уже на том свете… Разумеется, если тот свет существует и туда пускают высокоранговых нукенинов.       В прошлый раз было так же. Она попала в Арду, чувствуя, что чакры осталось буквально на донышке — жалкие капли, которых едва хватило на перемещение по верхним путям и один сильный бросок куная. Она сбилась со счета, сколько чакровосстанавливающих пилюль проглотила и сколько медицинских техник применил на ней Орочимару, чтобы не дать ей так бездарно загнуться. Мысль о том, что Леголас узнал о ее перемещении — и что для него с тех пор, возможно, могла пройти сотня лет — была невыносима. Саске старалась не думать, сколько времени прошло в Арде, иначе она попросту сошла бы с ума.       Но все ее переживание были личным, тем, что шиноби надлежало отметать во время выполнения миссии. Саске приказала себе взглянуть на ситуацию исключительно с точки зрения профессионализма, проанализировать плюсы и минусы и составить план дальнейших действий.       Основной проблемой, не считая, разумеется, что ее перемещения в Средиземье целиком и полностью зависели от воли Орочимару, был и остается расход чакры.       Она поделилась проблемой со Змеем, надеясь, что он найдет решение. «Надо пробовать», — пробормотал он задумчиво, больше себе, чем для нее. Саске уже «предвкушала» что отныне ее рацион будут составлять исключительно чакровосстанавливающие пилюли, стимуляторы и энергетики. Она почти не ошиблась — только к этому еще прибавились печати, которые Орочимару старательно выводил прямо на ее теле краской, разбавленной ее кровью.       Саске зашевелилась, пытаясь принять сидячее положение. Удалось не с первого раза. Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Желудок тоскливо сжался, новый спазм ударил изнутри, заставив досадливо поморщиться. Перед глазами поплыли круги, стены храма качнулись и едва не обрушились на нее.       Саске с трудом сдержала позыв, сделав глубокий вдох и медленный выдох. И еще один. И еще.       — Сколько я отсутствовала? — спросила она спустя пару минут, после того как мир наконец перестал вращаться. Голос прозвучал хрипло, будто она не пила несколько дней.       Орочимару все это время сидел рядом, прислонившись спиной к поддерживающей потолок колоне, и не сводил с нее глаз. Он жадно наблюдал за каждым ее движением, откликом тела, выражением лица и даже взглядом. Он не собирался ей помогать — эксперимент должен быть чистым. Любое не предусмотренное вмешательство исказило бы данные.       Вокруг них, высоко над головой, уходили в темноту своды старого храма — одного из многих, что построили на своем острове Узумаки. Храм стоял на вершине холма, величественно наблюдая за руинами, разбросанными у его подножия. Когда-то здесь жизнь била ключом, горели огни, звучали молитвы. Теперь остались только стены, покрытые мхом и трещинами, да полустертые, выцветшие символы, в которых лишь угадывалась былая мощь. Сквозь пролом в крыше лился яркий свет закатного солнца, выхватывая из тьмы обломки колонн и каменный алтарь, на котором когда-то стояла статуя божества, безмятежно взирающая на просителей.       Сейчас алтарь служил столом для свитков и лабораторных приборов Орочимару. Рядом, на расстеленной ткани, лежали накопители, пузырьки с разноцветными жидкостями и несколько испещренных знаками фуин чакропроводящих бумажек, почему-то истлевших по краям. Место, где когда-то проводились священные обряды, было осквернено самым что ни на есть непотребным, вульгарным образом.       Так волей не волей задумаешься, что если мир мертвых все же существует, то на том свете они обязательно ответят за осквернение священного места.       — Примерно два часа, — ответил Орочимару и быстро поинтересовался: — Этот вопрос имеет какое-то значение?       Его глаза поблескивали в свете заходящего солнца, пылали жаждой познания. Он хотел знать каждую деталь, быть в курсе любой мелочи. Саске следовало с осторожностью подбирать слова, потому что ей ни в коем случае нельзя забывать, что ублюдку верить нельзя. Даже если сегодня он на ее стороне, завтра он может решить, что Саске ему больше не нужна. У них был один путь, но разные цели. И до тех пор, пока им было по пути, Орочимару сделает для Саске все, что в его силах.       Поэтому в ее интересах сделать так, чтобы он зависел от нее как можно дольше, точно так же, как и она — от него.       — Там… Время в том мире идет по-другому, — неохотно пояснила Саске, не видя в сокрытии этой информации ни пользы, ни опасности.       — И сколько же ты там пробыла? — тут же осведомился он, подаваясь вперед.       — Четыре часа. Плюс-минус минут двадцать.       — Ты применяла какие-то техники?       Саске прикрыла глаза, вспоминая зеленый лес — живой, дышащий, необыкновенный, совсем не похожий на тот черный и больной, тихо разлагающийся под своим жестоким небом. Она помнила и сказочный дворец, в котором, по всей вероятности, и жил Леголас. Попасть туда было не трудно — это не тоже самое, что пробраться на собрание пяти Кагэ, миновав их лучших телохранителей из АНБУ. А еще эти… гномы. Забавный народ. Маленькие, но сильные. Гордые и воинственные. Наруто они бы понравились.       — Скрытно пробралась на охраняемую территорию, — начала она тоном, будто озвучивала выдержки из рапорта о проделанной миссии. — С помощью гендзюцу погрузила нескольких охранников в сон. Задействовала шаринган и риннеган, чтобы понять значение некоторых слов: местные используют другой язык. И…       — И? — поощрил он продолжить.       — И с помощью чакры выбила дверь.       Орочимару растерянно моргнул. Подобные действия — пустяк, который обычно опускается при составлении рапорта. Это все равно, что предоставить отчет, сколько сюрикенов ты использовал во время боя. Подсчитать можно, только зачем? Вот только решетка, которая в их мире подалась бы без всяких проблем, если на нее, конечно, не понавесили ограничителей или барьеров, была не так проста, как казалась. Саске успела окинуть решетку взглядом шарингана, чтобы убедиться, что отмычкой замок не вскрыть, а искать ключи ей было некогда. Оставалось только проломить стену, к которой решетка крепилась. Действие барьера распространялось лишь на металл — видимо эльфы не могли даже вообразить, что кто-то сумеет повредить каменные стены. Это стоило ей последних крупиц чакры, так что пришлось отдать кунай с печатью гному. Она должна была оставить Леголасу хоть какое-то послание, и была уверена, что гном встретится с ним раньше, чем она успеет вернуться.       — Выбила дверь? — переспросил саннин, будто проверяя, правильно ли расслышал или не было ли у этого признания какого-то продолжения. Очень важного, очевидно, раз она решила его упомянуть.       Саске взглянула на него хмуро, но не повторила. Орочимару не стал настаивать. Он лишь усмехнулся, будто отдавая дань уважения тяжелому характеру Учихи, как делал это обычно.       — Значит, чакра в том мире действует так же, как и в нашем, — рассуждал вслух Орочимару. — Законы физики, похоже, идентичны. Или близки к идентичным. Очень интересно…       — Да. Но ее всегда слишком мало! — с раздражением пожаловалась Саске. — Я там хуже генина на первой тренировке!       — Разберемся, — деловито ответил Орочимару. Он придвинул к себе один из свитков, разбросанных вокруг него, и что-то записал. — Что насчет куная, который я тебе дал?       — Отдала местному.       — И он остался там?       — Да.       — Вот как… — протянул он, довольно посмеиваясь. — Очень интересно. Получается, предметы из нашего мира могут оставаться там. А ты вернулась без них. Значит, переход работает в обе стороны, но физическое тело… хм…       Он замолчал, погрузившись в размышления. В тишине было слышно только потрескивание догорающего костра, разложенного прямо в старом храме, да далекий шум моря, разбивающегося о скалистый берег. Где-то за стенами кричали чайки — их голоса доносились приглушенно, будто из другого мира и времени.       Саске ждала, прекрасно зная, что спрашивать Орочимару о чем-либо в такие моменты бесполезно. Он мог сидеть так часами, перебирая в голове теории, выстраивая логические цепочки, прокручивая варианты. Только у нее не было времени!       — Чакра, — нетерпеливо напомнила она о главном. — С этим надо что-то делать.       — Сперва скажи: как чакра ощущается в том мире? — змеиный саннин ответил почти сразу же. Расфокусированный, смотрящий куда-то внутрь себя, взгляд стал осмысленным, и он посмотрел на Саске, давая понять, что готов продолжить их разговор.       Саске немного помолчала. Думала. Сравнивала. Анализировала. Вроде, все было так же, и в то же время — совсем по-другому. Она не могла объяснить это, не знала, как облечь свои мысли в слова. Она просто чувствовала, что в Арде все было устроено по-другому.       — Так же, — наконец ответила она. — Когда я использую чакру — она движется по каналам точно так же, как здесь. Тот же расход, тот же контроль. Но природная — совсем другая.       Орочимару облизнулся. Саске, привыкшая к подобному зрелищу за столько лет, даже не передернула плечами и брезгливо не скривилась, выражая свое отношение к подобному жесту. Это значило, что он нащупал что-то важное. И все, что требовалось от Саске — вытянуть из него ответы.       — Что ты имеешь в виду?       — Я не чувствую ее, — Саске нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Здесь, в нашем мире, природа дышит чакрой. Деревья, вода, камни — все пропитано ею — природной энергией. А там… там пустота. Или что-то другое, что я не могу понять. Основополагающее, фундаментальное, важное. Совсем иное — непривычное.       — Значит, в том мире другая энергетическая система, — задумчиво протянул Орочимару. — Возможно, живущие там, используют другой источник энергии.       — Может быть, — Саске прикрыла глаза. От всех этих размышлений болела голова. — Я не знаю. Я пробовала ощутить ее, настроиться на энергию вокруг. Но… Она чужая. Не враждебная, но непонятная.       Она должна вспомнить все, о чем рассказывал ей Леголас и придумать рабочую версию: почему, а главное — чем отличается природная чакра от того, как эльфы чувствуют мир, и имеет ли это явление какое-то конкретное название.       Имеет, — внезапно вздрогнула Саске.       Леголас говорил это слово.       Магия.       В голове тут же всплыли обрывки его рассказов: о свете Валинора, о песнях силы, о первых эльфах и волшебных кольцах, что питали магию эльфийских земель.       — Как интересно… — заговорил Орочимару. — Этот источник энергии не подавляет обычное использование чакры, но не дает восполнить запасы, взяв ее от природной….       Он говорил и говорил, уходя в дебри собственных теорий, а Саске смотрела на перламутровое небо за проломом крыши и думала о гномах, сидящих под стражей во дворце Леголаса.       Она видела, как его отряд окружил их. Значит потом они отвели гномов во дворец. Сколько же прошло времени?       Саске не думала, что слишком много. День. Может быть — чуть больше.       Орочимару сказал, ее не было два часа. Там прошло четыре. В свое первое перемещение она появилась в лесу. Во второе — у реки, недалеко от моста, на котором находилось двое дозорных.       Могло ли ее первое перемещение как-то повлиять на течение времени? Чем больше Саске рассуждала об этом, тем больше убеждалась, что строить теории и выдвигать гипотезы — не ее конек.       — Ты должна вернуться, — вдруг сказал Орочимару, вырывая ее из мыслей. — Мне не хватает данных.       — Вернусь. Только не сейчас. Мне надо отдохнуть.       Орочимару кивнул. Им обоим не нравилось это промедление. Но они оба понимали, что если Саске загнется от чакроистощения, то в ее прыжках не будет никакого смысла.       Саске поднялась на ноги и вышла на улицу.       Завтра она вернется. Завтра она найдет его. Завтра она скажет ему все, что хотела сказать все эти годы.       Она подняла голову, глядя на первые тусклые звезды, зажигающиеся на небе.       Где-то там, за гранью миров, Леголас, наверное, смотрел на свои звезды. Может, для него пройдет совсем немного времени перед тем, как они увидятся? Он ждал ее тысячи лет. Два дня ничего не решат.       Но иногда, даже одна ночь может перевернуть историю целого мира.       Саске хотела верить, что Средиземье не похоже на ее мир, и пленение гномов — самое необычное, что только может произойти в жизни бессмертных существ.

• ────── ✾ ────── •

      Торин многое бы отдал, чтобы увидеть лицо Трандуила в тот момент, когда ему сообщили, что его отряд сбежал из неприступной темницы и с успехом сплавляется по воде, давным-давно покинув пределы Лихолесья. Но сейчас у него не было времени предаваться праздным мыслям — река требовала всего внимания, и она была беспощадна.       Течение несло их стремительно, унося все дальше и дальше от чертогов лесного короля. Бочки крутило в водоворотах, швыряло о камни, норовило перевернуть, но гномы цеплялись за края, помогали друг другу: вытаскивали упавших из воды, переворачивали тех, чья бочка накренилась слишком сильно, перебрасывались оружием, отобранным у преследователей. Может, именно в подобном хаосе, в столь безнадежных ситуациях, когда преимущество не на их стороне и проявлялась та особая гномья слаженность, которой не мог похвастаться ни один другой народ?       Берег то и дело появлялся в поле зрения смазанной линией, кружился, затем исчезал, резко сменяясь серым небом, а в следующий момент — острыми камнями, куда река всякий раз норовила вышвырнуть так не нравящиеся ей бочки. То тут, то там мелькали смазанные тени. Шустрые, легкие, почти незаметные — принадлежали эльфам, а темные, тяжелые и грузные — оркам. И те, и другие неслись параллельно реке, не отставая и не собираясь сдаваться.       Свист стрел разрезал речной поток, и в такие моменты Торину казалось, что даже река на мгновение затихала. Иногда до него доносились обрывки фраз, которые кричали эльфы друг другу, но мелодичные слова их языка тонули в грубом, гортанном звучании Черного наречия. Орки рычали, кричали, скалились — азарт погони захлестнул их, приводя во все большее неистовство. Они чуяли кровь, чуяли легкую добычу и не собирались упускать ее.       Торин чувствовал, что на всех врагов их не хватит. Отобьются от орков — эльфы будут тут как тут, а если направить все силы на эльфов, то и орки не заставят себя ждать. А еще была река. Пожалуй, именно река и была сейчас их главным противником — безжалостная, равнодушная, не знающая ни пощады, ни усталости.       В большинстве своем гномы не умели плавать. Эта мысль терзала и не давала Торину покоя. Если кто-то начнет тонуть, никто не сможет прийти ему на помощь. И эти опасения были настолько невыносимы, что Торин со всей силой, со всей доступной ему безумной яростью обрушил орочий топор на бревно, по которому бежали орки. Одного удара хватило, чтобы дерево треснуло, и все топчущиеся на нем темные твари попадали в бурный поток, камнем уйдя на дно.       Стрелы свистели над головами, вонзались в бочки, заставляя гномов пригибаться еще ниже. Не река, так шальная стрела заденет кого-нибудь. Вон, мистера Бэггинса, например, из последних сил цепляющегося за одну из бочек. Их взломщик вцепился одной рукой за край бочки, другой крепко держался за руку Нори, который безуспешно пытался втащить его к себе.       Торин изловчился, подгреб ближе, насколько позволяло течение, схватил хоббита за шиворот и одним рывком втянул в свою бочку.       — Сядь и не высовывайся! — велел он ему.       Бильбо, трясущийся и бледный, слабо кивнул и тут же нырнул на дно бочки, с видимым облегчением на лице. Под их весом бочка слегка просела, и Торин поморщился, когда в лицо ударило куда больше холодных брызг, чем до этого.       Бочка возмущенно подпрыгнула на очередном пороге, будто пытаясь вытряхнуть одного из своих пассажиров. На мгновение Торин потерял равновесие. Он что есть силы вцепился обеими руками за края, пытаясь удержать проклятую бочку на плаву и не допустить, чтобы та перевернулась. Топор выскользнул из рук и с глухим бульканьем ушел на дно. Торин выругался сквозь зубы, но поделать уже ничего не мог.       Вода заливала лицо, мир кружился и неистовствовал в едином хаосе из ледяных брызг, свиста стрел, орочьей ругани и отчаянных выкриков гномов. Торин боролся с рекой, с бочкой, с собственным телом, которое уже начинало неметь от холода.       Наконец ему удалось выровнять бочку, правда, для этого пришлось развернуть ее, теперь не видя опасности впереди.       Светлая макушка эльфийского царевича была первым, что Торин разглядел так четко, когда мир перестал вращаться перед глазами.       Эльф перепрыгивал по камням и гномьим головам с такой грацией, что со стороны вполне могло казаться, будто он идет по воздуху. Стоило отдать должное мастерству принца. Он был искусным лучником, да и кинжалы, торчащие из колчана, находились там явно не для красоты.       Леголас. Кажется, так его звали.       Он выпускал одну стрелу за другой, почти не целясь, почти не давая себе времени сосредоточиться на новой цели. Он будто заранее знал, куда стрелять, где у орков через секунду окажется голова, как повернется корпус, чтобы стрела угодила прямиком в сердце. Он бил точно на поражение — твари не мучились, даже не успевали понимать, откуда именно пришла их смерть.       Выскочив на берег, Леголас забрался на высокий валун, возвышающийся над всеми остальными. Хорошая позиция — отсюда открывался отличный обзор, и отстреливаться было удобно. Но не только принц приметил этот камень. На него тут же налетела целая стая орков.       Четыре… нет, шесть!       Леголас не успевал натянуть тетиву — кто-то замахивался, и ему приходилось уклоняться. Его кинжалы блеснули на свету, заставив Торина на миг зажмуриться. А когда он снова открыл глаза, орков уже не было — он справился со всеми. Легко, быстро, будто это не стоило ему никаких усилий.       Леголас вновь выхватил лук, натянул тетиву, пустив стрелу в кого-то на другом берегу. Затем еще одну. И еще.       Он не заметил, как к нему со спины подкрадывается орк.       Небольшой по сравнению с теми, кто только что напал на царевича, но сильный, коренастый, с кривым, но на вид хорошо заточенным мечом в руке. Он явно решил взять хитростью, воспользовавшись тем, что внимание эльфа приковано к реке и беглецам в бочках.       Но заметил Торин.       Орк занес меч.       Миг. Всего один краткий миг отделял Леголаса от неминуемой смерти. Всего одно краткое мгновение могло изменить судьбу всего мира. Если бы эльфийский принц умер здесь, Трандуил не успокоился бы до тех пор, пока не изнечтожил каждого гнома в мире. В лесном Владыке больше не осталось ничего светлого и доброго — Торин понял это в тот миг, когда увидел его такого надменного и величественного, сидящего на своем троне. А смерть единственного сына окончательно сломила бы его.       Но в тот момент Торин ни о чем таком не думал. Он видел только орка, занесшего меч и готового снести голову эльфийского принца с плеч. И Торин не хотел этого. Этот эльф был врагом, но врагом, который имел право умереть в честном бою, а не от подлого удара в спину.       Рука сама метнулась к поясу, выхватив висящий там нож странной формы, который дала ему Саске. Торин не знал, как называется это оружие, не знал, откуда оно взялось, но сейчас это было неважно. Важно было только одно — успеть.       Лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось орку точно в грудь. Тварь захрипела, выронила меч и рухнула на камни, даже не успев понять, что ее убило.       Леголас обернулся. Мгновение он с неким удивлением и растерянностью смотрел на поверженного врага, а потом заметил, что именно его сразило.       Торин видел, что царевич будто оцепенел. Как изменилось его лицо: сначала непонимание, потом изумление, а затем — то, чему Торин не мог подобрать названия.       Леголас шагнул к убитому орку, выдернул кинжал и поднес его к глазам, впиваясь в него с таким видом, будто держал в своим руках не меньше, чем Единое кольцо.       И в этот момент Торин вспомнил, о чем они договорились с той женщиной, вспомнил, что она просила отдать эльфу свое оружие. Она не выдвигала ультиматумов, не требовала и не угрожала. А теперь он видел, с каким лицом сам эльф смотрит на этот клинок. И Торин вдруг понял: их история, возможно, одна из тех, о которых будут помнить еще многие поколения. Если, конечно, когда-нибудь станет известна.       — Она сказала передать это тебе! — что есть силы закричал Торин, перекрикивая шум реки и битвы.       Леголас резко поднял голову. Глаза его горели — Торин видел это даже с такого расстояния.       — Она ищет тебя! Сказала, что придет!       Бочку крутануло, и на миг Торин потерял эльфа из виду. Когда река снова выровняла ход, он увидел, как Леголас замер на берегу, сжимая в руке окровавленный клинок. К нему уже спешили другие эльфы, но Леголас вскинул руку, давая молчаливый приказ остановиться.       Царевич смотрел вслед уплывающим бочкам, на бегущих за ними по берегу орков, все больше выбивающихся из сил. Потом река резко вильнула вправо, скрывая берег за поворотом, и Торин больше не видел ни эльфов, ни орков.       Он позволил себе перевести дух, прикрыв глаза. Он выполнил свое обещание.       Бочки неслись все дальше и дальше по течению, унося гномов прочь от владений лесного короля и от орков. До Эребора оставалось всего-ничего. Они почти у цели.       Нужно просто выжить. Любой ценой. Впрочем, как и обычно.