Две луны на одном орбите

Запахи в комнате смешивались в опасный коктейль. Тэхён готовил ужин в расстёгнутой рубашке, не обращая внимания, как закат за окном обливает его шею и ключицы мёдом. Он пах карамелью с солью — домашний, обманчиво уютный. Чонгук вошёл бесшумно. Он голоден. Но не той едой, что шипит на сковороде. Его запах — холодный зелёный чай, который резко превращается в озон перед грозой. Тэхён слишком поздно замечает опасность. — Ты не спал, — говорит Тэхён, помешивая соус, но голос его садится. Чонгук не отвечает. Он просто подходит вплотную, упираясь бёдрами в край столешницы позади брата, и замирает. Вдыхает. Запах Тэхёна сейчас тёплый, текучий, с нотами ванили и… начинающейся течки? Нет. Не сейчас. Или да? Организм омеги реагирует на присутствие другого омеги, того, кто однажды уже был внутри. — Отойди, — шепчет Тэхён, выключая плиту. Его руки дрожат. — Нет. Чонгук резко разворачивает его к себе, припечатывая спиной к холодильнику. Тот издаёт глухой гул, вибрация отдаётся в позвоночник. Сильные руки зажимают запястья Тэхёна по бокам. Запах Чонгука бьёт в нос — резкий, как нашатырь, и сладкий, как мята на разбитых губах. Поцелуй на кухне — это не нежность. Это голод. Чонгук вгрызается в рот Тэхёна, как будто хочет выпить его целиком. Язык проникает глубоко, и Тэхён чувствует привкус корицы и собственной слюны. Зубы стукаются. Тэхён стонет в его рот — громко, неприлично громко для чужого дома, где их родители спят этажом выше. Чонгук прикусывает его нижнюю губу до металлического привкуса крови и тут же зализывает ранку языком. — Ты пахнешь так, что я сойду с ума, — рычит Чонгук. — Пахнешь моим. Хотя я даже не альфа. Он опускается на колени. Холодный кафель режет его колени, но ему плевать. Тэхён смотрит сверху вниз — у Чонгука расширенные зрачки, влажные губы, и он дрожит от предвкушения. — Не здесь… — слабо возражает Тэхён, но его тело уже предаёт его. Штаны расстёгиваются слишком легко. Чонгук не слушает. Он проводит носом по внутренней стороне бедра Тэхёна, вдыхая густую, пряную влажность, которая уже пропитала ткань. А потом он целует. Целует не в губы, а там — через тонкую ткань нижнего белья. Тэхён выгибается, ударяясь затылком о дверцу холодильника. — Чонгук, пожалуйста… — Пожалуйста, что? Продолжать? Или остановиться? Тэхён не может ответить. Потому что Чонгук уже стянул с него бельё и смотрит на него — влажного, раскрытого, пахнущего медовыми сотами и грозой. Омега перед омегой на коленях — это унижение по учебникам. Но сейчас это чистое божество. Чонгук берёт в рот его возбуждённый член, и Тэхён вскрикивает, тут же зажимая рот ладонью. Язык Чонгука делает что-то немыслимое — обводит головку, скользит по вене, надавливает на уздечку. Тэхён чувствует, как кончается воздух. Запахи смешиваются в горячую волну: пот, мёд, смазка, зелёный чай. — Стой, стой, я сейчас… — пытается предупредить Тэхён, но Чонгук только ускоряется, заглатывая глубже. Тэхён кончает ему в рот, содрогаясь всем телом, вцепившись пальцами в волосы Чонгука. Тот проглатывает, поднимается на ноги, вытирает губы тыльной стороной ладони. У него самого член болезненно твёрд, штаны натянуты. Тэхён, всё ещё дрожа после оргазма, тянется к его ширинке, но Чонгук перехватывает его руку. — Нет. Теперь моя очередь войти. Он резко разворачивает Тэхёна лицом к плите, заставляет нагнуться, упираясь локтями в остывшую конфорку. Тэхён дрожит. Холод металла и жар тела Чонгука, который трётся сзади, вжимаясь в него всей длиной. — Ты даже не подготовился… — шепчет Тэхён. — Ты уже мокрый настолько, что хватит на двоих, — отвечает Чонгук. Он входит одним толчком. Грубо. До конца. Тэхён вскрикивает, царапая столешницу. Внутри него всё горит — мягко, влажно, тесно. Чонгук замирает на секунду, давая привыкнуть, а потом начинает двигаться. Ритм жестокий, рваный — он вколачивается в брата под звук влажных шлепков и всхлипов, которые Тэхён не может сдерживать. — Громче, — шипит Чонгук, наклоняясь и кусая Тэхёна в загривок, прямо над старым следом, который так и не зажил до конца. — Пусть весь дом знает, что ты мой. Его пальцы вжимаются в бёдра Тэхёна, оставляя синяки. Пот стекает по спине, капая на плиту. Из-за каждого толчка столешница глухо ударяется о стену. Тэхён кончает второй раз — от одних только фрикций, от ощущения, как член Чонгука давит на простату, от того, как тот тяжело дышит ему в шею, пахнущий льдом и потом. Его внутренности сжимаются вокруг Чонгука, и тот издаёт хриплый стон. — Сейчас… сейчас, — бормочет Чонгук, ускоряясь до предела. Он кончает внутрь, толчками, горячо и обильно, вжимаясь так глубоко, как только может. Тэхён чувствует, как его заливает, и от этого по позвоночнику бежит последняя судорога. Они стоят так несколько секунд. Чонгук, всё ещё не выходя, обнимает Тэхёна за талию, прижимается щекой к его лопаткам. — Запах… — шепчет Чонгук. — Теперь от всей кухни пахнет нами. Тэхён слабо смеётся. — Ужин сгорел. — Плевать. Я сыт. Он медленно выходит, и смесь их смазок стекает по внутренней стороне бедра Тэхёна. Тот поворачивается, притягивает Чонгука за шею и целует — уже мягко, почти нежно, пробуя свой вкус на его губах. Они так и сидят потом на холодном полу кухни, прислонившись к холодильнику, и едят печенье из вазочки голыми руками. Запах медовой грозы проветрится только к утру.