Две луны на одном орбите

Продолжение сразу после кухонной сцены. Глубокая ночь. Они всё ещё на полу, прислонившись к холодильнику. Печенье рассыпано. Пахнет медом, грозой, потом и свежим семенем. Тэхён первым услышал шаги на лестнице. Его тело окаменело. Чонгук, уткнувшийся носом ему в макушку, тоже замер — как зверь, почуявший опасность. — Кто-то идёт, — прошептал Тэхён, хватая свои спущенные штаны. Но было поздно. Свет на кухне щёлкнул — полная люстра, ослепительно белая. На пороге стояли оба отца. Ким Санхён (отец Тэхёна, альфа с тяжёлым взглядом) и Чон Хёль (отец Чонгука, бета с мягкими чертами, но сейчас его лицо стало белым как мел). Запахи резко изменились. К медово-ледяной смеси примешался горький табак Санхёна (гнев альфы) и холодный пот Хёля (шок). Тишина была такой плотной, что слышалось, как за окном капает конденсат. — …Что это? — голос Санхёна звучал низко, вибрируя опасно. Он смотрел на сыновей: растрёпанные волосы, засосы на шеях Тэхёна, мокрые штаны Чонгука, характерные пятна на полу. Запах их сцепки висел в воздухе — ни с чем не спутать. Чонгук инстинктивно заслонил Тэхёна собой, хотя сам был младше и уже дрожал. Но не от страха — от готовности защищать. — Папа… — начал Тэхён, но осекся. — Не смей, — оборвал его Санхён. Он сделал шаг, и его альфийский напор ударил по омежьим телам, заставляя опустить взгляды. Чонгука передёрнуло, но он поднял голову и посмотрел прямо на отчима. — Мы любим друг друга, — сказал Чонгук. Голос сел, но не сломался. Чон Хёль, который молчал до этого, вдруг схватился за край стола и тяжело опустился на стул. Его запах стал кислым — предвестник слёз. — Вы… сводные братья. Оба омеги. Это противоестественно. Это грех перед природой, — прошептал Хёль. — Что вы наделали? Санхён, напротив, не выглядел растерянным. Он был в ярости. Подошёл к сыновьям, схватил Чонгука за затылок и прижал носом к шее Тэхёна — туда, где горел след от укуса. — Чувствуешь? — прорычал Санхён. — Он носит твою метку. Бесполезную, но пахучую. Ты, щенок, пометил моего сына как свою собственность. Хотя ты — такой же омега. — И я горжусь этим, — выдохнул Чонгук, не отводя глаз. Тэхён схватил его за руку, чтобы удержать — боялся, что отец ударит. Но Санхён вместо удара выпустил Чонгука и отвернулся к окну. Долгая пауза. Запах табака стал горше, но… спокойнее. Когда он заговорил снова, в голосе звучала усталость. — Вы знаете, что вас могут арестовать? Кровосмешение, даже сводное — статья. Омега с омегой — нарушение репродуктивного кодекса. — Нас никто не поймает, если вы не расскажете, — тихо сказал Тэхён. Он встал на колени, даже не пытаясь прикрыть засосы. — Папа… мы пытались бороться. Год. Но каждый раз тянет друг к другу так, что мы теряем себя. Наши запахи… они стали одним целым. Чон Хёль заплакал. Он закрыл лицо руками и глухо произнёс: — Я не для того женился на твоём отце, чтобы мои дети стали… этим. — Стали счастливыми? — перебил Чонгук. — Ты хотел, чтобы мы страдали в одиночестве, потому что альфы не берут нас всерьёз? Да мы единственная опора друг у друга! Санхён резко развернулся. Его глаза были красными — не от слёз, от сдерживаемой ярости и… может быть, от боли. — Убирайтесь в свою комнату, — приказал он. — Оба. Завтра… завтра мы решим, что делать. Но если я ещё раз увижу вас на кухне… или где-либо… учуяв этот запах… — он замолчал, сглотнул. — Я сдам вас в центр перевоспитания омег. Поняли? Тэхён и Чонгук поднялись на дрожащих ногах. Не глядя на отцов, они вышли из кухни. Но на лестнице Тэхён обернулся. Посмотрел на отца. У него на глаза навернулись слёзы. — Ты не сдашь, — сказал он тихо. — Потому что любишь меня. А я люблю его. И это не лечится. Дверь их спальни закрылась с глухим щелчком. Санхён остался стоять на кухне, вдыхая остывающий запах любви своих сыновей — запретной, но настоящей. Чон Хёль молча налил себе воды. Руки тряслись. — Что мы им скажем утром? — спросил он. Санхён взял чашку у мужа, отпил сам. И произнёс фразу, которая перевернула всё: — Скажем, чтобы были тише. И не оставляли улик.