Младшая Миньярд

      Мысли тонули в вакууме, даже не пытаясь собраться во что-то понятное или членораздельное. Они растягивались и сжимались, расплывались, как капля бензина на водной глади, и сморщивались, как вода перед тем, как вскипеть, скручивались в морские узлы и терялись в лабиринте сомнений.       Не хочется думать вообще. Голоса, похожие на шарканье щебенки под ногами или цоканья фишек, казались чем-то бесконечно далеким, совсем не относящимся к этой вечной секунде. Голоса перекладывали варианты будущего с ладони на ладонь, как хрупкие костяшки домино, боясь уронить и запустить цепь необратимого падения.       Сложно.       Давит.       Душит.       Разговоры похожи на шитье. Особенно серьезные. Вжик – стежок - вопрос, вжик – стежок – ответ. И нитки разные. Синтетика или пряжа не важно. Что-то колит, что-то окутывает, но все это, как ни странно, в сути своей одно и тоже. Это речь, это информация, это… Это что-то, что сложно объяснить на пальцах.       Ха, разговоры это нитки, а все остальное? Вата? Скрипучая такая. Которой уши затыкают в холод. Это не обморок и не сон. Просто временное разрешение не быть.       - Мы же не можем просто исчезнуть…       Занавеска колыхнулась, привлекая к себе внимание графитовых глаз. Рука, державшая кружку, стала отдельным существом, которое устало жить. Разбавленный до состояния подкрашенной водички чай перестал быть просто чаем. Кружка как будто наполнилась смыслом жизни Риммы: братья, своё невыплаканное горе и тайны, сохранение чужой злости, будущее, которого никто не видел. И в какой-то момент пальцы просто забыли, зачем они сжаты. К чему весь этот фарс?       Кружка легкая, даже стыдно за то, что испытываешь тяжесть в мышцах. Но если держать даже самую легкую вещь на весу, то рано или поздно очень устанешь, так ведь? Тогда в чем смысл постоянно держаться? Процессор-то все равно перегреется и выдаст ошибку. И сейчас нужно затишье.       Римма почти перестала реагировать на разговор. Она просто была здесь. Чувствовала, как Жюли поправляет сползающий воротник её слишком большой кофты. Чувствовала запах валерьянки, чая с жасмином и масляных цитрусовых духов.       Что-то изменилось. Тишина стала другой. Густой, как кисель с липкой пленкой.       Римма моргнула. Потом ещё раз.       — …Рим? — голос Аарона теперь был рядом. Не сквозь вату — прямо перед ней.       Она подняла глаза. Он смотрел на неё — настороженно, устало, с той странной нежностью, которая появлялась только когда он думал, что она не видит.       — Все в норме, — сказала Римма. И сама не поняла, кому это адресовано — ему или себе.       В ушах зазвенело. Не так, как обычно после громкого звука, а по-другому — тонко, высоко, как будто где-то внутри черепа лопнула струна. Свет стал слишком ярким, кофта — слишком колючей, запах жасмина — удушающим. Римма зажмурилась, но веки не выключили картинку. Она видела собственные кости. Ей показалось, что если она сейчас не закроет глаза, то рассыплется на молекулы. И, может быть, это было бы неплохо.       Ей казалось, что она слышит, как трескается эмаль на её собственных зубах. Или это просто скрип старого стула, на котором сидит Селия? Звуки накладывались друг на друга, теряя глубину и направление. Правое ухо, то, что после бутылки, выдавало лишь глухое, ватное «пум-пум» «жух-жух», словно кто-то нажимал на клавишу расстроенного пианино, обмотанную войлоком. Левое — резануло четкостью: каждое «сь», каждый вздох, скрип половиц под ногами Аарона.       Римма сидела на коленях у мадам Жюли, чувствуя под щекой жесткое кружево вязаной кофты. Ткань пахла нафталином и яблоками. Такими сладкими и рыхлыми-рыхлыми, что нектар аж скрипит на деснах. Рука француженки размеренно гладила её по спине — круг, ещё круг. Теплая, тяжелая ладонь. Римма знала, что должна чувствовать благодарность. Должна расслабиться. Должна позволить себе эту слабость.       Но тело не слушалось.       Она была похожа на сломанную куклу, которую посадили на полочку и забыли убрать. Ей было странно. Не страшно. Не больно. А именно странно. Будто она смотрела на себя со стороны: маленькая девочка в слишком большой кофте, с растрепанными после сна волосами, разлохмаченной косичкой, с белым шрамом на виске, похожим на застывшую каплю воска. И эта девочка — не она.       Она — это что-то другое. Что-то, что застряло между стуком сердца и белым шумом в голове. Между нормой и безумием, между этим миром и другим. Между рождением и увяданием. Всегда на грани. Всегда на ниточке от топи мыслей.       Голоса звучали где-то над ней. Аарон говорил о деньгах. О плате. О том, что он не хочет быть обузой. Римма слушала его голос —такой юный, такой уставший и будто бы обреченный, — и удивлялась, как много в нем металла. Когда он успел стать таким волевым?       Когда пришлось выживать, дура.       Она хотела сказать что-то вслух. Улыбнуться. Сделать как всегда — сгладить острые углы, добавить в разговор каплю тепла. Но язык не ворочался. Он лежал во рту тяжелым, чужим куском мышцы. Слишком сухим. Слишком большим.       — ...Я просто хочу, чтобы мы выжили.       И в этой фразе, простой и ужасной, Римма наконец услышала то, чего боялась. Он не сказал «жили». Он сказал «выжили». Как будто сама жизнь перестала быть данностью и стала целью.       Что-то кольнуло под ребрами. Не сердце — душа.       Она пошевелилась. Мадам Жюли тотчас прижала её крепче, погладила по голове. Жест был настолько материнским, настолько знакомым, что Римма вдруг поняла: так гладили только её. В прошлой жизни. Мама. Когда она болела. Когда плакала в подушку из-за двойки. Когда просто засыпала у неё на коленях перед телевизором. Когда тихо садилась рядом, желая ощутить тёплые объятия, которые никогда не отвергнут и не исчезнут.       Картинка вспыхнула перед глазами — такая яркая, такая цветная, такая невозможная. Лицо мамы. Теплые руки. Запах манника.       А потом погасла.       Хотелось потянуться. Ухватить её и сжать в ладонях. Не терять никогда и ни за что. Но… Не получается. Руки не поднимаются. Пальцы не сжимаются. Эти чертовы кости и суставчики не могут удержать воспоминание.       В памяти не было лица. Только размытое пятно, улыбка, голос. Но голос — это не лицо. Голос можно забыть. Она уже забывала. Она чувствовала, как память течёт сквозь пальцы, как вода, оставляя только сухие ладони и чувство потери.       Как же... Никак… Не больно, не холодно, не страшно, никак. Хочется проснуться. Чтобы всего этого не было. Почему именно она должна справляться с этим. Если бы Риммы не было, то все шло своим чередом по сюжету и не было бы таких проблем…       Она вздрогнула. Мелко, часто, как в ознобе.       — Римма? — Аарон повернулся к ней, и его лицо, усталое, с темными кругами под глазами, вдруг стало очень похоже на лицо того мальчика из прошлой ночи. Того, который сжимал её руку и говорил «мы — одно целое». — Ты как?       Она посмотрела на него. Хотела улыбнуться. Так, как умела — уголками губ, светло, обманчиво спокойно. Но губы не слушались. Они просто сжались в тонкую нитку.       — Ничего, все в порядке, — сказала она. И это было правдой. Но только одной из сотни правд, которые сейчас в ней кипели. - Просто подумала, что нужно позвонить Ники.       Точно… Этот милый сломленный ребенок. Черт знает, что с ним делали в том чертовом интернате или лагере, в который на год его запихнул Лютер. Ники нужно сказать, что мы в безопасности. Сказать, что он может прийти и спокойно поспать. Что он самый любимый и самый… Просто самый.       Нужно жить для этих несчастных детей. Это единственное, что может поддерживать жизнь в этом тлеющем теле.       Пожалуйста… Прошу…       Хотелось, чтобы она смогла хоть на миллиграмм облегчить жизнь, хоть на фотончик сделать мир светлее.       Римма прикрыла глаза и вздохнула, собираясь с силами для того, чтобы пошевелиться. Любое движение казалось бесконечно тяжелым, будто тело погрузили в бетон. Будто бы каждая клетка тела стала самостоятельной единицей, охваченной вселенской усталостью и атрофировалась.       Девочка поднялась и едва гнущимися пальцами взяла телефон из рук Селии. Она неустойчиво встала на ноги и ушла в другую комнату, не замечая обеспокоенного взгляда ореховых глаз.       Скрип половиц, шуршание шагов, шелест одежды, хруст ломающихся волос, бульканье дыхания, громыхание сердца – всё смешалось в один фоновый треск мыслей.       Гудки из трубки звучали, кажется, целую вечность. Римма уже начала кусать заусенцы, неловко оперевшись плечом на дверной косяк. Губы и нос похолодели, так что девочка быстро растерла лицо рукавами, чтобы ускорить кровообращение.       Когда Римма уже подумала, что Ники занят и не может принять звонок, гудки прекратились:       - Ники?       Тишина. Но послышался тихий свист замершего дыхания.       - Ало, Ники? – Римма прислушалась, пытаясь разобрать помехи.       - Да, да, это я, - голос двоюродного брата показался сдавленным и хриплым, будто Ники простыл или недавно прокашлялся. Услышав его, сердце девочки перестало колоть, а на душе немного унялся удушающий вакуум.       Римма не секунду прислушалась к разговорам в другой комнате и вновь подала голос:       - Ники, солнце, ты можешь говорить?       - Угу       Тихо вдохнув побольше воздуха для уверенности, сероглазка сказала тверже:       - Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, Лютеру об этом ни слова, пожалуйста, -       Римма сделала короткий вдох и смягчила тон. Она не смела давить на этого измученного ребенка. – Мы с Аароном ушли. Сегодня ночью. Схватили документы, деньги и ушли.       От этих сухих фактов, четких слов на душе стало теплее, а губы вытянулись в легкой почти триумфальной улыбке. Сухой солоноватый язык облизнул губы.       - Что? Ушли? Куда?       Взволнованный голос Ники отозвался в трубке хрустальным звоном. Римма с довольным видом пояснила:       - От Тильды. Она со своим дружком выбивала дверь в нашу с Арни комнату, но мы успели сбежать. – В горле заклокотала горячая уверенность. – Мы больше не будем терпеть. Мы сейчас в безопасном месте. Не могу сказать где, ты их не знаешь… Но не волнуйся.       Девочка задумчиво накручивала хвостик косички на палец и прислушалась к сиплому дыханию брата. Довольная расслабленность поутихла, брови нахмурились в беспокойстве. Ники точно не был спокоен, неужели он приболел?       Римма внутренне выругалась на дядю и подумала, что надо будет при случае поставить Лютеру свечку за упокой.       - Римм…       Имя прозвучало слишком тихо, слишком сдавлено. Горло болит? А вдруг он плакал? И без того натянутые нервы стали подобно струнам, которые вот-вот лопнут.       - Ники? Ты приболел? Ты плачешь? – волнение обожгло сердце.       - Нет, - быстро ответил Ники на выдохе. – Я… Я просто…       Римма прислушалась, боясь пропустить хоть слово, которое могло приоткрыть завесу телефонного шума.       - Ничего, - вздохнул Хэммик и перевел тему. – С чьего номера ты звонишь?       Поджав губы, девочка чуть-чуть сжала телефон, но решила не давить. Зная Ники, он не расскажет то, что его беспокоит и терзает, даже под дулом пистолета, а если надавить, то он закроется как листья стыдливой мимозы.       - Мне отдали. Скоро попробуем купить самый простой телефон. Теперь я всегда могу звонить. И ты всегда можешь звонить мне и Аарону. – Римма хотела обнять кузена, согреть его, но расстояние мешало. Даже обидно. – В любое время. Хорошо?       Тишина. Странная тишина, отдающая мятным холодом.       - Ты там?       Послышался булькающий звук из гортани. Римма не смогла разобрать того, что промямлил Хэммик.       - Я здесь.       - Я не могу точно знать, что у тебя происходит родной, но я знаю одно. – Девочка тщательно подбирала слова, понимая, что сейчас Ники нужно только поддержка. Нужно сделать голос мягче и теплее. Нужно сказать правду. – Ты не один.       Она хотела сказать ещё что-то важное. Про то, что он — свет. Про то, что они справятся. Но слова рассыпались, не долетев до языка. Римма моргнула, поняла, что забыла, о чём думала секунду назад, и просто повторила:       - Ты – мой самый лучший кузен. Самый лучший. Самый добрый. Самый… просто самый.       Для того, чтобы описать любовь Риммы к своим братьям, не хватало слов. Её душа разбивалась вдребезги и восставала из пепла, когда нужно было вновь и вновь собирать осколки сердец этих несчастных детей. Столько стараний уже вложено, чтобы держаться на плаву, но еще предстоит много-много работать и вложить еще больше сил, чтобы сделать жизнь этих ни в чем не повинных детей проще и счастливее.       - Я тебя очень ценю. И у нас теперь есть телефон. Я буду звонить. И ты звони, если захочешь. Договорились?       И вновь только шум помех. Пауза повисла липкой, опасной. Ники не отвечал. Римма испугалась, что он слышит, как стучит её сердце — слишком громко, слишком неровно.       - Договорились.       Она кивнула. Потом вспомнила, что он не видит, и сжала трубку сильнее. Римме захотелось подпрыгнуть или хотя бы запищать от радости. Её переполняли тепло и всеобъемлющее чувство… чего-то очень светлого и мягкого. Губы растянулись в улыбке.       - Вот и хорошо. Я позвоню завтра, - серые глаза посмотрели на сизые облака за окном, утренний промозглый сумрак и солнечные блики на шторах. - Не в такой ранний час, конечно, не буду тебя будить. Ты будешь на связи?       - Буду.       От расслабления накатил сон и захотелось пойти обратно к брату и погреться под пледиком.       - Тогда до завтра, - попытка удержать или скрыть зевок не увенчалась успехом. – Береги себя, Ники. Обнимаю.       Звонок закончился. Римма сонно поковыляла обратно к мадам Жюли, Селии и Аарону. Блондин сразу устремил взгляд на сестру. Он смотрел так, будто в глубине души считал, что если отведет взгляд, сестра исчезнет. Растворится в этом сером августовском утре, как дым. Римма знала этот взгляд. Она сама так смотрела тогда, после первого удара. Когда брат лежал на полу и не дышал, белея на глазах. Девочка посмотрела брату прямо в глаза и медленно моргнула, говоря этим «Я правда в порядке». Аарон не поверил, но кивнул.       - Как там Ники?       - Приболел, наверное, но пообещал, что будет на связи, - блондинка придвинула табуретку к стулу брата.       - Отлично, позови меня, когда будешь звонить в следующий раз.       Селия поднялась с места и погладила детей по голове:       - Я приготовлю что-нибудь поесть на завтрак. Вы же голодные, наверное. Точно голодные.       Римма уже хотела подорваться, чтобы присоединиться к готовке, но её остановила ладонь брата. Горячая и шершавая ладонь. Рука труженика. Аарон потрогал лоб сестры, чуть нахмурившись, и пробурчал.       - Посиди спокойно. Ты же сама говорила, что иногда стоит просто принять помощь.       Мадам Жюли издала тихий смешок.       - Правильные слова. Что ж, chers enfants, послушайте: держитесь вместе, разговаривайте, чтобы разрешать недопонимания, вы- семья.       - Мы знаем.       - Мы это уже обсудили.       - Молодцы. Так держать. Именно так вы и сможете продержаться и возвыситься. Короче, сами понимаете, вы умные ребятки.       Римма положила голову на плечо Аарона.       - А можно еще этого чая с жасмином?       Француженка улыбнулась:       - Конечно. Теперь это и ваш дом тоже, так что все можно. Кроме сжигания здания и сноса крыши.       Римма хотела улыбнуться. Уголки губ дрогнули. Аарон рядом тяжело вздохнул. Его плечо было тёплым. Это единственное, что она сейчас чувствовала. Впервые за много лет Римма позволила себе не знать, что будет дальше.