Счет 1:3

Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и Райли, сама того не ожидая, привалилась спиной к стене коридора. Ноги дрожали и, кажется, наотрез отказывались держать её вертикально. Девочка сползла по стене на пару дюймов, прислушиваясь к тому, что происходит в детском доме «Хороших деток». В нём было странно тихо… Тот, кто хоть когда-то жил с большим количеством людей, прекрасно понимал: несмотря на шум и гвалт, создаваемый толпой, это всё равно будет предпочтительнее, чем полное отсутствие звуков. Потому что тишина в приюте никогда не означала ничего хорошего. Она означала, что кого-то вызвали к директрисе. Она означала, что кто-то уехал. Она означала, что сейчас случится что-то, о чём будут шептаться по углам ещё неделю. Сейчас же тишина была другой. Райли не сразу поняла это, а когда мысль дошла до её порядком уставшего от всех потрясений мозга, она замерла. Тишина не давила. В ней не было привычного электричества, от которого волоски на руках встают дыбом. Не было того звона, который предшествует крику или чьему-то падению. Тишина была… никакой. Просто воздух без звуков. Просто коридор без шагов. Просто минута, в которую ничего плохого не происходило. Просто… жизнь - она не остановилась, не перевернулась с ног на голову, не совершила никакого кульбита и уж тем более не собиралась подстраиваться под одну конкретную Райли Налл, которой только что предложили стать чьей-то дочерью. И от этого было так странно: внутри у Райли всё перевернулось, а снаружи, даже занавеска не шелохнулась лишний раз. Девочка недоверчиво прислушалась. Где-то далеко, на первом этаже, бормотал телевизор в комнате охраны, мистер Говард, наверное, всё ещё смотрел свой футбол, прихлёбывая остывший кофе из кружки с оббитым краем. За стеной едва слышно скрипнула половица, кто-то из младших, может быть, тайком пробирался на кухню за добавкой, стараясь не попасться на глаза дежурной воспитательнице. В душевой капала вода, вечно капала, сколько Райли себя помнила, и никакой сантехник не мог с ней справиться. Обычные звуки. Привычные. И оттого неправильные. Потому что прямо сейчас, в нескольких футах от неё, за закрытой дверью, решалась её судьба. А мир снаружи даже не пошевелился. Он продолжал жить своей жизнью, как будто ничего не случилось. Как будто Райли Налл не стояла сейчас в коридоре, пытаясь осознать, что ей только что предложили стать чьей-то дочерью. Как будто ей не хотелось сейчас в один момент расплакаться, рассмеяться и крикнуть во всё горло, что её, Райли Налл, сейчас удочеряют. Что она больше не будет оставаться в этом клоповнике. Что все воспитатели, которые постоянно напоминали ей про её характер, внешность и манеры, были неправы. Ведь именно её - «замарашку, на которую никто не посмотрит» - сейчас почти удочерили. Почти. Это слово всё ещё царапало где-то на задворках сознания, не давая расслабиться до конца. Райли прикусила губу. «Почти» было для Налл скверным словом, она ненавидела его всю свою жизнь. «Почти» означало, что надежда есть, но гарантий никто не даст. «Почти» означало, что в любой момент всё может сорваться, и тогда она снова останется здесь, в этом коридоре с вечно капающей водой и запахом воска, будет делать вид, что ничего не случилось. Что она и не надеялась вовсе. Но сейчас «почти» звучало иначе. Потому что там, за дверью, сидели двое, которые сказали ей: «Мы не шутим, мы видим тебя, мы выбираем тебя». И она им поверила. Сама не зная почему. Просто поверила. Райли медленно выдохнула и попыталась представить, что сейчас происходит в кабинете. Наверное, директриса всё ещё стоит там, с прямой спиной, с поджатыми губами, с тем самым выражением лица, которое бывало у неё в моменты, когда она понимала, что проиграла, но не хотела этого признавать. А Нил и Эндрю… Райли не знала, что они делают. Может быть, Нил спокойно и методично обсуждает с директрисой документы. Может быть, Эндрю снова смотрит в окно и делает вид, что всё происходящее его не касается. А может быть, он тоже вступил в разговор и продолжает бросать в директрису колкие фразочки. У Райли при одной только мысли об этом стало теплело на душе. «Я им небезразлична, - вдруг поняла она, и от этой мысли у неё перехватило горло. - Я им правда небезразлична. Они сидят там и спорят с директрисой. Из-за меня. Ради меня. Два взрослых человека, у которых есть дела поважнее, чем возиться с проблемной девчонкой из приюта». Райли не привыкла, чтобы за неё боролись. Всю её жизнь в приюте было наоборот: она боролась за себя сама. За место под солнцем, за лишнюю порцию, за право не плакать по ночам. А теперь кто-то другой взял это на себя, и от этого ей хотелось одновременно и смеяться, и плакать, и бежать обратно в кабинет, чтобы убедиться, что всё это — не сон и не ошибка. Налл резко одёрнула себя и выпрямилась, сейчас у неё были дела поважнее. Вещи. Патти. Дневник. Попрощаться с теми, с кем стоило попрощаться. И, наверное, всё-таки заглянуть в комнату охраны и сказать мистеру Говарду, что она уезжает. Он единственный, кто относился к ней по-человечески все эти два года, не по-доброму, нет, скорее с усталым безразличием, но и без той ядовитой сладости, которой щедро поливали её директриса и миссис Джонс. Мистер Говард просто делал свою работу, не пытаясь при этом самоутвердиться за её счёт, и за одно это Райли была ему благодарна. Она оттолкнулась от стены. Ноги всё ещё дрожали, но уже не подкашивались - вполне пригодные для ходьбы ноги, решила она. Сделала шаг. Потом второй. Потом третий. К тому моменту, как она добралась до лестницы, шаги стали увереннее, а спина - прямее. Райли Налл больше не кралась по коридору, ожидая окрика или наказания. Она шла собирать вещи. Она шла в новую жизнь. И если кто-то хотел ей помешать - что ж, у неё ещё остались кое-какие навыки рукопашного боя. Пусть даже и четырёхлетней давности.