По ту сторону рассвета

      Перед ней простирались тысячи дорог.       Тропинки вились между высокими деревьями, бежали вверх по холмам, пока не терялись за горизонтом, круто срывались вниз на горных склонах и не пропадали среди снегов. У каждой был свой уникальный запах: нагретой солнцем хвои, придорожной пыли, прелой листвы или ледяной свежести высокогорья; неповторимый цвет: красный, желтый, зеленый, небесно-голубой, белый.       Саске могла выбрать любую дорогу, наметить цель и уверенно двигаться к ней, как делала все эти годы. Но ее месть свершилась, и стремиться больше было не к чему. Это не принесло ей покоя, как не даровало и капли утешения. Все дороги всегда вели в никуда.       Саске бесцельно бродила по миру, оправдывая себя тем, что ищет искупление.       Время от времени извилистые тропинки, словно решая над ней крайне неудачно пошутить, приводили ее к знакомым воротам. Эти ворота с нелепой надписью на них не менялись, пожалуй, с самого детства. Ну, разве что в этот раз их покрасили свежей зеленой краской — в честь инаугурации Шестого Хокагэ.       Может, это и не было шуткой скучающих о́ни. Просто мироздание решило: с Саске довольно дорог и бесцельных странствий. Пора вернуться. Нет, не на время, не на чуть-чуть — не чтобы переночевать на футоне, похожем на тряпку, видавшую лучшие дни, в старой квартирке друга. А чтобы остаться. Навсегда.       Она могла бы взять парочку сложных миссий, арендовать в Конохе квартиру, а позже, поднакопив деньжат, купить собственный дом. Она уже могла представить его: небольшой, одноэтажный, с верандой, выходящей на восток. Он стоял бы в перестроенном квартале Учих, неподалеку от пруда, где когда-то она тренировалась создавать огненный шар. Каждое утро Саске выходила бы на крыльцо с кружкой ароматного травяного чая и смотрела, как восходит солнце.       Леголас говорил, что эльфы пробуждаются с первыми лучами. Точно так же, как природа, как мир, как время. Саске тоже вставала рано — редко когда ее сон длился дольше четырех часов. Но как она могла спать? Как могла позволить себе предаться праздному безделью, когда вся ее семья лежала в могиле, а враги ее клана жили как ни в чем не бывало — рожали детей, нянчили внуков, думали о будущем?..       Нет, в старом квартале лучше не селиться. Лучше поближе к центру, к людям. Чтобы шум толпы заглушал мысли, чтобы не было так тошно от себя и своего одиночества. И если каким-то чудом одна из миллиона дорог приведет в ее новый дом Леголаса, она сможет сразу потащить его на улицу и спросить у первого встречного, видит ли он ее воображаемого друга, или она просто окончательно сошла с ума.       Друга… Саске горько усмехалась каждый раз, когда думала об этом. Она все испортила — поддалась порыву, поверила в ложь, что только в близости обретет право быть нужной и любимой. И совсем забыла, даже не взяла в расчет: Леголас никогда не был человеком. Он отличался от нее и ее глупых человеческих заморочек так же, как день отличается от ночи, а заточенный кунай — от затупившегося.       Заточенный кунай — это он, конечно. Острый, быстрый, порывистый, точный. Саске не нужно было видеть его в бою, чтобы точно знать, что он искусный воин, не уступающий ни одному мастеру тай или кендзюцу. Под своими руками она ощущала сильные тренированные мышцы, по достоинству могла оценить выносливость: когда сбивается дыхание, как быстро восстанавливается контроль, где его уязвимые места… Эти мысли приходили сами, всего лишь привычка, доведенная до автоматизма — анализировать любого, кто попадает в поле зрения. И каждый раз за этим следовала волна омерзения к себе.       Она одергивала себя каждый раз, когда ловила себя на подобных мыслях. Он не враг ей. Он тот, кто принял ее без всяких условий и оговорок, полюбил ее душу со всеми ее слабостями. Саске было бесконечно стыдно за то, что она вновь оценивает его привычными мерками — мерками шиноби, для которого любой может стать противником. Но что она могла поделать? Она шиноби, таков ее удел. Она знала, как убить быстро, досконально изучила любые возможные слабости человеческого тела; ее учили, как возвести человека на вершину блаженства, нажав всего на одно тенкецу, или же как заставить его страдать, надавив на другое. А вот как любить — и, главное, верить, что это может быть взаимно, — нет.       Леголас называл ее своей женой, говорил, что они навечно связаны. Эти слова всегда заставали ее врасплох. Оброненные будто случайно, тихие, ненавязчивые, как шелест листвы, они все равно каким-то образом просачивались сквозь броню, в которую она годами заковывала свое сердце. В груди что-то сжималось — предательски и больно, а еще очень сладко. Она приказывала себе забыть. Стереть эти слова из памяти. Не слышать.       Саске каждый раз возводила стену — глухую, непроницаемую — лишь бы не слышать, не впускать, не позволить этим словам просочиться в душу. Чувства не должны возобладать над логикой. А логика была проста: ей хорошо с ним. Этого достаточно. Она не хотела ничего усложнять, не хотела быть никому должной и быть ответственной за те надежды, которые на нее возложили против воли.       По вечерам она накладывала на себя гендзюцу, чтобы не видеть снов. Изучала печати-фуин, которые могли на время подавлять сознание. Искала в библиотеках рецепты снотворных — таких, чтобы просто провалиться в черноту и не просыпаться, пока не кончается действие яда. Но на нее могли напасть во сне, а она не почувствует приближение врага, поэтому от идеи малодушного побега пришлось отказаться.       И Саске думала. Она прислушивалась к себе, приказывая, буквально заставляя себя отринуть страх и сомнение, наяву воссоздать хотя бы отголоски того света, который излучал Леголас, впитать в себя не звук, но смысл того, о чем он говорил… О вечности, которая не тяготит, о любви, которая не требует, о том, что можно просто быть, не сражаясь, не доказывая, не заслуживая.       Нет. Пожалуй, все же это было слишком. Всего было слишком: любви, которую Саске не заслуживала; тоски от того, что они могут быть вместе лишь в собственном воображении; а еще — страшного осознания, что оба обрекли себя на одиночество и всю жизнь будут тянуться друг к другу, но никогда не найдут.       Саске закрыла рукой глаза, ощущая в них знакомую резь активировавшегося шарингана, и беспомощно привалилась к ближайшему дереву. Пусть она и не до конца понимала, что значит для Леголаса их связь, но ее душа — фэа — всегда знала правду. Он не полюбит никого другого и последует за мыслью о ней даже на край света. Им не суждено встретиться — их разделяют время, миры и измерения. Но также Саске понимала, что никого, кроме него, у нее никогда не будет.       Она не восстановит клан. Даже если бы была мужчиной — должно смениться как минимум три поколения, чтобы численность восполнилась хотя бы на четверть. И то при условии, что у нее будет не меньше пяти сыновей. Но мужчиной Саске не была. Она сомневалась, что без последствий для собственного здоровья сможет родить хотя бы одного ребенка. Таков удел куноичи, и с этим ничего не поделать. Клан Учиха прекратит свое существование с ее смертью. Саске так и не разобралась, тяготит ли ее эта мысль — или, напротив, дает странное, почти болезненное облегчение.       — Йоу, Саске! — услышала она знакомый голос.       Наруто неторопливо шел по тропинке ей навстречу, улыбаясь своей широкой совершенно беззаботной улыбкой. Солнечные лучи путались в его волосах, и те горели золотом, а он сам словно сиял изнутри. Совсем как…       Нет. Саске моргнула, прогоняя наваждение.       Она выпрямилась, спрятав руки под дорожный плащ и смахивая с лица любую тень усталости. Уголки рта против воли сами собой поползли вверх. Она приветливо кивнула и сделала шаг к старому другу.       — Что нового? — деловито осведомилась она.       Наруто вздохнул, вспомнив о чем-то очень неприятном и, судя по всему, обременительном.       — Да как обычно, даттебайо, — досадливо усмехнулся он. — Бабулька Цунаде зверствует, Какаши-сенсей делает вид, что пытается разобрать гору бумажек на столе, а Сакура-чан…       Наруто вдруг прервался, и Саске заметила, что его щеки стали болезненно-красными. Кажется, даже уши покраснели.       — О, — протянула она, догадавшись о причине столь красноречивой паузы. Она действительно была удивлена, что эти двое все-таки сошлись. Особенно если вспомнить, с чего начиналось их общение. Но общая цель, общая боль и ответственность сблизили их, заставив перешагнуть детские предрассудки и повзрослеть. Саске искренне была рада за них. — Поздравляю.       — Ну… мы пока не говорили никому. Сама понимаешь, ттебайо… Война только недавно закончилась…       — А по-моему, сейчас самое время, — серьезно ответила Саске. — Мы прошли через войну, потеряли товарищей и сражались с теми, кто был нам дорог. Когда, как не сейчас, жениться, любить… да и просто жить?       Наруто внимательно посмотрел на нее, будто подозревая, что она враг, применивший хенге и таким образом решивший пробраться в деревню и разведать обстановку. Но, конечно же, враг не стал бы так бестолково раскрывать себя в первую же минуту. Просто характер Саске испортился еще больше за время ее отсутствия, — наверное, именно так решил Наруто. Он очень показательно скривился, закинув руки за голову, и буркнул себе под нос, что Саске ведет себя как какая-то старуха.       На самом деле Саске и чувствовала себя такой: старой, прожившей жизнь, потому что ей больше не к чему было стремиться. Но мысль, которую она только что озвучила, на самом деле была мудростью, которую она почерпнула от Леголаса.       Они много и часто беседовали с ним о мире и о войне, о долге и чести, в том числе воинском, как называл это он, и пути шиноби, как именовала это она.       Но если путь Леголаса закончится нескоро, то путь Саске уже был пройден. Она добилась справедливости и теперь была пуста. А еще бесконечно одинока — в мире, который ненавидел всех обладателей проклятого шарингана.

***

      Саске исполнилось двадцать.       Каждый день, глядя на свое усталое отражение в зеркале, она не могла не задаваться вопросом: двадцать — это всего или уже?       Шиноби редко доживали до тридцати. Лишь самые удачливые или трусливые могли похвастаться тем, что разменяли четвертый десяток.       Саске не причисляла себя ни к тем, ни к другим. Она относила себя к категории тех, кто смог добиться силы, способной продлить жизнь.       Ей было неясно лишь одно: зачем?       Какой смысл в ее жизни? Зачем цепляться за старые воспоминания о дружбе, командной работе, о быте, о дурацких миссиях по поимке кошек, если ничего из этого не наполняет ее, не дает стимула и только лишь подавляет последние крохи воли к жизни?       Она чувствовала себя совершенно пустой. Как старое проржавевшее ведро, которое просто треснет, если попробовать его вновь наполнить водой.       Вот бы подвернулась под руку какая-нибудь опасная миссия: такая, чтобы кровь вскипела, чтобы вновь пройти по грани, почувствовать дыхание смерти на своем затылке! Ведь это — привычное, понятное. Это — ее жизнь.       Но каждый день был до одури похож на предыдущий и был ей в тягость; каждое мгновение, когда она гостила у семьи Узумаки и наблюдала, как Сакура сюскается с новорожденным сыном, отдавалось в груди горькой болью.       Ведь у нее никогда не будет детей. И мужчины тоже. Она решила это в тот момент, когда позволила себе поверить — в него, в них, во всю эту эльфийскую сказку о любви, что длится вечность.       Зря она так, конечно. Леголас ни в чем ее не убеждал. Ничего не требовал и не навязывал. Он просто был. В ее мыслях, в ее снах, в ее истерзанном сердце. И этого оказалось достаточно, чтобы Саске больше никогда не смогла позволить себе взглянуть на другого. Даже сравнивать.       — Хреново выглядишь, Учиха, — поделился своим наиценнейшим мнением Киба, когда случайно встретил ее в одном из питейных заведений.       Саске медленно подняла взгляд от пустой пиалы, которую рассеянно вертела в руке, и усмехнулась. В прокуренном зале, пропахшем дешевым саке и жареным мясом, Киба смотрелся почти органично. Почти — потому что Саске слишком хорошо помнила его мальчишкой. Того самого, что вечно задирал нос и тявкал громче своего щенка. И теперь видеть его здесь, взрослого, с мозолистыми руками, недельной щетиной и взглядом человека, прошедшего войну, — это не укладывалось в голове. Пусть оба они давно не дети и имеют право на любые пороки шиноби, но принять, что тот мальчишка стал мужчиной, оказалось на удивление трудно.       — Зато ты, кажется, в плечах стал шире. Неужели всерьез решил взяться за тренировки? — уколола Саске.       Киба тут же скривился, но быстро взял себя в руки и, усмехнувшись, без приглашения плюхнулся на соседний стул. Он подал знак разносчице, и та уже спустя пару минут поставила перед ними еще одну пиалу и кувшинчик саке.       — Знаешь, Саске, ты, конечно, всегда выделялась среди нашего выпуска, но сейчас ты прямо особенно в глаза бросаешься.       — И чем же, позволь спросить? — без особого интереса поинтересовалась она.       Киба фыркнул. Он наполнил их пиалы с тем достоинством, с каким обычно готовятся подписать пакт о капитуляции на совершенно невыгодных для себя условиях; отпил немного, причмокнув губами. Должно быть, это и впрямь нелегко: сказать Учихе то, что той может не понравиться.       — Мрачная, темная. Как нопэрапон, — пробормотал он, стараясь не встречаться с ней взглядом.       Саске и сама знала, что похожа на неупокоенного духа. В ее душе — только темень да бесконечная вереница сожалений, уже давно выстроившихся в очередь, чтобы наподдать ей от души. Ну, и для профилактики.       — Ну уж прости, что порчу тебе аппетит своим мрачным видом, — ответила Саске, ничуть на него не злясь.       Киба взглянул на нее недоверчиво, будто мысленно уже настроился на скандал, пережил его и даже все возможные последствия, а Учиха так запросто, совершенно не по сценарию, взяла и просто отмахнулась от грубости.       За выпивкой и хорошей закуской разговор ладился сам собой.       Оказывается, Киба был назначен в штаб по вопросам о нукенинах, которые изъявили желание вернуться в Коноху и встать на учет списков шиноби деревни. Таких было крайне мало, к слову. Только те, чьи преступления были довольно мелкими и не причислялись даже к В-классу.       Но среди них был один, от которого, как доверительно поделился Киба, хотелось волком выть. Никто не знал, что с ним делать. Нет, речь шла не об Учихе. Она просто приходила время от времени в деревню, то занимая гостевую комнату в доме бывших сокомандников, то останавливаясь в бывшей квартире Узумаки. Ее визиты никогда не длились дольше недели, она никуда не влезала и ничего ни у кого не просила.       Орочимару.       Бывший наставник развлекал себя тем, что с завидной регулярностью усложнял окружающим жизнь. То ли он и впрямь был такой деятельный и не мог оставаться в стороне, когда кто-то рядом смел не доводить свое дело до совершенства, то ли ему просто нравилось испытывать пределы чужого терпения. Он неустанно требовал в свою вновь открывшуюся лабораторию оборудование, дорогостоящую бумагу для печатей-фуин. Иногда он приходил в госпиталь, где теперь заправляла Цунаде-сама, и доводил Сенджу до белого каления своими едкими, но странным образом всегда попадающими в цель замечаниями. Действительно, к чему обучать такую ораву ирьенинов, тратя на это казенные средства, когда в восточном крыле проседает пол, а в мужской душевой подтекает труба? Мелочь, конечно, но: «Престиж, дорогая Цунаде, дело такое. Один раз недоглядишь, махнешь рукой, а звание лучшей Клиники уже утекло в какую-нибудь Суну»… И забинтовывать руки-ноги бездарным генинам после миссии D-ранга хорошими бинтами — все равно, что черпать воду из реки дырявым ведром. Такая же бесполезная затея.       Орочимару будто забыл, кем являлся, сколько горя он принес в эту деревню. Он жил как ни в чем не бывало, занимался своими экспериментами, утверждая, что каждый из них будет направлен исключительно на пользу шиноби Конохи. Вряд ли там было что-то противозаконное и совсем уж выходящее за рамки, от чего знатно передергивало даже видавшего многое на своем веку Морино Ибики. За Орочимару следили круглые сутки — как и за Саске. А слежка — дело всегда нелегкое и зачастую неблагодарное.       Понятно, почему Киба был так обеспокоен. Да и не только он.       Цунаде приглядывала за Орочимару, конечно. Ведь именно она поручилась за него, увидев в бывшем сокоманднике что-то такое еще тогда, на войне, когда он сражался за Коноху и воскресил четырех Хокагэ. Но Киба боялся, что терпение Сенджу надолго не хватит. А Орочимару уже не вытурить — по крайней мере, без кровавых проблем, которые это событие сулило.       — Я могу приглядеть за ним, — предложила Саске, почти не задумываясь.       Киба поперхнулся саке. Откашлявшись, он уставился на нее так, будто в жизни не слышал большей глупости. Ну да, чтобы Учиха Саске добровольно работала на благо общественности? Тут наверняка был скрыт какой-то подвох!       — Чего? — все же затребовал подтверждение Киба, что он услышал ее и понял правильно.       — Я не стану повторять, — немного раздраженно ответила Саске.       Приглядеть за Орочимару? Звучит как высокоранговая миссия. Да, денег не заплатят, но зато скучать не придется.       В последнее время скука и незнание, во что направить свою энергию, стали тем бичом, вгонявшим в самое препаршивое настроение.       Саске собиралась в скором времени вновь отправиться в путь. Она еще не знала, что на этот раз будет искать и какое оправдание придумает для Наруто, почему не может остаться. А так, если она уболтает Орочимару отправиться в предстоящее путешествие вместе, то благовидный предлог даже не придется выдумывать.       Ей бы не помешали его знания фуиндзюцу, особенно в Узушиогакуре, куда она давно думала отправиться.       Кто знает, что Узумаки могли оставить на острове? И как они оберегали свои тайны даже после смерти? Отправиться в страну Водоворотов — так, от нечего делать. Просто чтобы было куда идти. Саске больше не могла придумать в этом мире места, где было бы хотя бы немного так же опасно-волнительно и куда уже три поколения не ступала нога ни одного обладателя шарингана.       — Слушай, Учиха, — замялся Киба, — не то чтобы я тебе не верил, но ты и сама не так давно была нукенином S-ранга. Будет как-то… неправильно, что один нукенин присматривает за другим. Люди не поймут.       Саске усмехнулась, откинувшись на спинку стула. Тот явно был старым, потому что скрипнул в предупреждении обращаться с ним осторожнее.       Слова Кибы ее развеселили, и она не знала почему. В самом деле: жуткая преступница, наводящая страх на города и селения шиноби, ураганом промчавшаяся по миру, оставляя за собой кровь и ужас. Ну да, она действительно отступница. Она добровольно ушла из деревни, став ученицей одного из самых опасных нукенинов в мире. Орочимару полностью заслужил свою славу и ранг. Но она-то!..       Саске была всего лишь генином, да так бы им и осталась, если бы Какаши по доброте душевной не присвоил ей звание чуунина за просто так. «По возрасту уже пора», — стараясь не встречаться с ней взглядом, сообщил тогда он. Ну, и ее сила, находящаяся вне конкуренции, уже давно подразумевала, что ей не просто пора бы выдать заветный жилет, а как минимум назначить на соответствующую ее талантам должность.       Наверное, сенсей надеялся вернуть ее в ряды шиноби Конохи, поручать миссии и вновь учиться доверять кому-то, в чьих глазах сверкал проклятый шаринган. Но Саске не стремилась к званиям и ни к чему, что несло в себе хотя бы тень пресловутой Воли Огня.       — Мне даже интересно, за какие же такие заслуги меня так высоко оценили? — ехидно поинтересовалась Саске.       Киба замер, а после нахмурился с неодобрением глядя на нее.       — Шутишь, что ли? Ты напала на совет Кагэ, пыталась захватить Киллер Би… Этого вполне достаточно!       — Ах, ну да, — помрачнела Саске. Кажется, до того момента она действительно не ценилась так высоко в книге «Бинго». Но после той истории ее дурная слава опережала ее даже в мысли. — Тогда почему ко мне не приставлен надзор?       — Наруто и Сакура за тобой присматривают, — буркнул Киба.       — А сейчас, стало полагать, присматриваешь ты? — отчего-то развеселилась Саске.       — Я не специально! — всплеснул руками Киба, и Саске не смогла сдержать легкой улыбки — так сильно он напомнил ей того мальчишку с противно тявкающим щенком. — Кто ж знал, что ты иногда выползаешь на люди.       — Бывает и такое, — согласилась Учиха.       Она выпила еще и решила, что на сегодня хватит. И выпивки, и разговоров по душам. Поднявшись из-за стола, она задержала взгляд на однокласснике и, немного подумав, сказала:       — Я не отказываюсь от своего предложения. Более того, в ближайшее время я собираюсь покинуть деревню и могла бы отправиться в путь вместе с Орочимару. Это хорошее предложение, — поспешила добавить Саске, когда заметила, что Киба явно намерен протестовать. — Подумай: вы разом избавитесь от двух проблемных элементов, а пока нас не будет, придумаете рабочую систему по надзору за преступниками S-класса.       — И че ты предлагаешь? Брошюрки выпускать? «Правила по трудоустройству бывших нукенинов. Кунаи и сюрикены выдавать тупыми, затачивать запрещать» — так, что ли?       — А это уже твоя головная боль, — хмыкнула Саске. — Ты же за это зарплату получаешь, вот и думай.       Она развернулась и направилась к выходу, ощущая на себе недоуменный взгляд Кибы.       На улице уже стемнело. Стрекот цикад казался оглушительной какофонией — Саске специально прислушалась к их раздражающей песне, пытаясь найти в ней хоть что-то, кроме шума. Наверное, Леголас расслышал бы музыку и в этом раздражающем треске. Он всегда умел находить красоту в обыденном.       А она умела только искать его в каждой мелочи.       Интересно, ему бы понравилась Коноха?       Она вдохнула поглубже по-летнему теплый воздух и подняла глаза к темному небу.       Звезды смотрели на нее равнодушно. Среди них не было тех, что зажигались только в его мире. И впервые Саске подумала: может, дом — это не место. Может, дом — это тот, кто смотрит на тебя и видит не проклятие, а свет.       Но его здесь не было. И не будет.       Саске накинула на голову капюшон и пошла в темноту — туда, куда не доставал звездный свет, и тени, живущие там, в нем совсем не нуждались.