По ту сторону рассвета

      Саске снится темный неприветливый лес: такой же страшный, как в ее воображении, когда она была ребенком, а мама читала ей сказку на ночь. Жуткий лес — похожий на полигон «Лес смерти» в Конохе, о котором у нее остались только худшие воспоминания.       Несколько часов между жизнью и смертью в том, казавшимся уже таким далеким, прошлом перевернули ее жизнь раз и навсегда.       Именно тогда ей впервые приснился этот сон.       Страшный лес, наполненный тревогой и злостью, старой, как мир, был лишь декорацией, фоном, не несущим в себе никакого сакрального смысла. Саске не искала его ни тогда, когда оказалась здесь впервые, ни тем более сейчас, когда на очередном привале пришла ее очередь на пару часов забыться тревожным сном.       Саске не знала, почему время от времени, стоило ей позволить себе погрузиться в глубокий сон, она оказывалась здесь, посреди этого негостеприимного ко всему живому леса. Она не испытывала страха и уверенно двигалась вперед между черными выступающими из земли корнями. Ей казалось, что в любое мгновение дерево может ожить, и тяжелые корни, будто созданные техникой Мокутон, подчиняясь чьей-то воле, придавят и расплющат ее. Саске окидывала настороженным взглядом обрывки качающейся на ветру паутины и тревожные лопающиеся болотистые кочки: на вид твердые, но обманчивые, как и весь этот сон.       Как, в целом, и жизнь Учихи Саске.       Страшный лес посреди бесконечного нигде: в каком-то параллельном измерении, а может, созданный исключительно ее воображением. Вот только Саске знала, что ее фантазия не столь сильна, чтобы воссоздать в иллюзии те детали, которые не предназначались для обмана врага. Цукиеми — это техника, которая воссоздает известный и понятный мир в сознании противника, обманом заставляя поверить в реальность происходящего. Для этого не нужно было выдумывать огромных пауков, которые упрямо не замечали Саске, или гигантских деревьев, верхушками так отчаянно пытающихся дотянуться до самых облаков. Не говоря уже о всяких там демонических существах.       Наверное, Саске и сама была екаем в этом лесу: кому, как не порождению тьмы, будет спокойно находиться в столь отталкивающем мрачном месте? Она пробиралась по поросшим сорняками и ядовитыми грибами тропинкам, не чувствуя в душе ни тревоги, ни сомнений.       Наконец среди деревьев показался просвет. Луна заливала искрящимся светом поляну. Тьма отступала от этого места, будто стыдилась своей черноты, не хотела касаться своими тенями блестящего в лунном свете небольшого лесного озера. А может, стыдилась расположившегося на берегу мужчину, одетого лишь в облегающие штаны.       Его длинные светлые волосы были распущены — отяжелевшие от воды, они казались темнее на кончиках. Вода стекала по его спине, а капли блестели в свете луны и звезд, будто тысячи кристалликов вонзились ему под кожу, напитываясь тем светом, который мужчина излучал сам по себе.       Саске бесшумно ступила на поляну и в одно мгновение оказалась рядом с ним. Она дотронулась до его обнаженного прикрытого светлыми волосами плеча и почувствовала, как напряглись его мышцы. Не в тревоге, как если бы она нарушила покой и уединение незнакомца, — скорее тот, кто ждал ее, просто не услышал ее шагов по мягкой траве и удивился столь внезапному прикосновению.       Он поднял голову и улыбнулся Саске. Ее рука тут же оказалась в плену его пальцев, и он поднес ее к своему лицу, коснулся костяшек губами, задержав прикосновение.       Он заговорил на своем чудно́м, незнакомом языке, но каким-то образом Саске понимала каждое слово. Наверное, это была магия сна, потому что, проснувшись и повторяя про себя звуки этой певучей чуждой всему, что она знала, речи, она не могла понять значения ни единого слова. Слова еще пульсировали в памяти какое-то время, а после забывались, таяли, как утренняя роса на солнце, как туман среди ветвей.       — Меня долго не было? — спросила Саске, высвобождая руку и касаясь ею лица мужчины.       Он поднял взгляд и как-то печально улыбнулся. Выходит, и правда — долго.       Саске всегда говорила на том языке, который знала, и она подумала: должно быть, ему тоже кажется ее речь странной и во многом непонятной.       Однажды Саске показала ему, какие кандзи используются в ее имени. Он долго смотрел, вглядывался в росчерки, оставленные палкой на земле, щурился, будто плохо видел. Но он просто пытался понять, осознать, насколько же сильно они различались. Они оба знали, что это больше, чем просто сон, не выдумка, не фантазия измученного от стольких испытаний и горестей сознания.       Разве Саске смогла бы придумать, проживи она хоть тысячи жизней, целую расу существ, кожей излучающих слабое сияние и живущих до тех пор, пока все время мира не подойдет к концу?       Но тогда, когда они встретились впервые, Саске, разумеется, не задумывалась о том, реален мужчина или нет, понимает ли он язык, на котором она говорит, и почему она сама понимает его речь. Тогда ей просто было больно, тело горело, а вопль застревал в охрипшем горле, не желая превращать намерение в звук.       Она корчилась в траве, загребала ногтями рыхлую пахнущую дождем землю. Слезы катились из ее глаз, но тут же высыхали, касаясь черных символов, расползающихся по левой стороне лица от Проклятой метки.       Этот мужчина просто возник, будто его соткали из воздуха, а свет луны вдохнул в это эфемерное тело движение и дыхание. Он склонился над ней, вглядывался в ее лицо с такой настороженностью, таким волнением, беспокойством, что Саске даже растерялась, привычно ища обязательный подвох.       Подвоха не было — просто не могло быть в этой чистой и такой непонятной для Саске душе. Он — чуждый, непостижимый, существо из другого мира. Рядом с ним Саске ощущала себя грязной, недостойной, порочной и… невольно пачкающей и его.       Но в тот момент подобных мыслей еще не возникло в ее голове. Саске просто было очень больно и так невыносимо, что смерть — эта малодушная, недостойная шиноби мысль — казалась ей единственным выходом, чтобы пытка наконец закончилась.       И появление незнакомца в самый разгар экзамена посреди Леса Смерти казалось Саске не роком, а закономерностью — концом ее недолгого, но такого отчаянного пути.       Если ее сейчас убьют, то, по крайней мере, больше не будет боли, не будет страданий, и память об ужасах прошлого тоже больше не будет терзать ночами. Такими же, как эта.       Полная луна возвышалась на небе, такая большая, яркая, что аж глазам делалось больно. Саске моргнула раз, другой, чувствуя, как предательские слезы собираются в уголках глаз.       Незнакомец что-то говорил ей — Саске не слышала, что именно. Он то ли спрашивал о чем-то, то ли в чем-то убеждал, а может, просто успокаивал перед неминуемым концом, обещая, что в ее последние минуты она не будет мучиться от страха неизвестности.       Но Саске боялась только одного: не отомстить. Убийца ее семьи не заслуживал ходить по этой земле, дышать тем же воздухом, что и Саске, жить, как ни в чем не бывало, забыв и оставив в прошлом то, что он сотворил.       — Итачи, — прошипела Саске, концентрируя все силы на создании ненавистного силуэта перед мысленным взором. Вот он стоит, сверкая в ночи легендарным Мангеке; сталь катаны отражает свет луны, играя на его форменных штанах неправильно-яркими, вульгарными бликами.       «Ты слишком слаба, имото. Ты не заслуживаешь даже смерти», — как наяву прозвучали его циничные, жестокие слова.       — Я не слабая, не слабая! — будто в бреду повторяла Саске снова и снова, крепко зажмурившись и напрочь забыв, что незнакомец все это время держал ее, дотрагивался рукой до ее лба и что-то шептал, будто шаман, призывающий из потустороннего мира каких-нибудь гакки. Потому что воздух вокруг дребезжал, раскалился добела: он окружил незнакомца, будто ореол, будто белый капюшон, раздуваемый ветром, сиял вокруг его головы.       Да нет, не мужчина — юноша, наверное, ровесник Кабуто. Кто он? Саске не помнила человека с такой внешностью на экзамене.       Запоминать противников, подмечать любые даже самые незначительные детали внешности, ничего не значащие жесты, особенности мимики и даже количество родинок или веснушек на лицах — вот основа основ, мелочь, которая может стать решающей во время сражения.       Но лицо этого юноши не имело изъянов. В темноте его глаза казались глубокими, темными, будто сама ночь взирала на Саске, в них был виден отблеск звезд, а в шорохе его волос слышалось невысказанное обещание.       О чем? Какая разница! Саске не верила никаким обещаниям. Слова пусты, а эти глупые заверения о том, что все непременно будет хорошо и скоро станет лучше, просто смешны! Итачи тоже много чего ей обещал, скрывая ложь за легкими улыбками, а потом уничтожил все, что было ей дорого. Наруто, этот глупый усаратонкачи, кричал на каждом углу, что станет Хокагэ… Не станет… конечно же, ни за что не станет.       Но в молчаливых обещаниях незнакомца не было лжи. Свет, исходящий от него, был мягким и уверенным — без намека на дрожь, на фальшь, на непременный подвох, который Саске так старательно пыталась разглядеть. В его уверенных действиях было лишь одно заверение: он поможет, и Саске больше не будет испытывать эту нестерпимую боль. Именно потому что боль отступила, а Проклятая метка втянулась обратно, застыв на шее тремя черными неактивными отметинами, она и могла думать и размышлять обо всем этом.       Она слабо шевельнулась, попытавшись встать. Боль прошла, а озноб перестал неистово бить изнутри. Саске почувствовала, что замерзает. Слабость была такой сильной, что она к своему стыду и позору не смогла ее перебороть и повалилась обратно на землю. Чужие руки подхватили ее, не давая удариться. Незнакомец бережно устроил ее голову на своих коленях и почти неощутимо провел рукой по ее голове.       — Кто же ты такая? — услышала она тихий вопрос. Это были его первые слова, которые Саске удалось полностью разобрать и понять.       Да, кто же она такая? Этот вопрос Саске задавала себе в самые разные моменты жизни, и каждый раз, вглядываясь в свое хмурое выражение в зеркале, видела лишь затаенную в глазах боль и разочарование от собственной ненавистной слабости.       Она должна, обязана стать сильнее. Чего бы это ни стоило, сколько бы жизней ей ни пришлось отнять…       Даже если ей придется предать все, во что она верила, оставить позади прошлое, собственное имя и воспоминания — Саске сделает это.       Она знала, что сожаления не последуют за ней, знала, что не позволит стискивающей грудь тоске по единственному островку тепла, которым она считала свою команду, поколебать ее решимость.       — Я — Саске, — выдохнула она тогда в ответ на вопрос незнакомца и закрыла глаза. А открыв их, увидела перед собой искривленное страхом лицо Досу, готового пойти на все, лишь бы Саске — избранный сосуд Орочимару — отпустила его.       «Странный сон», — подумала тогда Саске и забыла о нем уже спустя мгновение. У них остался всего день, чтобы не провалить второй этап экзамена, с позором вылетев почти что на старте.       В следующий раз незнакомец приснился ей после встречи с Итачи.       Кажется, он стал старше, и тоже верил, что спит, а Саске ему снится. Но, сон это или нет, Саске была просто рада оказаться на этой поляне посреди темного и жуткого леса. Подальше от преследующих ее страшных образов резни, от воспоминаний, от ненависти к самой себе.       Слабая?! Нет! Она не слабая! Не имеет права быть такой.       В первый раз путь к нему нашелся сам собой — она просто открыла глаза и оказалась здесь. Но каждое новое возвращение в мир снов отбрасывало ее все дальше, глубже в темноту, заставляя искать и пробираться сквозь чащу. И всякий раз, сбиваясь и теряя направление, она все же находила тропу, что вела на поляну, где ее непременно ждали.       Они всегда встречались здесь, на этой залитой лунным светом поляне, и сидели до тех пор, пока сон не таял в утренней дымке. Друг друга они воспринимали как должное — как неотъемлемую часть сновидения: пусть чужую, непонятную, но за столь долгие годы ставшую родной.       Это же сон. Скоро Саске проснется, и мужчины со странным именем, которое ей с трудом удавалось выговорить, не будет.       Леголас. Так он сказал.       Саске тогда окинула его хмурым взглядом, заметила заостренные кончики ушей и тут же без стеснения потянулась, чтобы дотронуться до ушной раковины пальцами.       Не то чтобы она и раньше не видела необычных людей с какими-то особенностями строения тел, но почему-то именно Леголас показался Саске таким настораживающе неправильным.       В реальности она бы никогда не посмела прикоснуться к кому-то без разрешения или острой необходимости. Но во сне — в ее сне — любые условности и правила теряли силу, становясь пустыми глупостями. Конечно, сейчас она думала иначе, но тогда, когда она верила, что Леголас — лишь порождение ее собственного сознания, она даже не подумала о том, что ей сперва следовало спросить разрешения.       Поэтому она уверенно коснулась пальцами сначала чужого уха, потом скользнула вниз, очертив подушечками линию челюсти. Она искала хотя бы один изъян, доказательство, что перед ней такое же живое существо, которое не может, просто не может быть настолько идеальным.       Леголас не мешал ей, позволяя касаться себя, но его глаза неотрывно следили, будто впитывая в себя каждую ее реакцию; следили за отражающимися в глубине ее глаз эмоциями.       Он был насторожен. Саске чувствовала, как были напряжены его мышцы, готовые в любой момент привести тело в движение и отразить любой удар. Саске не обижалась, не принимала на свой счет, ведь и сама бы действовала так же.       Чужая кожа под пальцами была теплой и гладкой — ни намека на щетину, которую мужчинам приходится сбривать каждое утро, после чего их лица становятся жестче и грубее. Но больше всего Саске поражало странное неуловимое свечение, будто Леголас не столько отражал свет луны, сколько сам светился изнутри.       На такое ее воображение точно было не способно. Светиться — это непрактично, в конце концов! Сознание тут же начало искать рациональное объяснение, и одна из самых симпатичных Саске версий звучала так: у него слабый контроль чакры, вот та и просачивается сквозь поры, рассеиваясь вокруг. Конечно, тогда она еще ничего не знала ни об эльфах, ни о Средиземье, ни о свете, дарованном Валар, — обо всем том, о чем Леголас так охотно ей рассказывал и от чего у Саске после пробуждения каждый раз нещадно болела голова.       Чакры, к слову, у Леголаса не было. По крайней мере, не той, с которой Саске имела дело всю свою жизнь и с детства училась контролировать.       — Идеальный… — наконец заключила Саске. В ее голосе слышалось лишь удивление, но никак не восхищение. Леголас усмехнулся — то ли польщенный сомнительным комплиментом, который, разумеется, не являлся таковым, то ли забавляясь этой странной реакции.       — Идеальный? — насмешливо переспросил он, немного наклонив голову. Его светлые волосы скользнули с плеча и рассыпались, будто водопад. Саске разглядела несколько заплетенных тонких косичек, украшенных яркими переливающимися в свете звезд и луны бусинами. — Вот, значит, какими вы, смертные, нас считаете…       Саске нахмурилась. Она понимала слова и их значение, но не могла постичь суть этого странного замечания.       — Смертные? Хочешь сказать, что ты бессмертен? — быстро вычленила она главный смысл его слов.       — Эльфы бессмертны, — как само собой разумеющееся сказал он. — Хотя, должен признать, с нашей последней встречи ты почти не изменилась.       — И сколько же прошло с той встречи? — с явным раздражением уточнила Саске.       — Сто, — после короткого молчания, во время которого он будто действительно отдал всего себя осмыслению этого вопроса, сообщил Леголас. — Нет, кажется, сто десять.       — Лет?! — не поверила Саске. — Ты смеешься надо мной, бака!       Леголас рассмеялся, а Саске впервые почувствовала это свербящее внутри желание, которым так часто грешила Сакура, — дать хорошую затрещину тому, кто мог говорить подобный вздор.       — Ты забавная, леди Саске, — с улыбкой сообщил ей эльф.       Саске не знала, что значит «леди», как, очевидно, и Леголас не понял, что значит «бака».       В конце концов, это всего лишь сон, решили они оба. Странный, непонятный для них обоих, но все-таки — сон. У сна свои законы, свои порядки и ограничения.       Хорошо, пусть эльф. Пусть бессмертный и светящийся, как звезды. Ночью с ним в засаде не посидишь, зато он наверняка знает много интересных жизненных историй.       Саске для него — далекое эхо, что доносится из неведомой дали, из глубин мироздания, а может, голос, которому только предстоит прозвучать в его жизни. Так сказал один эльф, когда Леголас отправился к нему с каким-то поручением и, пользуясь случаем, спросил о своих снах.       Элронд из Имладриса — еще одно имя и название, которые казались Саске невероятно сложными.       Этот сон снился им снова и снова. Залитая лунным светом поляна, колышущийся вокруг черный страшный лес, блестящая гладь озера, сочная зеленая трава, будто по нелепости растущая там, где должны царить лишь тьма и смрад болот. И они, два непонятных друг другу существа, ищущие друг в друге единственное для себя утешение.       Леголас рассказывал о том, как умирает его лес, в котором он жил, как Тьма раскидывает свою длань над его домом, наполняя некогда чистый воздух удушливым зловонием разложения и гниения. Его отцу приходилось хуже всех — Саске так и не смогла понять почему, но ей хватило такта дать Леголасу просто высказаться, отпустить то, что тяготило его душу, и чем он, похоже, не мог поделиться ни с кем другим.       Саске же рассказывала о своих тренировках, делилась страхом, что никогда не сможет превзойти Итачи или просто сравняться с ним по силе. Но она должна это сделать, иначе души ее клана никогда не смогут переродиться, уйти в новую жизнь без груза прошлых обид. Она обязана достичь своей цели любой ценой, даже если это будет стоить ей жизни.       — Не произноси столь печальных слов. Твоя жизнь бесценна, — тихо сказал Леголас, и в его глазах мелькнула тень грусти. В любой другой момент подобный взгляд привел бы Саске в крайнюю степень бешенства, но сейчас она лишь плотно сжала губы и отвернулась.       На Леголаса невозможно было сердиться. Его вообще нельзя было сравнивать с кем-либо другим. Он словно звездный свет — далекий, чистый, непостижимый. Таким, как он, не место рядом с ней — нукенином, предавшим свою деревню, своих друзей и сенсеев. Она всего лишь бродит по миру, отчаянно ища мести; у нее нет своего уголка, места, куда хотелось бы вернуться. Кто она такая, чтобы учить бессмертное создание жизни?       Нет, она ушла из деревни искать справедливости, — каждый раз поправляла себя Саске и чувствовала, как на сердце становится тяжело, а в душе разгорается что-то темное и пугающее.       И только здесь, во сне, рядом с Леголасом, Саске не хотелось думать и даже вспоминать, какая тьма живет внутри нее. А в реальности чем она будет сильнее, чем чернильнее станет ее душа, тем могущественнее станут ее глаза. Она верила в это, она к этому стремилась, а потому уже давно забыла, что на самом-то деле она живой человек. Иногда она тоже может наслаждаться вкусом пищи, остановиться в пути, чтобы полюбоваться цветущей сакурой или красными кленовыми листьями… Жаль, что пока еще она не может себе этого позволить.       Но может во сне. Она может подсесть поближе к живому человеку, кто точно не обидит ее, не причинит боли, не предаст. Она может положить голову ему на плечо и позволить его сильным, но таким ласковым рукам погладить себя по спине.       Когда к ней прикасались в последний раз? Не в намерении причинить боль, а из искреннего желания дотронуться, чтобы подарить эти бесценные мгновения утешения и заботы, в которых, оказывается, Саске все это время так отчаянно нуждалась.       Но собственная слабость — постыдная, непростительная — была невыносима. И пусть это всего лишь сон, пусть Леголаса она либо выдумала сама, либо эта поляна и впрямь была местом, где уставшие от всех бед мира души могли отдохнуть, но ей все равно претила сама мысль о том, что внутри еще теплится нечто уязвимое.       Она дернулась в намерении уйти, броситься прочь к спасительной тени окружающих поляну деревьев, но рука Леголаса уверенно сжала ее запястье, не отпуская, но и не прикладывая ни капли силы, чтобы действительно подавить ее волю.       Он прижал ее ближе, теснее к себе, заключил в объятия… совсем как Итачи когда-то. Нет, об этом думать не хотелось. Вспоминать. Сравнивать. Итачи — это зло. Все ужасное, что есть в мире, — все сосредоточенно в нем, а оттого любые светлые воспоминания о брате казались предательством памяти тех, кого он сгубил.       Леголас же свет. Не ослепляющий, не причиняющий боль уставшим после использования шарингана глазам, не такой ослепительно яркий, каким был Наруто, но мягкий, обволакивающий и успокаивающий.       Саске послушно прильнула к его груди. И едва не вздрогнула, когда внезапно настигший ее вопрос прозвучал в голове так возмутительно громко. Почему ей ни капельки не стыдно проявлять свои такие человеческие чувства столь открыто? Впрочем, это всего лишь сон. Саске заметно успокоилась и расслабилась от этой мысли.       Это место для души и покоя, а не для сомнений.       Ветер колыхнул гладь озера, и лунные блики заплясали на воде, рассыпаясь тысячами серебряных искр. Где-то вдалеке ухнула сова, и эхо ее крика растворилось среди черных стволов. Воздух здесь пах иначе, чем в ее мире — прелой листвой, дурманящими травами и чем-то древним, забытым. Саске вдохнула полной грудью, позволяя этому запаху проникнуть в каждую клеточку тела.       — Я не знаю, куда уходят люди после смерти, но верю, что в тех чертогах твои родные не держат обид, — сказал Леголас, мягко поглаживая ее по спине и ощущая острые лопатки под грубой тканью хаори. — Ступай своей дорогой с легким сердцем. Они ушли, зная, как сильно ты любила их и как тяжела будет твоя ноша. Уверен, они желали бы тебе покоя, а не бесконечной битвы.       Это замечание привело Саске в чувство — тоска, стискивающая внутренности, рассеялась, как дым. Она подняла голову, с кривой усмешкой взглянув на эльфа.       — Война — это моя суть. Мы, шиноби, рождаемся, чтобы сражаться. И чем сильнее я буду, тем больше шансов у меня выжить.       Леголас сокрушенно покачал головой.       — Говоришь прямо как орк.       — Может, я и есть орк? — Саске покачала головой. Шутка явно пришлась не к месту. Леголас смотрел на нее сосредоточенно и неодобрительно, на мгновение даже заставив Саске пожалеть о своих необдуманно брошенных словах.       Но раньше Леголас никогда не говорил об орках, и Саске не имела ни малейшего представления, кто или что это такое. Поэтому она не станет извиняться, как не станет брать свои слова обратно.       — Твоя душа чиста, — сказал Леголас таким тоном, будто это заявление не подлежало ни обсуждению, ни оспариванию. Та незыблемая истина, единственная, которую он понимал в ней. — Но измучена одиночеством и болью потерь. И мне очень жаль, что я не знаю, как помочь тебе.       С тех пор, как она впервые прикоснулась к нему, прошло три года. Она была мала в его глазах, ничуть не лучше ребенка, только-только выпутавшегося из пеленок и узнавшего, что за пределами его колыбели, оказывается, тоже что-то может происходить. В первый раз Саске прикоснулась к нему, движимая удивлением от вида космического существа, необъяснимого, но все же живого; ею двигало лишь одно намерение — убедиться, что она не могла выдумать его, а значит, он существует где-то, когда покидает пределы этой лесной поляны.       Но Саске не считала себя ребенком даже три года назад: трудно сохранять невинность и чистоту помыслов, когда ее учили бить на поражение раньше, чем пользоваться хаси. А сейчас, повзрослев, она не была ребенком тем более.       Теперь неземная идеальность Леголаса бросалась в глаза особенно остро и еще долго жила на задворках памяти, когда Саске просыпалась.       Ее тянуло к нему. Точно так же, как когда-то тянуло и к Наруто. Но любые попытки сблизиться с кем-то, пустить другого человека в душу, поселить в своих мыслях и осмелиться называть запретным словом «друг», заранее были обречены на провал. Дружба, привязанность к кому-то — все это слабости, тянущие на дно и отдаляющие ее от первоначальных целей.       Но сейчас, когда впервые за много лет Саске ощутила чьи-то объятия, она подумала, что совсем не хочет, чтобы это прекращалось.       Может, в этом не будет ничего плохого, если назвать другом того, кого не существует в ее реальности и с кем она никогда не встретится наяву? Леголас останется здесь, будет жить в ее снах и ждать ее возвращения. О нем никто и никогда не узнает, поэтому Леголас не станет ее преступной слабостью, ее уязвимым местом.       Леголас менялся: взрослел, мужал, пока однажды Саске не встретила вместо юноши не старше тех, с кем она сдавала экзамен на чуунина, молодого мужчину в самом расцвете лет и сил. Наверное, ему было сейчас столько же лет, сколько и Какаши-сенсею, когда их седьмая команда впервые встретила его. Переводя с эльфийского возраста на человеческий, само собой.       Наметанный глаз шиноби мог без труда определить уязвимые места: какую часть тела оппонент больше бережет, хромает ли, прячет ли что-то в карманах, насколько хорошо видит, слышит, какова его физическая подготовка… А потому Саске каждый раз без труда находила любые изменения, произошедшие с ним за то время, что они не виделись. Например, что из косичек пропали блестящие бусинки, сменившись строгими кожаными шнурками; одежда хоть и осталась такой же странной, но она с каждым разом становилась темнее и удобнее на вид. Саске однажды подумала, что, должно быть, в такой одежде вполне можно перемещаться по верхним путям. Нет, конечно! Саске в жизни бы не надела столь непрактичных узких штанов и несколько слоев ткани, сковывающих движения.       Саске менялась тоже, но не постепенно, плавно, как это было с эльфом, а резко, почти что грубо, без всякого намека на деликатность. Из ребенка она превратилась в «деву», как с улыбкой заметил однажды Леголас.       — И что это значит? — угрюмо спросила она, привычно растягиваясь рядом с ним на траве и закидывая руки за голову. Далекие звезды, как огоньки, мерцали на черно-синем небосклоне. Знакомые и незнакомые созвездия рассыпались по небу, словно зола на светлом татами.       — А что это значит у людского рода? — вопросом на вопрос ответил Леголас.       Саске, если честно, никогда об этом не задумывалась. Она знала, что у мужчин и женщин были свои обязанности, что у каждого была своя роль в обществе, но ей как шиноби, к тому же куноичи, которую учили, как обратить любой человеческий порок в свое оружие, замужество казалось чем-то абстрактным и очень смешным.       Но Леголасу действительно было интересно услышать ответ, ведь, кажется, он никого не знал из людей, кроме нее. Неужели там, где он жил, в его мире по ту сторону сна, жили только такие же идеальные, без единого изъяна существа, как и он? У них у всех были острые уши, светлые волосы, они светились в темноте, как лампочки, каждый имел трудновыговариваемое имя и говорил на этом странном певучем языке?       Саске прикрыла глаза, представив себе такую страну. Наверное, у Наруто или Ино получилось бы затеряться среди них. Но у обоих был всклочный, взрывной характер, так далекий от совершенного самообладания, которое демонстрировал Леголас. Так что этим двоим не помогло бы никакое хенге.       Но Леголас знал, что есть люди, что они смертны — он уверенно причислил и Саске к их числу. Значит, и в его мире жили люди, но насколько же сильно отличались их обычаи? Ах, еще и орки, которых он однажды упоминал. Леголас явно не питал к ним ни капли приязни, и она решила, что орки — это его враги.       Саске прикрыла глаза, не демонстрируя никакой заинтересованности к поднятой теме.       — Я не знаю, что это значит для всех людей, но для куноичи это значит, что у нас появляется еще одно преимущество против противника.       — Преимущество? — явно не понял ее намека Леголас.       — Мое тело — это мое оружие, — скучающим тоном пояснила Саске. Она открыла глаза, вглядевшись в чернильно-черную бесконечность с россыпью звезд у себя над головой. — Моей миссией может быть убийство, а может — добыча информации. Все зависит от требований нанимателя.       — Хочешь сказать, что ты соединишь хроа с тем, с кем тебе велят его соединить? — после долгой, но ощутимой паузы спросил Леголас. Саске скосила взгляд, заметив на его лице крайнюю степень недоумения, будто ему потребовалось усилие, чтобы признать единственно возможный вывод из ее слов.       — Хроа? — не поняла Саске.       — Тело, — пояснил Леголас. — А фэа — душа. Мы, эльфы, любим лишь раз и навек связываем свои души. С той минуты наши фэар звучат в унисон, и мы слышим музыку друг друга — даже сквозь миры, даже во сне.       Саске с трудом удалось сдержать смешок, так и распирающий грудь.       Какой… удивительный мир! Любовь лишь раз, брак не союз двух семей или кланов, а акт слияния душ. Наверное, для подобного требуются безоговорочное доверие и пресловутая любовь, сметающая любое чувство самосохранения с пути как нечто даже не стоящее внимания. Саске не понимала этого. В ее мире, где детей отправляли на войну, а взрослых шиноби могла подстерегать засада даже на плевой миссии С-ранга, наличие двух, а иногда и трех жен не было чем-то странным или диким. Это был всего лишь вопрос выживания.       Но, пожалуй, Леголасу ни к чему знать об этом. Если выбирать, то Саске больше нравилась эта приторная романтическая чушь с любовью до гроба, со звучащей музыкой душ и прочими нелепостями, в существование которых было почти невозможно поверить.       — Но у вас есть, как ты сказал, хроа. Зачем они тогда, если вам достаточно души?       Она перевернулась, нависнув над ним. Ее тень упала на лицо Леголаса, будто чернильная клякса расползлась по идеально белому листу. Саске обводила его лицо взглядом, коснулась раскрытой ладонью груди, там, где за ребрами стучало его сердце. Ровный ритм сбился лишь на мгновение, а после Саске вновь ощущала под своей ладонью лишь ровный стук.       — У тебя совершенно точно есть тело, — констатировала она после долгого и вдумчивого изучения вопроса. — Ты тренируешь его, совершенствуешь. Ты ведь испытываешь голод и жажду? Чувствуешь усталость, ощущаешь на коже тепло солнца и холод дождя? Почему в чувствах ты отрицаешь потребности тела? Разве для этого достаточно лишь души?       — Недостаточно, — на удивление спокойно и легко согласился Леголас. — Фэа бессильна без хроа, а хроа, лишенное фэа, умирает. Но для любви — истинной любви — довольно одной лишь мысли.       Лунный свет отражался в его глазах, делая их похожими на драгоценные сапфиры, в глубине которых мерцали звезды. Саске поймала себя на мысли, что могла бы смотреть в них вечно, забыв обо всем на свете и просто слушая все эти удивительные вещи.       У Саске, похоже, никакой души не было. Может, она и была когда-то, но уже давно стала чернильно-черной, как небо над головой. А может, когда она закрывала глаза, ее душа устремлялась сюда, на эту поляну, залитую лунным светом, посреди черного и негостеприимного леса?       К этому мужчине, которого она так отчаянно, до боли, до щемящей тоски за ребрами мечтала однажды назвать своим другом; к его свету; к его заботливым рукам, смыкающимся за ее спиной всякий раз, когда ей это было нужно.       Может, действительно души могли соединяться, тянуться и искать друг друга в кромешной темноте, следуя на зов, за музыкой, которая существовала только для них двоих? Саске знала, что сейчас, в этот момент там, в реальности, ее тело спит. Значит, здесь на поляне ее душа — фэа, как говорил Леголас.       Она поделилась с ним своими выводами и с лукавой усмешкой отметила, как вытянулось от удивления его лицо.       — Выходит, мы соединяем наши души? Фэа? — поинтересовалась она, упираясь подбородком в тыльную сторону своей ладони, по прежнему лежащей на груди Леголаса. Она смотрела на него, с удовольствием отмечая всю гамму пронесшихся на его лице эмоций. От удивления, до неверия; от чистого, ничем не прикрытого потрясения до смущения.       Саске же не смущала ни поднятая тема, ни очевидная двусмысленность, которая буквально сквозила в каждом слове.       Она откатилась обратно на траву, позволив себе рассмеяться в редкий момент, чувствуя в груди не злорадство, а распирающее искреннее веселье.       — Я не знаю, — наконец тихо ответил Леголас. Саске впервые услышала в его голосе не уверенность, а сомнение.       Она ничего не ответила. В повисшей между ними тишине ощущалось нечто столь волнительное, что у Саске невольно подрагивали кончики пальцев от непонятного ей чувства. Это подхватило ее, словно бурный поток, и теперь безжалостно швыряло из стороны в сторону, от одной мысли к другой.       А над головой догорали звезды, знакомые и чужие, будто не только во снах переплетаются души, но и звезды танцуют друг с другом на небосклоне, пока не зажжется рассвет.       Саске проснулась резко, будто от толчка. Дыхание перехватило от знакомого щемящего чувства потери в груди.       Рассвет только занимался на горизонте. До Южной базы Орочимару оставался всего день пути.       Саске прикрыла глаза, вспоминая лицо Леголаса. Его слова все еще звучали внутри нее, вызывая кривую дрожащую усмешку на губах.       «Для любви довольно мысли», — эхом отозвалось в памяти.       — Ложь, — одними губами прошептала Саске, вглядываясь в багровеющий горизонт. — Мысли мало. Мне нужно больше.