К тебе, год спустя

…Год спустя. 7 сентября.

— Давно прибыл? — Полчаса назад, probabiliter. Только зашел, и ты постучался. До сих пор твои… линии? Артемий улыбнулся и облокотился плечом на косяк двери. Продолговатый шрам-ожог проходил ему через глаз, и теперь он полностью не открывается. Его внешность это мало портит. — Нет, Ойнон. Здесь свет не горел уже как год. Целый огромный год, — он ответил и обернулся на сумрак предутренней зари. — Проходил мимо, увидел и решил заглянуть. Стало интересно. Как оказалось, зашёл он не только поздороваться, но и устроить вновь прибывшего Бакалавра на работу. Если тот не оставил медицину, ему надо бы явиться в Госпиталь. Вопросы насчет его визита год спустя тот задавать не стал, и Данковский это странным не посчитал. Кто знает, какие еще паранормальные способности открыл в себе этот сверхчеловек, спасший Город. Видимо, Даниилу сверхсилы не даны, а потому решать он ничего не имеет права — давно в этом убедился. Ни в Городе, ни в Столице, ни в собственной жизни. Везде чужой. Было предрассветное тяжёлое небо, кажется, утро встретит грозой. Ложиться спать не имело смысла, потому, выкурив сигарету, поглядел на удаляющегося Гаруспика с окна второго этажа. До сих пор сутулится и ходит неприятно, вразвалку — такая привычка часто бывает у высоких и тяжелых людей. Поглядел и решил собираться туда, куда его послали по приезде. Было тяжело оставаться в Омуте. Обстановка такая же, как в двенадцатый день. Книги, разбросанные по принципу абсолютного хаоса на полу, уже покрылись слоем пыли. На первом этаже до сих пор твириновые бутылки и битое окно, единственное не имеющее штор. Долгая история. Сорванные светильники-бра, помятое с одного бока пианино, битая гипсовая rosette в углу обсерватории, как прошлись то ли вандалы, то ли мародеры. Даниил не хотел вспоминать тот день. Из нового — на стенах появилась то ли плесень, то ли грибок. Точно не предвестник скорой вспышки, а скорее того, что Омуту грозит снос. Это трупные пятна любых старых зданий с плохой вентиляцией и повышенной влажностью. Ева вдыхала жизнь в Омут, но с ее уходом и дом умер. Бакалавр не сможет ни поддерживать в нем остатки жизни, ни воскресить его, только добьет. Впрочем, лучшего ждать и не следовало. В принципе, удачей было то, что Каины были все ещё, почему-то, рады его видеть и снова позволили остановиться здесь. Сырой азотный воздух выдувал весь кислород из легких. Дурманящего твиринового душка уже не витало в воздухе, он отцвел после падения Башни, но телу было не легче. Может, оно хорошо запомнило, как его встретил Город впервые. Может быть… — Ну, чего вернулся? — Стах, дежуривший ночную смену в Госпитале, настороженно глядел на Бакалавра, но при встрече улыбнулся вполне дружелюбно. Боится чего-то? Или помнит малость нехорошее об одиннадцатом дне? — Что, снова ищешь бессмертных? Прости, всех похоронили. — Хочу сам схорониться, — ответил Данковский, накидывая сверху на одежду медицинский халат. — Ситуация хуже некуда — я стал врагом Властей. Уже плохо скрываемым врагом. — По причине? — Скоро пришьют. Может, старую. Может, новую, — уклончиво сказал ему тот, и Рубин вопросов больше не задавал. А вот он выглядит лучше с последней встречи. Лысую голову время не поменяло, а вот в весе он набрал, да и румяным стал, что ли. Выспался и наелся за год? Может быть. А может, сошелся с Ларой, к которой не раз бегал еще во время второй вспышки. Обоим раскладам Даниил верил, хотя видел хозяйку Дома Живых больше с Гаруспиком — лицо менху прочно отпечаталось в памяти Бакалавра на фоне ее камина. Со свежим продольным ожогом на все лицо, с голым мясом в ореоле глаз, обуглившейся кожей, выступившими капиллярами сосудов. Лицо, перекошенное от гнева и боли. — Платят теперь не талонами и не едой. Ну, все еще кормят, но денег тоже не жалуют. — Стах уже переоделся в уличную одежду, готовясь сменить караул. — Документация вся в столе, Гаруспик придет к полудню. И халат тебе к лицу, столичный. Врачом ты выглядишь солиднее, нежели ученым или детективом. Если к нам надолго, то я рад тебя видеть. Теперь будет выходных в два раза больше. Мой тебе совет — не вздумай больше прыгать выше головы. — Это ты про… — И про это тоже. Хотя, обиды на тебя Тёма больше не держит. — Стах кинул многозначительный взгляд и махнул рукой. — Давай, интерн, удачи. Работай больше, чтоб тоска не съедала. Уже рожа кислая, приехать не успел… Когда за Рубиным закрылась дверь, то Даниилу начало казаться, что вот такая жизнь, которой он боялся, не такая уж и страшная. Смертельно убитая, но не такая страшная, как сгинуть на золотоносных приисках в угоду Карминскому, Орфу, Манну и Властям. Особенно Карминскому — тот дышал ему в затылок еще со времен переворота, но теперь Даниил здесь, в Городе, а он там, в Столице. Из двух зол меньшее, все-таки. Как наступил рабочий день, пошли пациенты. Что ж, он даже как-то по-стокгольмски соскучился по врачеванию. Первая — женщина с младенцем на руках, день начался скверно. Не умел Даниил обращаться с детьми, и все тут. Самые слабые детеныши из всего животного мира у людей. Кенгурята, будучи еще эмбрионами, рождаются и имеют в себе силы доползти из чрева матери к сумке и прилипнуть к соску намертво. Человеческие же дети и без того беззащитные. Оставь на полу, до матери даже ползка не сделает, будет только вопить. Колики. Следующий. Второй — мужчина, волочащий за собой ногу, а по ней будто поколотили отбойниками. Яркий запах перегара, едва связная речь, что-то на степном… Открытый перелом голеностопа. Отправил к покою, дожидаться Бураха, ведь только он здесь может резать, доламывать, ампутировать, смотря что потребуется бедолаге. Стах уж успел рассказать правила, а нарушать их не хотелось. Следующий. Третий — с виду крепкий мужик. Рослый, но сутулый, как обычно бывает у таких. Немного косолапит, немного хромает. Некрасиво, но не критично. Принес с собой что-то увесистое, обтянутое драпировкой, примерно до пояса Даниилу. Покряхтел, поставил на тумбу, та скрипнула и едва прогнулась под весом неизвестного груза. С виду и не скажешь, что что-то болит, из видимых увечий был только ожог на пол-лица. — Это не по твою душу, Ойнон, с алембиком дел тебе иметь не надо. Сам буду, надоело мне бегать отсюда и до Машины… — сказал Артемий и, отряхнув руки, стянул с исполинского устройства полотно. Устройством оказался внушительный перегонный аппарат. — Сумку разбери, я принес тебе кое-что. Рубину тоже полагается, но гад успел свистнуть. Что, бросил на тебя всю работу? В сумке были бутылки воды, ненавистное вяленое мясо, галеты, консервы и — ого! — конфеты. Что, товарообмен снова налажен? Хотя бы что-то в этой дыре меняется в лучшую сторону. — Я не голоден, спасибо. — Как знаешь. — Гаруспик пожал плечами и занялся своими делами. Странное ощущение, будто не было года — целого огромного года, как он говорит, — от этого дня до их последней встречи. Да и будто вообще не было ничего, вплоть до инцидента в доме Лары. Всё так, будто Даниил тут работал с открытия больницы, знал Артемия… ну, примерно с юношества, будто жил в Городе так вообще с рождения. Чувство отчужденности в словах и интонациях Бураха отсутствовало напрочь. Вроде, должно было обнадежить на спокойную жизнь, но насторожило — не слишком ли радушно его приняли после… событий, о которых танатолог вспоминал совершенно нехотя. Итак снится стабильно со времен эпидемии. — Как утро? — спросил менху и утер пот с лица той же драпировкой, в которой нес алембик, и она оставила пыльную кляксу. Сел за стол, открыл свою консерву и принялся есть. С санитарией здесь до сих пор хуже некуда, прямо на рабочем месте!.. — Ничего особенного. Всё в порядке. Видел Рубина. — И как? — Всех бессмертных похоронили, халат мне к лицу, лучше бы выше головы не прыгать, — язвительно пересказал тот, на что Артемий улыбнулся и покивал. — К Сабурову мне надо зайти, думаешь? — Зачем? — Ну, я политически репрессированный, как никак. А то приедут к вам… У Бураха даже лицо помрачнело при упоминании репрессии и коменданта. Может, часть с политическими преступлениями он и проигнорировал, а вот от Сабурова даже за год, судя по всему, не отошёл, либо накопилось много нового. — Он уже не навредит, но и не поможет. Бессмысленно. — Кинул пустую консерву в мусорный контейнер, где были различного рода медицинские отходы. А вот Даниил лучше бы их расфасовал, правильно утилизировал и вообще не ел бы там, где без пяти минут будут пациенты. Но что-то ему подсказывало, что весь его отсортированный мусор потом окажется в одной бочке, а на этом же месте потом перекусит Стах, вытерев руки об халат, которыми час назад трогал распухшее лицо алкаша-забулдыги. — И что? Мне ждать, пока Инквизитор меня на Площади Мост подвесит? — Да нет, не ждать. — Гаруспик старался держаться так же легко, как мог до этого выносить Бакалавра целых пять минут, но он уже избегает взгляда в глаза. Видимо, дотошность новоиспеченного столичного гостя его уже успела съесть. — У Виктора, по словам архитекторов, есть талант по отмазке преследуемых, поэтому они тут до сих пор. Если что, его спросим. Давай схожу, мне не привыкать лакействовать. — Да я сам могу… — Знаю, что можешь. Поэтому сиди и лечи. — Вскочил, процитировал слова Рубина про прыжки выше головы и испарился так, будто его тут и не было. Занятой человек, а ведь теперь даже Стах позволяет себе отдыхать. Сидеть Даниил уж точно был не намерен — после ухода Гаруспика принялся перебирать хлам в мусорном контейнере. Кто знает, какие отходы там успели побывать, но средств индивидуальной защиты, кроме знакомого костюма исполнителя, не нашел. Потому, закутавшись поплотнее, в таком виде начал перебирать… Да уж, все плохо. И остатки еды, и окурки, и использованные шприцы — благо, закрытые, — и бинты с почерневшей кровью… Всё по разным контейнерам. На все контейнеры — крышки… Нет тут крышек. Хорошо, положим, будь так, как будет. Нашёл вместо них старый порванный брезент, уже хотя бы что-то. В комоде была бóльшая чертовщина. Бумаги, лекарства, сумка с перчатками, (вероятно) стерильные приборы, расходники, и все в одном месте! Прибрать, разложить, навести порядок… А ведь он думал, что в Танатике в кабинетах чёрт ногу сломит. Нет, грязь уж точно вся здесь. Хотя, могло ли быть иначе? Даже здесь есть будто бы отпечаток медвежьих повадок. Гаруспиковы привычки расползаются на всё, что в радиусе Города… — Чем занят? — голос раздался позади, и Бакалавр вздрогнул. Обернулся, а у входа в импровизированную то ли ординаторскую, то ли приемный кабинет выросли Стах и Артемий. Сразу видно, друзья с детства — ходят тихо, появляются внезапно, пугают. В ногу росли. — Бардак ваш разбираю. Почему у вас все так… Так!.. — Ладно, что ж я так с плеча, — Рубин посмеивался. — Бакалавр, и не прыгнуть! Нужно быть реалистом… — Это обычные санитарные требования, мастер Рубин. — Даниил снял с себя исполнительскую робу и откинулся на стуле. — К вашему счастью, люди у вас почти не болеют. Двое всего было. — Ночью поступят, если днем было спокойно. Так всегда, — многозначительно сказал Артемий, оценивая обстановку в комнате. Но затем, видимо, вспомнив, продолжил: — Завтра иди к Сабурову. Виктор, может, и поможет, но коменданта нашего это очень оскорбит. Ну, если ты сперва не к нему. Из обиды может и наябедничать… — Я не забыл. Спасибо, — ответил Даниил, и почувствовал, что наименьшее зло только предстоит встретить. Что-то подсказывало, что Артемий тоже не забыл одиннадцатый день, просто старался обходить тему. На рожон, во всяком случае, лучше пока не лезть. Если Сабуров не даст ему час на отъезд или, что ещё хуже, не посадит на нары дожидаться скорого поезда с Инквизитором, то времени на притирки будет много. Может, будут собачиться по-прежнему, а может, стерпятся-слюбятся. Во всяком случае, хотелось надеяться.

***

…Эпидемия. Пятый день.

— Да уж, — устало выдохнув, сказал Гаруспик. Поморщился, оглядывая кровавые лужи на полу. — Не такой встречи я ждал с вами, Ойнон Данковский. Зачем только и в голову, и в грудь? Мало им, что ли?.. — Надо было раньше ко мне идти. Я разозлён. — Бакалавр протер револьвер нагрудным платком. — К вашему сведению, отменил вашу облаву я. Каины злы на вас из-за Симона, люди из-за Исидора, а Сабуров за нарушение общего порядка, пропади он пропадом. И только я, имея голову на плечах, сложил два плюс два, улики на местах преступления, слова Бооса и твердо решил, что виновны вы только в половине, в чем вас обвиняют. А скрывались вы будто именно от моей персоны, что меня несказанно обидело… Даниил подошел к трупу патрульного и пошарил у того по карманам. Достал связку ключей и, хлюпая ботинками по кровавым лужам, подошёл к решётке. Открыл дверь и оглядел так называемого Потрошителя с ног до головы — действительно, по приметам похож. Высокий, сутулый, грубый на руки и морду, по виду был мясник, но на степняка расовой принадлежностью мало похож. Да, определенно воспетый в городских страшилках Потрошитель. Только, получается, выпотрошил сразу троих в этот раз не он, да и пес с ними. Вся исполнительная власть напросилась, за пять дней уже всю Даниилову кровь выпила. — Мне говорили совершенно другое, — хмыкнул Гаруспик. — Да и посмотрите, что наделали. Может, вы и есть Потрошитель? — Наделал — что? — спросил он, открывая наручники на руках мясника. — Вы вольны шутить, а мне не до шуток. Ситуация патовая… Тот был совершенно не похож на отца, по крайней мере, внешне. Скорее походил на ломовую лошадь, чем на врача, пусть и неквалифицированного. — Сказали же вам — сходите к Сабурову, принесите разрешение. Могли бы мирно решить, а перебить их и я мог. — Наручники щёлкнули на мясницких лапах и со звоном упали на пол. Гаруспик говорил, оглядывая трупы с состраданием: — А так, поглядите. Кровавая каша вашими незапятнанными руками, а слухи у нас расходятся быстро. За дело вы их перестреляли, или нет… — Вы думаете, это первый подобный инцидент за день? И вы думаете, что у меня есть время на решение еще и этого эксцесса? Как бы то ни было, я здесь не нанимался лакействовать! — Даниилу хотелось добавить еще и Артемию, но он сдерживался. Едва ли, конечно. — Шестьдесят тысяч, Ворах! Я заплатил шестьдесят тысяч за освобождение невиновных и, к вашему сведению, ходил к Сабурову! Бесполезно. У коменданта либо нервное потрясение, либо он идиот… — Ворах? — Что? Вы о чём? — Даниил непонимающе глянул на вытянувшегося во весь рост Гаруспика, но сообразил. — Извиняюсь. С вашим отцом я знаком недавно, степные фамилии с трудом откладываются у меня в голове. Как вас, еще раз?.. — Бурах. — И Бурах, едва ли развернувшись с ним в дверях, пошел к выходу из подвала разделочного цеха. — Ходите аккуратнее, Бакалавр. Желательно там, где людей поменьше. Вас после этого расстрела вряд ли будут любить так же, как до того. Народ у нас злопамятный. Даниил оглядел последствия. Трое трупов патрульных… хотя, нет, один дышит. Да уж, именно он и донесет коменданту — Бакалавр убийца! Хотя именно он с утра убивал без разбора всех, попадающих под руку. Убил — так убил вора, убийцу, мародера. Упустил — был невиновен. Схватил — редкость, лучше бы убил, но пускай беспричинно подозреваемый дожидается суда в тюрьме Управы. И всё равно, что там вспышка песчанки. Если заключенный умрёт, значит был вором или убийцей. Охота на ведьм, не иначе… — Вы идёте? — сказал Гаруспик уже с лестницы. — Нужно убрать тела. — Даниил подошел к патрульному, что дышал, но делал мертвый вид. — С этим что делать? Не понимаю… — Зачем убирать тела? — Вы же сказали, что народ злопамятный. Всю память спрятать, делов-то. Вашей ошибкой было то, что за собой не имеете привычку убирать — я, правда, не лишен педантизма… Гаруспик настоял-таки на сохранении жизни последнему патрульному. По почерку и без того узнают того, кто убил, но таким образом Даниил выйдет на треть меньше головорезом. Оказали тому первую помощь, вывели на улицу. Тот, не оглядываясь и ничего не говоря, пошел к патрулю у Сырых Застроек. Остальные тела решили не трогать — сколько не будь педантичен, кровь залила две трети подвала. Сын Исидора искоса поглядывал на новоиспеченного врача, пока шли к прозекторской. Хорошо же Даниил встретился с местным знахарем! Показал свою худшую сторону или, возможно, даже не самую худшую. Рубина в прозекторской не оказалось. Видимо, ушел туда, где спрятал тело Симона, но и без него Даниил решил ввести Артемия в курс дела, времени мало. Нужно живое сердце, сегодня, не позже вечера, зараженное. Тот подумал, но согласился. Кажется, его вечером и без того ждало вскрытие. — Молодая девушка, танцовщица, — пояснил он, и это Даниилу что-то напомнило, но мысль тут же забылась. — Не убиваю, сама попросила облегчить ее страдание, пока в сознании. Приходите к девяти вечера, я покажу, куда… — «Не убиваю» — это так теперь называется изъятие жизненно важного органа? — сказал и почувствовал пристальный недобрый взгляд, но не понимал, за что. В ответ ему ничего не сказали, потому он продолжил: — И все же, Ворах, скольких вы убили с тех пор, как прибыли? Гаруспик перевел взгляд на канистры с неизвестными красными сгустками, что стояли около столов Рубина. Почему-то не хотел смотреть на столичного врача, словно было ему то ли просто неприятно от тяжелого разговора, то ли столичный врач вконец ему опротивел. — Убил троих. Раскрыл… не знаю, не считал. — И в чем разница? — Хотелось смеяться, но не стал. Разница у этих варваров, видимо, есть. Даниил, может, тоже раскрыл, а не убил! — В том, что одних вы успели оплакать и отмолить, а других нет? — В согласии, — недовольно ответил Гаруспик и скривился. Всё-таки, ощущалось что-то враждебное от этого исполина. Видимо, сотрудничество будет натянутым. — Вам незачем знать большее, вы не фольклор приехали изучать. Занимайтесь своим делом, а я буду заниматься своим. А то прётесь больно туда, куда вам не следует… — Вот как? «Прусь», простите? — У Даниила от такой откровенной грубости и презрения аж глаза расширились. На лицо сама по себе наползла едкая улыбка. — Что ж, я вас услышал… Ворах? Ворах же? Вроде, он до сих пор произносил его фамилию неверно — вылетело из головы, как правильно, и все тут. Но спрашивать больше не собирался, много чести. Раз уж этот мясник решил его отблагодарить за спасение укором, то и фамилию его можно не запоминать. Мясник как мясник. Точно не будущее Города, в этом Данковский был уверен. Тот, в свою очередь, вообще его зовет Ойноном. Где гарантия, что это не оскорбление на его диком языке? — Ага. Ворах, — согласился он, и внутри ощущалось, будто просто отмахнулся. Зверьё. Здесь все — звери, у кого убийство и «раскрытие» разное. Рубин бы не сказал, что разное, хотя и учился у его отца. К тому же, тоже степняка, но не лишённого интеллекта. По наследству у них, видимо, это не передаётся, только опытом. А насколько Даниил знал от Стаха, Гаруспик своего отца бросил умирать. Что ж, Даниил решил — скрипя зубами, поработает с ним, если будет нужен. В остальном постарается сохранить хотя бы натянутый нейтралитет. А то, кто его знает — убьёт его мясник или же «раскроет»? Дикость. Варварство. Цивилизация умерла.

***

…Год спустя. 9 сентября.

Всё могло быть иначе. Он часто прокручивал в голове моменты первых встреч и не понимал, почему прокручивался момент именно с Гаруспиком. С остальными он встретился будто бы так, как надо — с приветствиями, с представлением себя, с обсуждением проблемы. Всё было, как у нормальных людей, с некоторыми вышло иначе, но так решили обстоятельства. С Рубиным, с Сабуровым, с многими другими, но все равно ощущалась «правильность» встречи. А здесь… Всё иначе. Всё обрывисто, многое на эмоциях, мало конкретики, мало разговора, будто бы их взаимоотношения начались с середины или вообще с конца. Но теперь он будто бы заново узнает «мясника», как долго он называл Артемия, и в остальных случаях называл либо без имени, либо Ворахом — что сказать, его задело такое не особенное отношение. Наверное, дело действительно в том, что Даниил был для него рядовым попутчиком, ничем не выделяющимся из других. Ничего особенного, может, даже больше плохого. Почти самая некрасивая кукла, клоун с вылезшей набивкой. Некрасивее только вечно юродивая Клара, и то ее можно было списать со счета в силу небольшого возраста и достаточного оттенка безумия. Гаруспик не любил систематизировать, при этом излишний хаос тоже не жаловал. У него всё будто бы только на пятьдесят процентов: алембик принес и даже не протер его от рабочих разводов; поел, но как-то бегло, на ходу, совершенно не заметив самого процесса; лечит, при том не досматривает, ставит диагноз на ощупь и, к удивлению, ведь попадает; говорит без приветствия, сразу к делу. Его любимая черта — внезапно исчезать. Будь он для Бакалавра всё еще сельским мясником-знахарем, Бакалавр был бы в бешенстве от повадок этого человека, но сейчас по-другому. Сейчас он, наверное, начальник или, может, хороший знакомый. — Да он с детства такой, — отвечал Рубин, который на ночном дежурстве только рад был перекинуться словами, лишь бы не заснуть. — Это Исидоровская порода… я так тебе не говорил, если что. Таглур это называется, по-хорошему. Когда были совсем детьми, то играли, бывало, а он придет и поменяет все правила. Только начнем игру, как в середине его и след простыл. Пошел ловить кузнечиков, снимать с дерева кошку, объедать муравьиные жопы или еще что-нибудь. А мы вечно бегали за ним то до одного, то до другого. Он выматывает, очень раздражал этим Лару раньше. Потом мы привыкли, и ты привыкнешь. — Что объедать? Муравьиные?.. — А что, никогда так не делал? — Стах посмеялся и поглядел в сторону часов. Только-только дошло к утру. — Ах да, я ж забыл, что ты с золотой ложкой в жопе родился. Кисленькие они, ты вместо них ел карамельки. Хм… Если ты родился с золотой ложкой, то вот он с шилом. Привыкать к такому странно. Он едва ли привык к «новому» Рубину. К Рубину отдохнувшему, наетому равельевских каш, доброму, если можно так выразиться. Слабо помнится тот бритый серьезный патанатом, который вечно рисковал собственной шкурой. Наверное, он такой и не был до произошедших событий, а тогда его сломала смерть учителя, преследование Каиных, Инквизиторша, эпидемия, в конце концов. А вот таким он был, наверное, раньше. Флегматичным. Бурах заявился к утру, принес еды для дежурных. Дежурный, по хорошему-то, был Стах, а вот Даниил сегодня должен был ночевать в Омуте, но решил развлечь патанатома разговорами. Менху запустил перегонку в алембике, что-то бубнил себе под нос, пока копался в документации. Затем, будто тут же вернувшись в реальный мир, обратился к Даниилу, как всегда, с середины: — Сабуров что? — Ничего. — Бакалавр пожал плечами. Внутри всплывало детсткое лицо Гаруспика, с аппетитом откусывающее муравьиные гастеры, но даже на детском лице был шрам-ожог. Впечатался он в голову, и всё. — Хотел меня под стражу заключить, а я ему наплел, что ты меня хирургом поставил работать, что меня нельзя трогать потому. Почти не соврал. — Хоть диагнозы ставь, хоть с документами майся, хоть коровам хвосты крути, мне без разницы. Не режь, главное, это ты лишнее сболтнул. — Бурах присел за общий стол между Рубиным и Данковским и посмотрел больно серьёзно. — И дальше что? — Отпустил. Сказал, как закончит думать — пришлет посыльного. Артемий покивал и помрачнел. Таким он тоже становился часто и внезапно, и таким он был во время эпидемии всегда. От низких надбровных дуг тень закрывала глаза так, что казалось, будто у него дыры в глазницах, лоб хмурился, губы поджимались. Стах говорил, что когда он такой, то сильно походит на отца. Даниилу он же напоминал портрет Орфа посреди Института. — Я сам к нему зайду, — подумав, сказал Артемий и пододвинул себе чай, начал мешать сахар. Слишком громко стукал ложкой об грани стакана. — Ему только повод дай, как план перевыполнить, но здесь он тебя не имеет права арестовывать. Это хорошо, что ты с нами торчишь. — Почему именно в Госпитале? Он посмотрел на него как-то больно снисходительно, будто было лень объяснять очевидное. Бакалавр напрягся, ожидая ссору по-старому, но Стах спас ситуацию: — Указ такой, — со значением сказал патанатом. Бурах позволил-таки ему объяснить несведущему танатологу о новых порядках. — Одно время у Сабурова было любимым делом заявляться сюда и забирать половину краеугольного народа. Куда идут все после поножовщины, перестрелки или иного? В Госпиталь. А как зачастил Сабуров, никакой работы не стало. Кошмарил всех, падла. Даже простой народ с простудой боялся идти к нам, вот Артемий с Каиными и поговорил по-существу. А Ольгимских дважды просить не надо, ведь почти все арестованные были из Проекта Быков. Две семьи из трёх согласны — закон в силе. — Да. Сиди здесь, поэтому, — Гаруспик вставил свое слово. Выглядел вконец скисшим. — А пока… Но тут же кто-то его позвал из коридора, и он, оставив кружку с недопитым чаем, вскочил и исчез. И опять не закончил, чтоб его. Рубин развёл руками и начал собираться домой, что-то попутно объяснял, рассказывал Даниилу, но мысли уже были в другом месте — в более кровавом, мучительном месте. Там, где остались все его идеи и бремя целого ушедшего года. Вчера вечером ему пришло письмо от бывшего коллеги по Танатике — А. Его называли Аллигатором за железную волю к науке, за острые слова, но в основном за особенный ряд зубов и любовь к питательной кухне. Пухловатый, зубастый, но непременно умный и добрый человек, несмотря на дарёное имя. И настолько часто Даниил видел в письмах А., что уже и подзабыл доброе соавторское прозвище, так, смутно вспоминалось. Потому просто А. Он написал о том, что квартира танатолога в Столице сожжена. Говорят, у соседей что-то с газом… ну конечно, именно у тех, кого репрессировали три года назад, и их квартира принадлежит Властям. Ясное дело, что это было поджогом, но выставили случайностью. Власти знают, что до Данковского дойдет эта информация даже там, где отсутствует «Столичная» газета. И они знают, что он всё поймет. Гайки закручиваются и все ближе к его горлу. Хотя, действие было наполовину бесполезным, в квартире он не появлялся со времен первой переписки с Исидором, еще до эпидемии. Весь год он прожил в чердаке над прачечной. Что ж, радует, что она все еще стоит. Хозяйка была особенно доброй и милой старушкой, таскала ему книги и еду. Её было бы жалко, она думала, что он скрывается то ли из-за грабежа, то ли из-за непреднамеренного убийства, а затем и вовсе дементивно стала считать его своим внуком. А вот полупустую квартиру жалко было не особо, распродал почти все еще во время Танатики. Но знак от Властей понятен.

«… может, еще пара писем, и хватит. Не отвечай мне пока, дорогой друг. Я думаю, что нам делать, а половина из нас уже на Приисках. Даже не знаю, чего тебе пожелать. Удачи? Слишком волюнтаристски. Оставайся собой. Это пока единственное, что тебе удастся сделать точно. В этом ты не промах, и больше нам ничего не остается. Непременно жду с тобой встречи, удивительный ты человек, даже если на том свете. А.»

На этом письмо кончалось. И тут же, когда он его прочитал впервые, Омут начал сжимать стены, тут же захотелось из него как-то убежать. Друзей у него не было, особенно здесь, потому только на работу. Работа с ним обычно дружила, потому сидит тут до сих пор со дня приезда. А. слишком обнадеживал. Оставаться собой крайне трудно, особенно тогда, когда многие вещи ныне тебе не свойственны. Понять Бураха и сбежать в Город-на-Горхоне снова — вещи, казалось, невозможные. Но второе уже случилось, а первое вопрос времени. Наверное, это своего рода самоистязательная пытка, иначе, почему именно Гаруспик? Каиных понять полезно для ума. Рубина понять — может, подружились бы. Сабурова — жить станет проще. А вот Гаруспика… страшно представить, что там внутри. Еще во время эпидемии Даниил звал его зверем. Снаружи-то особо понятных вещей мало, куда там, во внутренности еще залезать… Смеркалось. День прошел так же, как и последние два дня, так же пусто. Пара пациентов с бытовыми болезнями. Покурил с санитарами, заполнил журнал, обошел больных гриппом и туберкулезом. Всех заболевших инфекционно определили по разным подсобным помещениям Театра, треть уже излечилась. Всё под контролем. В остальном, делать нечего. Хорошо, что спать и заниматься прочими делами на рабочем месте разрешалось. Хорошо, когда в начальниках у тебя нестрогий и непоседливый человек по своей природе. Решил вздремнуть. Из пустого сна его вытащила тяжёлая, невероятно тяжёлая рука, упавшая на плечо. Вздрогнул, повернулся и увидел того, кого и ждал, и уже нет. Кажется, дела должны были отнять у него многим больше времени… — Нормально все. Он понял, что у тебя, считай, неприкосновенность, — Гаруспик это говорил, на удивление, с добротой и легкой полуулыбкой, а на его скуле красовалась ссадина, и он пояснил: — Пришлось поговорить сначала с патрульными, но мы с ними договорились. Они со мной сговорчивые. — Смотри, а то вмешаюсь. Я с ними на короткой ноте, — Даниил сказал это полусонно, припоминая пятый день, и Бураха это насмешило. Его серьезное лицо вконец исчезло. Он расслабился, налил себе кофе, сел за стол и начал копаться в документации. Непривычно было его видеть бюрократом. В целом, дольше пяти-десяти минут рядом видеть его было в целом непривычно. Засел он, судя по всему, надолго. Уже не напряжен, не смотрит на часы каждые несколько минут, на Бакалавра особого внимания не обращает, словно они действительно простые коллеги. Наверное, это радостно, но уснуть Данковский вряд ли сможет, пока он здесь. Появилось чувство, которое ощутил в Омуте по приезде. Дом не дом, место все равно не твое, толком не расслабишься. Удивительно, что его вообще радушно приняли. Если б прогнали, были бы правы. В животе что-то скручивало. Странное чувство того, что он соскучился. Скучал, наверное, по тому, чего у него никогда не было. Из дома родительского Данковский ушел еще в юношестве, а дома своего как безопасного места у него никогда и не было. Такого, куда хотелось возвращаться… хотя, наверное подобной этому была Танатика. Там его ждали, там ему было спокойно, туда хотелось вернуться. Но ее нет, стало быть, и дома тоже. А в ординаторской немногим лучше — в одном помещении с Гаруспиком даже самый уютный ночлег станет напряженным местом. И даже тогда, когда он в добром расположении духа, было ощущение, что из поля зрения его лучше не терять. Теперь уже не настолько зверь, как Данковский видел его раньше, но еще и не совсем обычный товарищ-коллега. Странное опасливое чувство еще больше отравляло то, куда Даниил сбежал от собственной смерти. Город и без того был отравлен воспоминаниями о прошлом, а теперь ранен еще и настоящим.

***

…Год спустя. 19 сентября.

— Я, наверное, пойду в Госпиталь. — Не успел Даниил сесть рядом со всеми, как стало ужасно не по себе. — Как-то мне… — Ладно тебе, танатолог. Что ты, чужой совсем? — Стах схватил того за манжеты пальто и с небольшим усилием усадил между собой и Артемием. — Честное слово, заканчивай! Скоро пылью покроешься, сколько можно торчать на работе? Давай, хорош купировать себе существование… — Может быть, и так, — с неловкостью ответил Бакалавр и вгляделся вглубь кабака, но архитекторов не видно. Наверное, к лучшему. Обещал еще во время эпидемии сохранить их Башню, теперь было бы неловко смотреть в глаза. — Не знаю, мне жутко в Омуте. Там одному можно с ума сойти. — Вот Ева и сошла. С ума и с Собора, — вполголоса сказал Гаруспик с будничным выражением лица, чем вызвал к себе пристальные взгляды коллег. Однако, отвечать что-либо никто не решился. У него иногда проскальзывают не очень лестные мысли вслух, и все присутствующие, не сговариваясь, делают вид, что ничего не было. Да и сам Даниил ума не приложит, что на такое отвечать. Раньше бы популярно объяснил, что бывает с людьми за такие слова. Сейчас понимает, что такое говорят не от светло прожитых дней. Может, не будь комка в горле и не такое бы выдал, но удавка на шее ощущалась почти физически. Слишком кисло. У Бураха сегодня День Рождения, и Стах вызвался отпраздновать. В том году из-за эпидемии все позабыли, значит, в этом нужно отметить за два, по его словам. Но у двух из трёх врачей настроение совсем не праздничное, только патанатом и имел энтузиазм. С собой-то Даниил понимал, что происходит, пусть и только наполовину. С Гаруспиком… нет, и лезть к нему не особо хотелось. Всё ещё по привычке опасался и избегал его, как появлялась возможность. Да и вряд ли яргачина кто-то когда-либо поймет в принципе — выворачивать душу наизнанку он перестал со времен второй вспышки, как сказал Рубин, да и до того не часто этим баловал даже близких друзей. Пока сидели втроем, ждали еще двоих — Лару и Грифа. Задерживаются. Решили выпить, чтоб разбавить тоскливую атмосферу… Стах решил. Видимо, такой он сегодня, за всех решает и не терпит отказа. Угрожать не угрожает, но уговаривать у него получается еще хуже. Соглашаешься в итоге из чувства неловкости. –…А танатолог-то наш аж рот приоткрыл — узнал, как ты муравьями в детстве лакомился, вот и впечатлился, — смеялся Рубин, уже пропустив пару стаканов. Может, в чем-то он и был прав. Алкоголь растопил общение. Хотя, неловко было до сих пор, но теперь источник этой самой неловкости был предельно ясен. Патанатому только дай волю посплетничать. Что ж, наверное, это от скуки, и живется ему, следовательно, беззаботно. Радует. — Ну, в Столице вместо них карамельки. — Гаруспик улыбнулся, на что Стах покивал. — А что, у танатолога детства не было? — Да было, было. С золотой ложкой кое-где. — Данковский едва ли пригубил твирин, но этого хватило, чтобы на время забыть о страхе и преследованиях. — Я жуков предпочитал коллекционировать, а не потреблять в пищу, а сладкое… долгая история. Не люблю его, и в целом детские забавы были мне чужды. — Карамелек в Столице не было, понятно. — Хмыкнул Артемий, глядя в стакан. Пить он отчего-то тоже практически не пил. — И какой же ты был в детстве? — Каким я был? Невыносимым, Бурах. Абсолютно. — Данковский закатил глаза, чем вызвал улыбку у присутствующих. — Нет невыносимых детей, есть невоспитанные. Их тоже можно вынести. — Гаруспик подлил всем троим. — Могу сказать на опыте, я теперь вынужденный отец. Если уж я с Мишкиными капризами справляюсь, с тобой бы, наверное, тоже справился. Не говорю про ремень и прочее, все дети просто хотят понимания… — Ты со мной первый день знаком? Там хоть до талого понимай, всё сделал бы наперекор, — и тем самым Даниил поставил точку в рассуждениях, чему Артемий кивнул, согласившись. Понял, что ранее впервые обратился к нему не «Ворах», а «Бурах», и раньше было именно так, а не иначе… кроме одного момента в одиннадцатый день, но там он хоть и сказал правильно, но из вредности, потому можно не засчитывать. Год спустя — избегал называть по фамилии, опасаясь, что по привычке снова скажет карикатуру. Теперь как-то и не опасался, и не думал особо. Как-то само назвалось, и в моменте увидел, как Артемий довольно приподнял уголки губ. Тоже заметил это, наверное, или Даниил просто надумал себе. Сам Бурах вообще, наверное, забыл про «Вораха» за год, да и вряд ли с самого начала придал этому значение. Записал Бакалавра в дураки уже на пятый день и игнорировал половину сказанных им слов. В это, почему-то, верилось больше. Вскоре подошли Лара и Гриф. Гриф Даниила был рад видеть, их пути часто пересекались во время эпидемии. Два разных мира, — бандиты и лекари — но, как никак, существуют рядом. А вот Лара… с Ларой история похуже. — Ты же сказал, что его не будет! — и она, не стесняясь повысить тон голоса, злобно посмотрела на Бураха. А Бурах как-то особенно отупленно на нее посмотрел. Интересная картина, правда, от неловкости Данковскому хотелось исчезнуть, желательно, навсегда. — Я? Нет, не говорил. — Говорил! — Она продолжила настаивать, и Даниилу милее всего было бы оказаться прямо сейчас в Госпитале и больше не выходить от туда без крайней необходимости. — Я этого не говорил. — Гаруспик поджал губы. Такое выражение лица у него предвещало «Исидоровское». — Сказал, что будут друзья, и ничего больше не сказал. Не выдумывай давай… — Он друг?! А давно ли у тебя лицо перестало!.. — А ты, Форель, как думаешь? Если он здесь — друг или нет? — А вот и «Исидоровское» лицо. Он кивнул ей на стул рядом с Бакалавром, снова уперевшись взглядом в стакан. — Хватит уже, не тебя кочергой шибанули. Да и ты его тогда нехило приложила, защитница. Забыли. Стерпимся-слюбимся. Она постояла, но, кинув на Даниила злобный взгляд, все-таки села. Большую часть вечера игнорировала его присутствие так, будто стул между ней и Артемием пустовал, и то было хорошо. Так даже легче и о ней забыть, как и легче было забыть о том, что она сказала, о том, что сказал сам Бурах и о том, какой инцидент предвещал все эти слова. Удивительным было, правда, что он записал его в друзья — так ли это? Или отговорка для Лары, чтобы никому не портить вечер? Или Рубин вымуштровал его так отвечать по той же причине? Или просто с потолка взял отговорку, не особо задумавшись? Кто его знает. Неизвестно, но вряд ли он действительно считает его другом, времени-то прошло… Особо то и не сблизились за эти дни. Всё так же — работа, короткий разговор и снова работа. Иногда было что-то и кроме того, но так, немного и нечасто. Как-то Гаруспик принес ему две книги — «Записки коменданта», название Даниила повеселило, и биографию Орфа. Он извинился за последнюю и сказал, что других в скромной библиотеке Лары не нашел, а бульварные романы вряд ли будут интересны Даниилу, пусть и ночное дежурство проедает плешь в мозгу, включая лобную долю. Посоветовал, как Рубин, разгадывать кроссворды, но для Даниила это занятие на пять минут. Когда Данковский спросил, чем же он занимается на дежурстве, то тот ответил, что просто сидит и думает. То ли ему на это нужное прямо-таки отдельное время, то ли это признак уставшего человека. Вот и все, что можно выделить за десять дней. Может, пара будничных разговоров. После этого люди становятся друзьями? Вряд ли. А после инцидентов с применением силы, да еще и включая взятие подруги недругом в заложники? Включая инцидент с кочергой? Включая последующие выстрелы подруги над головой недруга, ну очень близко пролетевшие около головы? Включая удары прикладом и прочее насилие? Включая разбитую люстру, раненого посыльного и украденный приказ? Очень, очень вряд ли. Даниил бы после такого и на пушечный выстрел не подпустил, мигом умертвил, только завидев недруга. За подругу, приказ и особенно за себя. Но вот как-то у Артемия все было просто. Помог пару раз, узнал о человеке что-то больше, чем имя, не имел конфликтов долгое время — наверное, друг. Хотя, скорее всего, он это сказал просто чтоб успокоить Лару. Тут и думать нечего. –…Даниил? — Сквозь эхо мыслей его окликнул полупьяный голос Стаха. — А ты? — А? — В облаках витает, — разъяснил Стах остальным, будто это и не было понятно. — Да вспоминаем, кто чем занялся после конца эпидемии. Тёма, вон, отцом кое-кому пришелся и Госпиталь со мной отстроил. Лара кое-как отговорила меня уезжать с военными и взяла мою израненную душу под свое крыло, да еще и хозяйкой сироток заделалась. Гриф… напомни? — Да мы со складскими решили — а чем чёрт не шутит, надо стать большими людьми! — Со значением сказал рыжий и подлил себе настойки. Уже не твирин, тот вырос в цене и едва ли можно было позволить больше одной бутылки, просто настойка душицы на водке. — Да и открыли бимз-нес, опа! Сам толстяк-Ольгимский через год будет нам и лапу жать, и давать… — Они сдают склады в аренду, — Гаруспик наклонился к Данковскому и пояснил так тихо, чтоб разбойничий барон не услышал. Видимо, не хотел обижать. — Позавчера там нашли… — Жмура! О как! — Гриф тут же, как вспомнил, переполнился гневом. — Самовара нашли, без ручек и ножек! А мы при чем? Сабуров оперился, давай на меня всех собак спускать, а я че?! Это вон, Птаха с Кожевенного снимал у меня ангар на пару еще с тремя мужиками, ну они и резанули! Эх, проебали мы все, надо оплакать, ё-моё… Стах начал было спорить с Грифом, мол, твоя собственность, ты и несешь ответственность. Но Гриф ни в какую не соглашался, даже стало его жалко. Всё-таки, человек встал на путь исправления, а его силком обратно втягивают в преступный мир. Лара тоже была с ним категорически не согласна — если уж и делаешь «бимз-нес», делай по совести. Само слово «бизнес» она не любила, как оказалось. Гриф же упорно называл таковым ее Приют, чему она была очень не рада — это же благотворительность! Судя по рассказам самой Равель, идею с Домом Живых она отбросила и как начала жить со Стахом в его квартире, свой дом решила сделать сиротским приютом. Теперь усадьба оправдывает свое название. Денег ей изначально давать не собирались, но Капелла сильно восхитилась ее действиями и уговорила отца финансировать. Конечно, она знала всех сироток с улиц, и тот факт, что им есть куда вернуться вечером, ласкал ей сердце. Позже туда затесалась и Самозванка Клара, к которой Равель воспылала очень сердобольными чувствами. Сабуровы вконец открестились от несостоявшейся приёмной дочки, и она прямо схватилась за юбку новой настоятельницы, чуть ли не в мамы записывала. Воспиталась, утихомирила свои амбиции Хозяйки Земли, свой характер и стала помогать с Приютом, как нянечка. Получает зарплату, как положено, а на нее покупает конфеты детям и себе — и денег хватало, правда, только на это, в остальном работа была практически бесплатная. Но она была довольна компанией, крышей над головой и горячей выпечкой, которую по привычке воровала, хотя было всё для нее. Однако, хорошая инвестиция, подумал Бакалавр. Он не мог и подумать, что Клара может успокоиться и, уж тем более, воспитаться. Гриф, завидуя такому вложению, замолчал и скрестил руки на груди — чем её дело не бизнес! Ей и зарплату Толстый Влад платит, и дает деньги на всякое, и работники свои есть, и сотрудничает с новоявленной школой в Неводе Люричевой… Но нет, Лара по природе альтруистка, а не бизнес-леди, такой взгляд на ситуацию категорически отвергала. Добрая она, очень добрая, только немного кровожадная до насилия над недругами разного рода. Очередь дошла до Даниила, и он не знал, что им сказать. Сказать, может, и много чего можно было — за год в Столице событий хоть отбавляй, но как будто там даже грустнее и бессмысленнее, чем у Грифа с его «самоварами». А не испортит ли он чего? Не хотелось тянуть на себя одеяло. Может, с другими людьми и потянул бы, соберись тут не они, а архитекторы под ручку с Младшим Владом и Люричевой, допустим. В их компании не тянешь одеяло — рано или поздно исчезнешь. А тут… — Не знаю, что вам сказать, — с промедлением ответил Даниил и кисло поболтал настойкой в стакане. — Ничего нового, в целом. Приехал такой же, как тогда, только клещи на загривке стянулись посильнее… — У меня вопрос насущный! — Гриф даже через столик перелез и захотел, видимо, сказать шепотом, но слышали все. — Там, говорят, у вас прямо-таки стрипухи есть в Столице. Они какие?.. Девушки, в смысле? Такие же, как вон та? Если так, то дерьмово. Худющая, заморенная червивая невестка, мне такие не по нраву. Или там, как их, бурлески? Вот такое мне, ого-го, нравится! Ну, когда формастые тетки в расцвете сил, с висюльками на титьках и делают «эдакие» весч-чи на потеху публике… — Гриф, закрой ты!.. — Стах, вопреки своему раздраженному шипению, не сдержал улыбку. Пихнул его ногой под столом, и рыжий угрюмо сел на своё место, обиженно поджав губы. — Ты как напьешься — как пиздюк! Тёток ему подавайте, в расцвете сил, с висюльками… Забудь, Данковский, так что у тебя с Властями? — Там грустная история. Сегодня грустного не хочется. — Теперь Даниил перегнулся через стол и начал шептать Грифу под неодобрительные взгляды Лары: — Там и формастые, и тощие, и всякие есть. В бурлеске редко раздеваются полностью, это, скорее, шоу, своего рода искусство, а вот если пойти в стриптиз-бар… — Да заканчивайте, ну! Тут девушки, вообще-то! — Лара проворчала и показательно отвернулась к Гаруспику, а тот даже растерялся. Уставилась искоса с такой злобой, какую еще поискать. Было удивительно, что такая кроткая, милой души персона может быть такой — не только кровожадной, но и себе на уме. Тем не менее, она не смогла полностью игнорировать его персону, и было нужно что-то делать с этим. Не хотелось еще пуще отравлять свою нервную систему. — Туда и девушки ходят. Так что, Лара, будьте любезны просветиться, — присев на свое место, сказал Даниил уже в полный голос, чем вызвал в Ларе изумление: — Как? На девок полуголых — и девушки ходят смотреть?.. — Там и не только девушки танцуют. И парни тоже не только на девушек смотрят, — сказал он и подмигнул ей, и эти слова вызвали в ней пустой взгляд куда-то в тарелку с закусками. Увидел, как Гаруспик прикрыл улыбку рукой. Периодически Данковский видел, как он поглядывал на них с Равель с интересом. И ведь в самом деле картина странная: подвыпивший танатолог посвящал совершенно шокированную сиротскую настоятельницу в прелести столичной сексуальной культуры. После инцидента это выглядело совсем гротескно, и Бурах, видимо, прекрасно понимал, о чем может рассказать ей Данковский, сам же жил в Столице. По ученичеству, ясное дело, всюду позаглядывал, надышался культурой. Интересно, а куда он мог пойти? Вряд ли на бурлеск, цена билетов там всегда кусалась. Вряд ли кабаре, ситуация с билетами аналогичная и не понял бы совершенно, то больше было гротескным ироничным театром, что высмеивал пороки общества и Властей. Остается только популярная классика. Около района медицинского училища было, по крайней мере, три увеселительных бара, и один из них совсем не для натуральных предпочтений. Конечно, такое и представить себе нельзя, но по незнанию мог и зайти. А то чего он стал такой пунцовый, как Данковский от привычных стриптиз-баров с женщинами ушел в более нетрадиционные подробности столичной светской жизни? Конечно, рассказывал он не с высоты своего опыта, а с опыта некоего «А.», который был заядлым любителем-антихристом (ужас!) мужских гениталий, но при том незаменимым ассистентом. Конечно, это было наглой ложью, но вряд ли тот узнает о такой подставе, а танатологу объясняться перед консервативным обществом не шибко и хотелось. С каждым предложением Даниила взгляд Лары становился более пустым. Парни тоже прислушивались к тому, что он ей объяснял — как снять проститутку прямо в театре, узнав ее по цвету губной помады, как он уволил низшего рабочего Танатики, потому что тот всю ночь торчал по барам и постоянно опаздывал — оказалось, сам там подрабатывает, — как пройти за сцену с актрисой балета, которые, как известно, промышляют не только искусством… Много разного, но уже с высоты собственного опыта. На долгие отношения времени не было, а природная потребность никуда не исчезала. Даниил считал — всё, что есть на свете, можно купить, а это иногда даже проще. Удивительно, что именно через подробности «прелестей» светской жизни в Столице она будто бы оттаяла к нему. Лара всегда была снисходительна к павшим морально, юродивым или безумцам. Видимо, записала Даниила в одну из этих категорий, или даже во все три, и начала его жалеть. Что ж, хотя бы так. Пускай. Стараться заслужить уважение хозяйки Приюта в его планы не входило — может, сгладить ее ненависть, не более. Сейчас такой способ казался самым забавным и даже в какой-то мере действенным. Стах с интересом наблюдал за тем, как меняется лицо его невесты — даже не хочется думать, отчего. Гриф прислушивался к их разговору, с жадностью впитывая каждое слово столичного денди, делая отстраненный вид лишь на историях, основанных на «опыте Аллигатора». Гаруспик же смотрел с легкой полуулыбкой, уже стянув с лица неловкость — видимо, рад, что вечер стал не таким унылым, как ожидалось. Немногим позже Лара пожаловалась на головную боль. Не привыкла выпивать, а тут решила для приличия. Все-то у нее для приличия, и многие ее добродетели, как Даниил подозревал, и разговоры, и дружба, наверное, тоже. Рубин понял ее без дополнительных намеков и сказал, что им уже пора. Было поздно, скоро утро, нужно успеть отоспаться перед сменой, да и Клару нельзя оставлять надолго с детьми, сама почти ребенок. Гриф клевал носом в стакан, вылакав, по меньшей мере, две бутылки в одного. Те его решили захватить с собой и проводить. Гаруспик уходить не спешил, а вот Даниилу наедине оставаться мало хотелось. Хотя, теперь уже легче, чем до того. Алкоголь, совсем немного алкоголя, только и всего. Ну, может, парочка рассказов о столичных весельях… –… и что, говоришь, у Ольгимского денег навалом? И Госпиталь обустроил, и приют Лары?.. — Ну, Ойнон, это как посмотреть, — говорил Гаруспик, отодвинув от себя стакан. Уже не прикасался к нему и выпил едва ли за все время. — Койки, лекарства привез, а толку? Изолятором у нас работает театральная раздевалка, приемная — холл, ординаторская — подсобка… Ты вот ворчал, что у нас все не как у людей. Рыба гниет с головы, Данковский, и так у нас везде. Я стараюсь просто научиться жить так, как уж приходится жить. Тебе, видимо, трудно. Хочется, чтоб все было по полочкам. — Легко ты стал смиряться с текущим положением дел, — хмыкнул танатолог и подлил себе. Гаруспику тоже налил. Тот подумал и выпил-таки крайний стакан. — Тебя во время эпидемии и ярмо не удержало бы от желания везде помочь, везде разобраться, везде сделать по совести. Получалось, правда, как получалось, но теперь меня это не злит или чего прочего. Теперь я, наверное, в чём-то тебя и понял. — Ну, я рад, а то я устал как-то. Если работает, то лучше не трогать. — Он пожал плечами. — Вряд ли нам стоит надеяться на перестройку Театра, а уж тем более на отдельный Госпиталь. Раньше его вообще не было, а отец принимал либо на дому, либо в Машине… — Знаешь, я зайду к Боосу завтра. — Даниил чувствовал, как его злит и ситуация, и реакция Бураха на эту ситуацию. — Это что, в самом деле, Город без нормальной больницы?! К Люричевой, раз она занимается логистикой в Городе, если еще не переквалифицировалась в учителя-мучителя детей. Еще к Каиным, те, может, проспонсируют… — Да ладно тебе, не утруждайся. Работает же хоть как-то. Но спасибо. — И улыбнулся. Видимо, не верит, что из этого может что-то выйти. Пускай не верит, будто это для Бакалавра впервые. Вышли покурить. Даниил был удивлен узнать, что Гаруспик до сих пор курит — да и со стаканом в руке он еще пару дней назад не мог его представить. Во время эпидемии, оно понятно, стресс и дистресс. Сейчас, видимо, ситуация изменилась только в том, что умерших и заболевших меньше. Ну, Стах-то не особо отдаёт себя ремеслу, а вот Бурах всего себя и сразу. В отличие от друга детства он наоборот похудел и еще сильнее ссутулился. Город так и жрал его, на его месте Данковский давно бы уже плюнул на такую неблагодарность и уехал, да подальше. Он стоял, опершись плечом на дверь кабака. Было холодно, но он до сих пор бегал в своей мясницкой робе, едва ли натянув на голые руки перчатки и накинув на плечи тактическую куртку. Солдат, а не врач, вот он кто. — Она за инцидент зла, — сказал Бурах и показал на свой ожог. — Говорила, что если увидит тебя, будешь собирать мозги по полу. — Ого! — Даниил, конечно, знал, что она его ненавидит, но чтобы настолько!.. — А она… кровожадная. В этом я, положим, убедился, но злопамятная — жуть, конечно. — Вроде того. За отца чуть Блока не пристрелила, а он там едва ли виноват. — Гаруспик скурил сигарету и потянулся за второй. Пьет он меньше всех, а вот курит паровозом. — Я немного боялся за тебя. Мало ли, что, а тут у меня еще лицо раскрашено после патрульных кулаков. Начнет опять думать, что мы собачимся. Но ты молодец, шокировал ее раньше, чем она придумала план мести. — Думаешь, сработало? Гаруспик посмеялся, видимо, вспоминая откровения Бакалавра к ней, не видевшей ничего дальше Города. Даже он немного смутился, а у нее, видать, вовсе мир перевернулся. — Точно сработало. Ты теперь в ее глазах юродивый, значит, всё в порядке. — Глядя на вытянувшееся лицо Даниила, Артемий рассмеялся. Черты лица у него были точёными и действительно обворожительными для женщин, и даже шрам как-то их дополнял. Когда смеялся, то "точёность" уходила, и они становились мягче. — Ладно тебе, помиритесь. Мне вот года хватило, чтоб перестать на тебя зуб точить. Ну, месяца два, на самом деле. Столько мне комплиментов сделали, как с лица бинты снял — посмотрел бы ты. Женщины под дверями Госпиталя караулили. — Прямо уж караулили? — Данковский недоверчиво покосился. — А что, не верится? И караулили, и грудную боль симулировали, чтоб я их раздел и послушал сердцебиение. — Хитро зыркнул на Даниила, и смутился теперь уже он. Докурил, спрятал замёрзшие руки в карманы куртки и, хлопнув того по плечу, повел в сторону Складов. — Пойдем, провожу, что ли. Ты, как я понимаю, снова пошел зарабатывать пролежни в ординаторской? А в той комнате и ординаторская, и терапевтическая, и лаборатория, и фармзавод, все в одном. Уж лучше там зарабатывать пролежни, чем в Омуте, хотя бы жизнь кипит. Примерно то же он и ответил, только язык чересчур заплетался — не пил давно, а если пил, то предпочитал сразу ложиться спать, уж точно не гулять в центральную часть Города на рассвете. Но в баре не ляжешь, на утро останешься без ботинок, а в Омут идти и того дальше. На складах где-то был слышен вой собак, те начали собираться в стаи перед зимой. Странно, в прошлый раз животных кроме степных коров и кота-Артиста у Ноткина Даниил не помнит, а, может, дела до них не было. — Недавно Мишка просила ей достать котенка с помойки. Собаки туда загнали, — сказал Артемий, смотря куда-то в сторону Земли. — Мишка? — Девочка-бродяжка, жила раньше в заброшенном вагончике. Ну, ты ее не знаешь, наверное, — сказал он, хотя Даниил что-то такое припоминал. — Мой отец запер ее родителей в Сырых Застройках во время первой вспышки. Прилипла ко мне, ну, я её и не отлипал особо. Теперь зовет меня отцом. Редко детей вижу в последнее время, на меня всё свалилось… — Ну, сердце у тебя большое. Ничего, и она поместится, — проконстатировал факт Даниил, хотя, скажи он подобное год назад… да не сказал бы. Слишком неловко помялись около Театра-Госпиталя. У обоих выветрилась из голов душистая настойка, оба не знали, как распрощаться и выбрали простое рукопожатие, хотя Данковский их совершенно не предпочитал. Казалось, ненужный телесный контакт, такое он не любил, но в перчатках, может, и можно. Спина Гаруспика спряталась в квартале, ловя собой рассветные лучи. Докурив сигарету до половины, Данковский увидел, как тот уже плёлся обратно, но не один — тащил мужика с извёсткой на лице. Как дошел, с новым приветствием кивнул Данковскому. Порезать хотел, говорил, ну и получил в ответ по морде. А что его, теперь умирать оставлять? Затащил в Госпиталь и сказал, что сам подлатает. Вот уж бандитов Данковский не зашивал! Хорошо, наверное, что запрещено ему, не отвертелся бы иначе. Иногда, всё-таки, Сабурову лучше бы заходить к ним. Но это принципы Бураха, и вот принципам он не изменял никогда. Душевным он был врачом, однако. Будь так с самого начала, подружились бы, а так остается только лишний раз не цапаться. Чувствуется, что как только нестабильная ситуация Даниила уляжется, то до демагогий окажется недалеко. И лучше бы только демагогии, может быть и хуже.

***

…Эпидемия. Седьмой день.

Набивка вылезла из груди — примерно там, где ключица. Руки расходились по ниточкам, голова наклонена теперь вечно на бок, была слишком тяжелой, да и пуговицы глаз вот-вот отвалятся… Ну, привидится же такое с морфия! Последняя ампула, но Данковский, не задумываясь, выпил, держась за рану на груди, от которой тянулись ручьи крови по рубашке и плащу. Впрочем, даже если морфий был последний, даже если последний во всем Городе, было не жалко. Сейчас все потеряло свою ценность — деньги ли, лекарства ли, тело ли, в гробу оно Даниилу не понадобится. Либо он сам себе выпустит пулю в голову, либо его подвесят — меньше чем через пять часов на рассвете приедет Инквизитор. И, кажется, меньше чем через пять часов состоится чуть ли не трибунал для большей части населения Города, и врачи не были исключением. Ноги привели к Неводу. Подрезанный мародером в подворотне, Бакалавр шел туда, где в окнах горел свет. Двери простого народа больше перед ним не открывались после случая с патрульными и Ворахом на пятый день. И ведь сделал благое дело, но нет! На всех вешают клеймо потрошителя и человекоубийцы, будь ты хоть ангелом во плоти, хоть спасителем человечества, хоть одним из трех врачей в городе! Все равно — клеймо, и неси теперь это бремя, затянутое удавкой на шее. С ключицы подтекало знатно, благо, не задели артерии. Может, это просто его вредность — не задели, и все равно бежит, как из дырявого корыта. Оперативно замедлил кровотечение и на последних силах приковылял к Люричевой. Чем она поможет, неизвестно, может, хотя бы отправит посыльного к Стаху. Кто знает, где он, — спрятался от Каиных, а может, и выдался им, — но помощь сейчас Данковскому была бы кстати. Вряд ли сам дойдет. А в Неводе его ждала неутешительная новость. — Как? Уже? К утру? — Осознав, что грубо просчитался во времени, он сел на скамью в прихожей. Мысли были заняты Инквизитором. — Да мы все… трупы, получается? — Получается, — ответила девушка с огромными мешками под глазами и рассказала ему, как не понаслышке знает о работе чрезвычайных комиссаров. Морфий в голову ударил незаметно и так же незаметно сплелся воедино с неутешительной новостью. В голове сумбур, каша, перед глазами тоже. Опять мерещатся какие-то набивки у кукол, но кое-что он смог вычленить из этой ситуации, и кое-чем было знакомое лицо. Жестом попросил девушку отойти — за ее спиной появился менху, вышедший со страшным лицом из кабинета Юлии. — Ойнон, под тобой лужа. — Он устало кивнул на собравшуюся на каменном полу Невода кровь, но Данковский отмахнулся. — Потом, Ворах. — Видел, как дернулся глаз мясника и поджались губы, но внутри было как-то побоку на это. — Скажите, а вы в бога верите? — Что? Гаруспик оглядел его с ног до головы, и его взгляд стал еще более обремененным и измученным. Позже Данковский пытался себе вообразить эту картину — такая новость, а одна из трех сил сидит в луже собственной крови и истерически несет явный бред. Но тогда все это было для Бакалавра не бредом. Только это в такой непроглядной тьме не могло быть бредом! Пропало! Какая там Танатика, какая там эпидемия, выжить бы! Лучше уж умереть от Песочной Язвы, так хотя бы можно познать природу бактерии на себе — заразиться и писать отчеты пока совсем не… пока не… — Ты пьян, что ли? — Гаруспик скривился, оглянулся на приоткрытую дверь в кабинет учёной-математика, закрыл ее и неловко притоптал ботинками натекшую бордовую лужицу. — Дрянь ты эдакая, Бакалавр. Сейчас ты должен сидеть под ручку со Стахом и ломать голову, а не вот это вот все… — Дрянь?! Я?! Сидел бы, если бы тот на корм Каиным не сдался! Нет его в прозекторской! — Даниил почувствовал, что не может пошевелить рукой и, кажется, ногой. — Ты знаешь, он ведь с Симоном все это время сидел, хранил их общие секреты — черт знает, где! И первую панацею он сделал из образца его… Не важно. А сейчас Каины Рубина линчевали! Нет его! Пропали мы, значит! С тобой мы же… сердца друг другу вырвем, Ворах! Praeteritum in cineres vertit, futurum autem ne oriri quidem coepit!. — Да уж, ну и загнул… — Гаруспик недовольно помотал головой, старался избегать взгляда Даниила. Видимо, действительно надумал себе чего-то. А ведь тем был просто морфий вперемешку с эмоциональным потрясением, никак не сумасшествие, опьянение или даже наркотики. — Тяжелый ты случай, Ойнон. У себя он, заперся просто. С ружьем. — Это от кого? — От тебя, видимо. В печенках ты уже у всех присел, никто тебя не любит, никому ты не нужен. Паршивая ты кукла. — Гаруспик, подумав, махнул ему в сторону двери. — Пошли, светоч, зашью, только не надо больше вопросов про Бога. Смертей я повидал, воплей послушал, а Бога так и не встретил. Дошли до Лары. До прозекторской было далеко, до схрона Гаруспика так же, до Омута и того дальше. Лара помогала, суетилась, но не могла вынести вида крови и медицинских манипуляций. Пошла к себе, сдавшись. Наверное, это отговорка. Может, вымоталась, а вот так просто уходить стыдно. Всё-таки, добрая она девушка, чувственная, и Ева такая же. Только интеллекта и тонкого ощущения мира в ней побольше, а меньшего Даниилу не было нужно. Она бы, наверное, вилась вокруг него, лбом бы расшибла пол, ничем бы не помогла, легла бы рядом, а на утро померла бы от потрясения. Романтичная, очень романтичная девушка! В отличие от Гаруспика — тот зашил так, будто был слеп на один глаз, юродив и вообще шило держал впервые, куда уж до хирургических игл. И где его только мотало пять лет? Точно ли в медицинском училище? — Ворах, у вас стежок мне на ухо сошел… — Попоясничай мне еще. — Менху скривился, и отошел стерилизовать приборы под кипяток, и то среди сломанного водопровода он был на вес золота. — Я не ослышался? И как вы тогда сказали — дрянь?.. — Переспросил Даниил, будучи всё еще под морфином, все еще пребывал где-то в постели Евы. Но теперь было лучше, чем в Неводе. — Впрочем, благодарю. Сколько? — Что — сколько? — Денег, Ворах… Денег… А Ворах с каменным лицом складывал скальпели и иглы в кастрюлю, пока Бакалавр едва сдерживался, чтоб не уснуть за кухонным столом. Нет, тут спать нельзя. Инквизитор прибудет в течение нескольких часов… Нужно сделать… Хотя бы что-то нужно сделать. Власти его не оставят… Правду говорил мясник — он особо нелюбимая кукла. Дай повод, оставят на могилке деда во имя воспитания, и одного, совсем одного… Глаза ужасно слипались. Кажется, он прожил на кофейных зернах вперемешку с лимонами, по меньшей мере, двое суток. Может, от того и странные мысли, и сонливость… нет, сонливость была, все-таки, от морфия. — Тысяча, — внезапно выдал Артемий, и Даниил даже забыл, о чем они говорили до этого. Он повернулся, оглядел Данковского и уточнил: — Тысяча денег за зашитую ключицу. — А?.. — Да что ты, как отупел! — Скальпель слишком громко выпал из его рук на дно кастрюли, и звук болью отозвался внутри черепной коробки танатолога. — Не предлагай, если не можешь дать, только травишь душу. Нам сейчас всем плохо… После того, как Данковский сделал несколько неожиданную вещь, его каменная рожа треснула-таки — вскинул бровями, вытянулся в лице. Впрочем, на тот момент Бакалавр и не смотрел на него особо, в своей голове он был уже в Омуте, спал последнюю спокойную ночь, возможно, в последний раз видел Еву. Кто знает, куда его отправят? Или вообще, может, повесят? Сегодня, завтра, может, через несколько дней? А может, понесут на могилку... А удивился Артемий внезапно выложенной пачке смятых купюр на стол. Пока что Даниил не понимал, что отдал все деньги, что были с собой. Хотя, наверное, понимание придет совсем скоро, но к тому времени он уже будет равнодушен. Может, потрошитель-знахарь будет хотя бы выбирать слова при следующей встрече. Не можешь что-то заслужить по праву личности — купи. Купить можно кого и что угодно, нужно только назначить правильную цену. Не маленькую, не большую, соизмеримо личности человека или ценности вещи… — У тебя тут девятнадцать штук лишних, — нервно посмеиваясь, сказал менху и положил себе за пазуху всего лишь одну купюру. — Вот именно, что лишних. Тебе же плохо невыносимо, а мне, видишь, карман жмут… Не выдержал и прислонился лбом к столу. Дерево приятно обволокло мозг холодом, и Равельевский стол казался самым удобным местом во всем Городе. — Нет, Ойнон, я так не могу. Я же не зверь какой-то. Я здесь оставлю, ладно? — Значит, Ларе будут чаевые… Дом Живых, хе-хе, — проваливаясь в приятное забытье, уже без капли желчи сказал Бакалавр. — Бери, пока дают, Ворах. Я в могилу с собой все равно не заберу… Как оказалось на утро, он так и уснул на столе. Растолкала его, собственно, Лара, аж за час до прибытия Инквизитора. Всучила в руки булку хлеба, молоко, имунники… она ко всем так добра, интересно? Распустит свою рубаху по нитке и протянет по миру. Но Даниил был верен своим же словам — взял, пока дают. К тому же, денег у него уже не было, а у Евы в комоде остались жалкие две тысячи. И чем его так ушибло ночью отдать всё Вораху? Да уж, ни потрясения разного рода, ни морфий до добра не доведут. В следующий раз, того гляди, на козе женится, раз уж пляска такая пошла. Отдать все деньги мяснику за такое убожество, а не шов — уму непостижимо… Пока шёл до Собора, думал и даже зауважал Артемия. Вот такой он — честный человек! И при том, можно заметить, это был не грабеж, а находчивость! Молодец, комедию благодетели до конца ломать не стал, видимо, взял, раз стол пустой. В нем действительно осталось только животная идентичность, иначе бы мясником не назвали. Ну зашил, молодец. А что, оставил бы он умирать квалифицированного врача? Вряд ли, на кону же его любимый Город, долг и наследство, как никак, да пропади он пропадом. Только дошел до Площади Мост, как в кармане почувствовал что-то шуршащее… Деньги. Деньги! Вот же гад, вложил в пальто! Пересчитал — двадцать. Какой же… Какой же гад! Гад, не меньше. С тех пор ненависть к персоне Потрошителя только умножилась. Возможно, это иррационально, но больше всего Данковский не любил лживую жертвенность и человеческую вредность. Гаруспик был ими полон — и где только остается места такой кровожадности? Зашил так плохо, что без слез не взглянешь. Резать у него получается лучше. Строить из себя благодетеля — мастер! Талант!.. Эго хлеще Данковского. Прибедняется сначала, чуть ли не выпрашивает, а потом строит из себя альтруиста! Тьфу ты, милосердный какой…

***

…Год спустя. 1 октября.

— Рад вас снова видеть, Phoenix meus, двухтысячный раз. Хорошо нас карцером обожгло, но это ничего. И гадать не надо, в этот раз вы выиграете, — сказал неизвестный. Интеллигентного вида пугающий мужчина с белокурым зачёсом на голове и очками на переносице отчего-то заведомо внушал ужас – уж больно довольно сложил руки на груди и чрезмерно дружелюбно улыбался. Вопреки его словам, Данковский видел его впервые. — Вижу по вам, в молчанку играть не станете, но и ваше согласие получить будет нелегко. Жаль, танатолог, очень мне жаль вас! Такой умный, горячей души человек, а всего лишь бакалавр!.. — В смысле? Вы кто? — Даниил сглотнул, догадываясь, кто этот мужчина с безумно бегающими глазами. Он, что, под действием наркотиков? — Не профессор, не доктор наук — бакалавр! Вы едва ли выпрыгнули из пеленок, а уже думаете, что грозны воевать со смертью. Сказал ваш комендант, где искать танатолога, и не прогадал. — Карминский обошел исхудалую женщину, сидящую в одном лишь белье, и она, испуганно перебирая пальцами катетер, смотрела на него, будто бы боялась потерять из вида. — Танатолога я, положим, не нашёл. Бакалавру тут самое место — участь вечного медбрата… Ну ничего, я вас уведу от такой позорной участи, честное инквизиторское! Вы великий человек и не нужно ломать вам вашу судьбу. Такой великий человек и доктор — в эдакой-то глуши!.. Я починю вас, сломанная куколка, и буду любоваться вами на закате Страны. Так ведь? На закате? Или как вы там на площади кричали? Рубаху рвали, топтали, скандировали… Ах, как красиво было… Чувствовал, как поджались губы. Примерно со второй фразы он понял, кто за ним пришел, но отчего-то отказывался верить и продолжал доставать бедной женщине, побитой мужем, осколки с лица. Кажется, об нее разбили бутылку. Такая худая — лучше сейчас смотреть на нее, а не на этого безумного комиссара, — там, что, ее голодом морили?.. По внешнему виду была степнячкой, молодой совсем. Видимо, насильно выдали замуж. Не подчинялась, вот и измучили… Пятый пациент за день, а уже глаза слипаются. Нет, надо терпеть, к обеду придет Гаруспик, позволит ему уйти на перерыв, и тогда… — Даниил, я здесь. — И высокого роста сорокалетний белокурый мужчина с выправкой военного и взглядом палача чуть ли не стал между ним и пациенткой. — Ку-ку. — Я вижу вас, уважаемый. Дайте мне закончить работу. — Ого, чур меня! Прекрасно заговорили! Вот, что я люблю в фанатиках — самоотверженность, глупость и отсутствие всякого воспитания! Вы не подумайте, искренне люблю, и скоро вы узнаете степень моей любви. О, я такой любвеобильный человек!.. — Он потрогал его за плечи, и Даниил, выскользнув из рук, снова занял место около перепуганной пациентки и поджал губы от того, как было тошно. Марк прямо питался им. — Так вы, танатолог, что же… — Я не танатолог и никогда им не был, вы спутали меня с кем-то. Всего лишь неквалифицированный врач в сельской больнице. — Даниил, собравшись с силами, поднял глаза на Инквизитора. Пан или пропал. — Если у вас есть ко мне дело, то подождите, пока я закончу с пациенткой. На территории больницы по указу Георгия Каина запрещено проводить мероприятия расследования, ареста, розыска и еще целый штабель ваших юрисдикций. А за порог Госпиталя я не могу выйти до окончания рабочего дня, прошу прощения. — Ай-яй-яй, нехорошо. Нехорошо, Бакалавр, но что уж поделать. И когда у вас кончится рабочий день? — Карминский будто играл — разулыбался, деловито поправил очки на переносице и вальяжно расселся на диване. Да, он точно не в себе, Даниилу много интересного про него рассказывали… — Ненормированный график. Спросите у Бураха, он вроде начальника. Как даст уйти, я весь ваш… — Весь мой! Целый собственный Даниил! Прекрасно! — Карминский прямо расцвел, что заставило Данковского стиснуть зубы от сдерживаемой неприязни. — Что ж, подождем вашего Бураха… Про него рассказывали, например, что он сам одной ногой в могиле за свои методы расследования. Проспит сутки под конской дозой морфия, кодеина и прочих аптечных препаратов, а на следующее утро поднимется и уже знает ответ на любой вопрос. Правда, чтоб этот ответ имел вес, нужно что-то делать для его подтверждения, на слово ему никто не поверил бы. Он, наверняка, в первый же день поручительства знал с погрешностью до метра где прячется от Властей Бакалавр, а вот выманить его туда, где можно спокойно арестовать, было той еще задачей. Хотелось бы в это верить, точнее — если он действительно просто развлекается, а не находится в подобном положении, было быстрее и менее болезненно утонуть в Горхоне. Хотя, если Гаруспик смог переиграть Лилич, может, и с Карминским справится. Но, наверное, по части Аглаи у него дело было все-таки в мужском-женском, а в не инквизиторском, вряд ли Карминский очаруется так же его персоной. Он Даниилом-то очарован явно из-за его огрехов относительно Властей, а Артемий в этом плане чист, очароваться не выйдет. Данковский прежде никогда не видел Карминского — хотя раньше считал, что он и возрастом как Орф, и чем-то внешне похож, только безумнее. Безумнее-то он был и правда, а вот возрастом больше в Аглаю. Самоотверженность у него была от Лилич, кровожадность от Манна, упорство от Орфа, а вот безумие свое, приобретенное или врожденное. Хотя, все чрезвычайные комиссары по своему безумны — чтобы поддерживать систему в кристально-чистом порядке, нужно быть на редкость «фанатиком», как выразился сам Карминский. Нужно самого себя разобрать, а затем собрать заново — лишние детали, желательно, выбросить. И даже во внешности Карминского было вроде бы все по полочкам, а вроде бы и нет — причёска офицерская, залаченная, но зачёсана не по уставу, а зеркально. Очки носил близорукие, но только на кончике носа, будто те были для чтения. Постоянно перебирал складные часы в руках, а те цепочкой подсоединены не к карману на брюках, а к манжете на рукаве. Словом, недолепленный инквизитор, ну или перелепленный, если уж смотреть правде в глаза. Идеален для роли смертоносного оружия, но оттого и не настолько чист, чтобы полностью удовлетворять Властей — наверное, хотят, как в случае с Лилич, стереть его, вот и послали выполнять грязную работу с Данковским, вот у него и поджилки трясутся в припадке блаженства и радости, все просто. По крайней мере, это было предположением Даниила, но факт есть — раньше Карминский чуть ли не жил на передовой, место это намазано медом, а теперь, эво как, послали в глушь прибить надоедливую муху. Что-то не так, но что? Так Карминский и сидел. Смотрел, как работает Бакалавр, не проронил ни звука за все время, лишь пристально изучал с точностью до малейшего телодвижения «повадки» танатолога. А времени, видимо, у него было хоть отбавляй, раз решил изнеможить, пока жертва не упадёт замертво от усталости. Но Даниилу не привыкать к вымотанности, в таком темпе он будет скоро уже как месяц. Уже почти как месяц так и не возвращался в Омут, уже прирос к Госпиталю. Под обед пришел Гаруспик и застал замершего Инквизитора в ординаторской. И, кроме него, бледного Данковского. — Ага… — Он, кажется, тоже все понял. — С добрым утром, к Аглае захотелось? — Ба! Ещё остряк нашелся, — съехидничал Карминский, обратив внимание на Бураха, но не изменился в лице. — Лилич? Простите, любезный, не особо понимаю. — Да так я. — Гаруспик отмахнулся, закинул аптекарскую сумку под стол и, похрустев пальцами, оперся поясницей на подоконник, сложил руки на груди. — Даниил, выйди-ка. Тут мое любимое сейчас начнется… — Что, местный вышибала? — Усмехнулся Инквизитор. — Даниил, не выходите, я его очень, очень боюсь! Хребты, конечно, и не таким ломал, но впечатление он производит не хуже вашего. Серьёзный мужчина, такой серьёзный, деловитый и, самое главное, уверенный в себе!.. Карминский как клещ прилип к Данковскому и пил из него кровь. Это метафорично, конечно, но на деле было проще — перевел взгляд на Бакалавра, прицепился им к нему, и идти стало страшновато. Даниил обернулся на Артемия в поисках то ли поддержки, то ли защиты, но тот вдруг кивнул, встал и чуть ли не выпихнул его из ординаторской. Закрылся изнутри. От такого беспредела он даже рот приоткрыл, но смирился — теперь менху и Старшина по совместительству имеет на это полное право. Как Данковский не прислушивался, не мог разобрать, о чем говорят. Звуков драки не слышно… Да какая драка! Карминский голыми руками убил десятерых на демонстрации, при том, точную причину смерти всех так и не установили! Куда там Бурах? Оюна он, может, и победил в честной схватке, но там и был после Боен, напившийся Живой крови. Сейчас можно полагаться лишь на его чудодейственные дипломатичные способности. В конце концов, и с Пеплом договорился, и с Лилич… Данковского оба же обвели вокруг пальца. Со спины подошел Рубин. Шепотом спросил, мол, Инквизитор? Короткого кивка в ответ хватило, чтоб он тоже припал ухом к двери и начал слушать. — Ну? — шепнул ему Данковский. — Погоди. — Нахмурился, ухом приник прямо к замочной скважине. — На латыни говорят, тьфу ты. — В смысле? Гаруспик тоже? — Ага. Умники, ну их. Об инквизиторах в Столице говорили только шепотом, и Даниил сомневался, что где-то по-другому. Всегда и без исключений их появление сопровождалось… у каждого по своему, впрочем. Помнится, когда Орф посетил Танатику, то Даниил впервые заметил, насколько оказалась гробовой тишина, и при чем везде, был слышен только гул стен внутри здания. С его приходом и уличные звуки стихли, и капающая вода у потолка сама собой устранилась, и даже дыхание людей исчезло — вокруг стал будто морг. Думалось в этой тишине тоже сложно, даже эхо собственных мыслей не могло достать тебя в одном здании с Орфом. Лилич… Лилич уже понятно, как приезжает, чуть ли не с фанфарами. Манн — Даниил не видел, но слышал, что помещение наполнялось удушающим страхом и парализованной паникой еще до его прибытия. А что же Карминский? Даниил даже не сразу понял, что это он. А уж понять его приезд до этого не представлялось возможным, ничего вокруг не поменялось, никто не прислушивался к поездам на Станции, даже в чутком Укладе никто и ухом не повёл, иначе Бурах был бы наготове. Ничего не менялось ни тогда, до приезда, ни сейчас, как он приехал. Даниил даже мог сосредоточиться на работе, пока до обеда сидел с ним в одной комнате. Может, это подставной Карминский, а того давным давно стерли? Вряд ли, конечно, но всё возможно. Однако, чтобы быть подставным Инквизитором, нужно всё равно знать, как они работают, нужно думать, как они, и иметь устройство мозга, как у них. Это все равно Инквизитор, как ни крути, да и подобная «маскировка» ему только на руку. Представляется, сколько лишних слов донеслось до его уха, пока он терялся в толпе, пока мог прятаться в пустой комнате, скольких он репрессировал только лишь благодаря своей природной незаметности, и скольких он мог запугать, только разинув рот и начав нести свой полупсихозный бред. Контрасты и притягивают, и пугают. Наверное, он в этом даже страшнее прочих восемнадцати комиссаров. Даниил даже успел задремать на стуле рядом с кабинетом, как вздрогнул от резкой открывшейся двери. — Хорошо. Vos comprehendere, care amice, cupio, — сказал Карминский, совершенно не обращая внимания на сидящего подле Бакалавра. — Multos comprehendere. Itaque faciam ut vultis. Sed nolite exspectare ut meam naturam prodam. Mea vero natura est natura animae expertis machinae. Nihil humani a me requiras. Когда тот отошел дальше, за ним вышел Гаруспик, и фраза явно адресовалась ему. Лицо у него было, мягко говоря, замученное, он будто бы постарел за это время. Вряд ли, конечно, но сначала Данковский так и подумал. Даже если тот и изучал латынь, — не медицинскую, а в целом, — то вряд ли он бы выдержал филигранный язык Карминского. Даже Даниил лишь приблизительно понял мысль инквизитора — что-то о том, что в нём не осталось ничего человеческого, и как же он хотел бы понять людей, но не может. Менее высокопарного от Карминского ждать и не требовалась, у Инквизиторов в целом одна и та же шарманка, как дело доходит до них самих. Видя, каким отупленным взглядом смотрит на него Гаруспик, комиссар пояснил то же самое, но едва ли проще: — Ut planius dicam, — сказал и мягко улыбнулся. Улыбнулся только одними губами, остальные лицевые мышцы оказались нетронутыми, — ego non homo sum, vos autem homines estis. Dum nihil humani loquimur, nos nos intellegimus. — Ага… — Гаруспик поджал губы, протер глаза и ответил ему достаточно ломано: — Ego spero nos intellexisse inter nos. Veni cras. Вот и все, его было даже жалко, но он все равно молодец — пришла в голову странная мысль. Это как бы и не обсуждалось, витало в воздухе, но отчего-то Даниил даже мысленно проговорил для себя. Конечно, он молодец, все-таки, сам вступился за Бакалавра, даже просить не требовалось… Вряд ли бы Данковский просил, но все равно — молодец. Далеко не каждый врач может говорить хотя бы связные предложения на латыни, что уж насчет полноценного диалога. Марк снисходительно улыбнулся и вышел — вот так просто. Да, судя по тому, что Даниил услышал, он вернется. Видимо, Артемий как-то уговорил его на отсрочку, и прежде чем они со Стахом начали его расспрашивать, он вдруг злобно посмотрел на Бакалавра и сказал короткое: — Пошли. Надо поговорить. Когда Даниил зашёл, то за ним заперли дверь. Стах, видимо, всё понял и ломиться дальше не стал. Вроде, отчасти всё хорошо, Инквизитор хотя бы на время покинул Госпиталь, но плохо, что Артемий был практически обессилен, а когда он уставший, то злой. Не хотелось сколки так не вовремя. — Что он сказал? — Шрам похвалил, — Бурах присел за стол и кивнул на место рядом. — Еще рассказал, чем ты в Столице целый год занимался. Потом сказал, что твое дело — дело его личного принципа. Потом сказал, что если я тебя не выдам — я, считай, враг страны и её будущего. Предатель я, понимаешь, Ойнон? И Сабуров, и Ольгимские, и Каины, и я — все, кто отвечает за Город — предатели. Посмотрел пристально, прищурившись. Даниил собирался с мыслями, но тот ждать ответа не стал: — Выдавать я тебя не собираюсь. С остальными разберусь, не впервые. — На секунду промелькнула улыбка, но тут же стерлась. — Раз уж я такой добрый, мне нужны от тебя ответы. Без латыни только вашей, я устал. Хотел меня вымотать, видимо, и у него получилось Его лицо было расслабленно, но расслабление какое-то вымученное. У Бураха не бывает выходных, и если он не в Госпитале, то точно где-то еще — или на дому, или оперирует у себя в схроне, или помогает кому-то. Раз в две недели — отсыпные сутки. Сегодня тоже должны быть, но, видимо, увидел было Инквизиторский локомотив и тут же поспешил к Данковскому. Действительно, он добрый. Радует, что хотя бы теперь Бакалавр каким-то образом смог заслужить его расположение, а то во время эпидемии с этим было особенно тяжело. А по поводу года в Столице… Было страшно думать об этом. Он знал, что Гаруспик не одобрит произошедшее, тем более, то, чем всё это в итоге стало. Если бы дело ограничивалось только Танатикой… Но то, чем он занимался, было больше местью за нее. — Объясни мне, ты чего ожидал? Думал, получится поиграть в революцию без последствий? Или всё, крыша съехала, и решил так красиво из жизни уйти, заодно прихватив с собой — кого? Карстовых ветеранов, я правильно понял? — Бурах выгнул бровь. — Ну грохнули твою Танатику, и что? У меня тоже много чего отобрали. Я, что, пошел и перебил весь Уклад? Ольгимского? Тебя, может? — По крайней мере, Оюна, троих заводчан, нескольких степняков… Прости, тех ты раскрыл. Артемий скривился. Начинается, кажется… — Ну, от тех троих я защищался, а Оюна, положим, убил, но я убил за людей. Разве ты делал то же самое из-за них? — Видел, как Бурах сжал руки в кулаки. — Вот это все мракобесие не из-за твоих обид на Властей? Не из-за твоей гордыни? Уж не поверю, что ты хоть пальцем бы пошевелил за людей. — Трудно поверить, но так оно и было. — Даниил прикрыл глаза в надежде, что мир по ту сторону сам собой рассосется. — Впервые я делал не из-за себя. Эго сгорело вместе с Танатикой и умерло под обломками Многогранника. Тут я служил народу… Перед глазами всплыл Одиннадцатый день, который слишком болезненно отпечатался штампом на подкорке. Хотел избавиться от посыльного, и даже чуть не убил его голыми руками, а Бураха… что ж, не убил. Наверное, к счастью, что он не убил самого Даниила, у него всяко было больше шансов. Даже после всей стачки просто прогнал его, хотя мог прибить. Был бы, может, прав. Даниил бы прибил. Гаруспик отвел взгляд. Ничего не сказал, но и не продолжил расспрашивать. Он выглядел все замученнее с каждой неделей, будто с приездом танатолога-утописта жизнь Уклада берется в собачьих годах, но, наверное, вот тут уже гордыня играет роль. Что, тут не текла жизнь без него? Конечно, текла. Просто он больше вредит, чем помогает. — Хорошо, поверю, — ответил, наконец, Бурах и лег на стол в сгиб локтя. — Накрой чем-нибудь. Морозит. Последние три дня совсем плохо… Не ожидал, что менху так легко примет, но он принял, потому танатолог не стал избегать минимальной заботы о коллеге и накинул на того плед с продавленного дивана. Запустил в ординаторскую недовольного Рубина, а тот, увидев моментально уснувшего Бураха, тихо подозвал к себе Даниила и попросил пересказать. Но раз ему пересказали в стократ меньше, он поступит так же. «Наверное, все нормально. Он устал, не буди.» — И все. Рубина этот ответ устроил, однако, Даниил знал, что дальше станет только хуже. Пересказывать нет смысла, Карминский любил работать на публику. Претенциозности в нем отбавляй, весь мир будет знать о том, как он доделал за Властями грязную работу. Может, просто подвесит Даниила на потеху народу, а может, и заговорит до смерти.

***

…Год спустя. 3 октября.

Напряженный день. Снова забастовка в Термитнике. Привезли, по меньшей мере, двадцать три тяжело раненых степняка. С санитарами, с медсестрами, с Рубиным и Бурахом, Данковский пытался спасти хотя бы половину из них. Ольгимский, который так и не свернул свой Проект Быков, откупился, небрежно кинув пачку купюр на стол, и Даниил себе пообещал: если еще раз увидит его, то от нотации ему не отвертеться. По крайней мере настолько, насколько позволит усталость: уже близился предел, и он плохо понимал, что же будет после этого. Может, если повезет, просто опротивеет делать грязную работу, которую в Столице обычно делали медсестры. Хуже — опротивеет медицина в целом, последняя вещь на земле, которая может хотя бы немного отрезвлять и отвлекать от бессонных ночей. Но позже пришла беда похуже: Инквизитор заявился именно в тот момент, когда Данковский и Рубин держали обезумевшего мясника (и чего он только навиделся в Термитнике…), а Бурах пытался поставить ему успокоительное. Карминский отвлёк всех троих, и мясник зарядил ногой точно в нос менху. После этого Стах рассвирепел и куда быстрее успокоил степняка ответным прицельным ударом в голову. Даниилу хотелось сбежать отсюда, но отсюда путь только в лапы Марка, и вряд ли усталость позволит вытерпеть ещё и его. Инквизитор явился через день от разговора, ещё и в самый неудобный момент! Пришел бы вчера, было бы лучше — у Бураха отсыпной, Рубин дежурил, а Данковский просто сидел и разгадывал уже вторую стопку кроссвордов. Поговорили бы, и при том не отвлекаясь, но теперь!.. Артемию пришлось уйти с ним, хотя поговорить с Марком хотел именно Даниил, превозмогая туман в голове от бессоных ночей. Эти двое отчего-то на него даже не посмотрели, просто переглянулись и ушли в ординаторскую. Что, так же, как с Аглаей? Мужское-женское, только теперь мужское-мужское? Как всегда, одеревенелый мясник превзошел в доверии Властей столичного специалиста, хотя приехали именно по его душу! Его и злило, и… грустно было, как-то. Будто он теперь не решал вообще ничего, хотя нутром понимал, что это и есть правда. Теперь тут все решает Старшина, за своих людей отвечает тоже он, а Бакалавра на этот раз полномочиями не наделили. Если Каины — мозг, Ольгимские — брюхо, Сабуровы — позвоночник, то Бурахи — рога. Правда, на бычьей голове Города рог теперь остался только один. Карминский ушел только под вечер, когда рассосался поток протестующих. К ним присоединились мамочки с простуженными младенцами, недоедающие рахитные дети сиротского приюта Лары и заводчане с различными травмами, чьим зловещим врагом и братом был алкоголь. Только Данковский присел, как дверь ординаторской открылась, и Марк оттуда вышел довольнее позавчерашнего. Провожал его Гаруспик, в свою очередь, мертвее позавчерашнего, но взгляд был поспокойнее. Переспорил его таки, что ли? Вот уж вряд ли. Закрыл за ним дверь больницы, отпустил Стаха отдыхать, а сам махнул рукой Даниилу. Вошел за ним в комнату и заметил на столе целую кучу окровавленной ваты, щипцы, ножницы… — Представляешь, это он сделал, — сказал и показал на свой распухший перебитый степняком нос. — Я попросил, правда, не вправлять, сделаю потом сам. Правила, чтоб их… — И как? — Руки у него волшебные, даже если он и Инквизитор. — Гаруспик сел на диван, пощупал свой нос и довольно покивал. — Не то, что я, да? Мясник… У тебя, наверное, там кратер остался. Даниил даже на время забыл о рубце под ключицей, а ведь до приезда в Город часто ныло. Отогнул, показал. Действительно, ему будто оттуда вырвали кусок мяса. Артемий посмотрел, с грустной улыбкой покивал и откинулся на диван. Непривычно было его видеть расслабившимся — сильно сказано, но все же. У него наконец разгладились морщины на лбу, расслабились губы, да и смотрел уже по-доброму. Странно, что все это после разговора с Инквизитором, ведь они же те еще звери, разве не так? — О чем говорили? — Да так, — ответил Артемий и пожал плечами. — Зачем-то до сих пор пытается загнать мне свою философию. Как бы ему помягче сказать о том, что его древних слов я не то, чтобы понимаю, а что понимаю, с тем не согласен. — Прямо и скажи. Аглае же ты наговорил некоторые удивительные вещи… — Потом. — Он отмахнулся и полуприлег на диван. — Я, знаешь, тоже не железный. Пока ничего не делает, пускай он и мы поживем спокойно. Я тут прилягу, посплю пока… Было не по себе. Хотелось вопить Бураху, мол, да он же просто отвлекает внимание! Пока заговаривает зубы, наверняка уже понял, как от Города камня на камне не оставить! Карминский определенно выберет что-нибудь эффектное, если сам ходит на волосок от казни. Может, сожжет Город? Что-то он говорил про феникса, может, это и было намеком? Вполне вероятно. Но также Даниил понимал, что у Гаруспика нюх на подобное — все-таки, именно в одиннадцатый день он по наитию пришел к Ларе, и… и ушёл с размозжённым лицом. Разве случайностью была их встреча у Люричевой? А на Станции? Или, может, это были его линии? Нет, Данковский всё еще не особо в них верит. Может, эмпатия таки не умерла у этого, казалось бы, жестокого и колючего человека… Так сказать, замещая фактические признаки образованного и рационального человека, развилось эмпирическое чутьё. Да и он был прав хотя бы в том, что проблему можно оставить на потом, если уж прямо сейчас ничего не поделаешь. Действительно, пока нужно пожить спокойно. Если бы Карминский хотел, Данковский был бы мертв за день до его приезда, а тому осталось бы только устроить светопреставление на потеху самому себе, и можно на плаху к Властям. Пока копался в больничной документации, не заметил, как стало за полночь. Опомнился только тогда, когда сам проснулся от громкого храпа, заснув прямо с открытыми глазами над чьей-то медкартой. Импровизированной, конечно. Так, тоненькая тетрадка — тут паспорт только у трети взрослого населения имеется, и не особо нужны им эти паспорта. Новодел, подумаешь! Дикари… Проснулся, вздрогнул и повернулся на источник звука. Это менху перевернулся с бока на спину и с силой захрапел. Почему-то разозлило — видимо, отголоски прошлого. Встал, подошёл и уже протянул руку, чтобы с силой пихнуть Гаруспику под бок, как завис. В полутёмках ординаторской были не заметны круги под глазами, впалые мимические морщины на лбу и носогубной складке, и не заметно было даже во сне нахмуренное лицо. То есть, он и его привычные черты лица. Казался моложе, выглядел почти на свой возраст. Сколько ему, двадцать шесть? Всего на два года моложе Даниила, а казался старше. Да уж, палящее степное солнце, кровная пигментация как у степняков и тяжелая работа вперемешку с недосыпом делают свое дело. Было его жалко… Жалко? Неожиданная эмоция. И Даниил решил — к чёрту рефлексию, подумает об этом потом. Пока что пускай будет жалко. Подоткнул одеяло, что-то раздражённо прошипел и вернулся за рабочий стол. Посидел и понял, что под монотонный чужой храп засыпает, потому решил снова встать. Да, теперь он его точно разбудит. Что, в лоб ему дадут, в самом деле? Но было даже как-то стыдно будить спящего, самому ведь хочется лечь и так же блаженно храпеть. Впервые в больнице захотелось спать, да так, чтобы никто не будил, и желательно вовсе не в больнице, а где-нибудь дома, но именно дома, а не в мертвой обсерватории. Хорошо Бураху, наверное. Ему-то есть куда вернуться. Дети, интересно, с ним все еще живут? А то от Рубина слышал, что они с каждым днем все больше проводят у Лары — вроде, просто играют с сиротками, а вроде уже и ночевали пару раз, и еды просили, и жаловались на непутевого пропавшего отца. Мишка притащила своих кукол и потрепанного медведя, Спичка… а у Спички и нет своих вещей, у сироток и то больше. Грустно. Жалко. Что ж ему так жалко всех, в самом деле? Себя вот совсем не жалко, грустно за такую глупую личностную смерть, скорее. Наверное, Артемию еще грустнее возвращаться в Исидоровский дом, где уже не живет его отец, и где вскоре не окажется его так называемых детей. Он потерялся в работе, а это вредно. Даниил по себе знал, что все это может рухнуть в один день, неожиданно и очень больно… По крайней мере, да — сейчас он занимался тем же, но у него и нет больше ничего, кроме работы, а вот новоявленному отцу и Старшине было, за что цепляться. Кажется, Данковский когда-то давно тоже зацепился, правда, то уже потерял. Но отбросил мысли о Танатике, хотя это и было трудно. О чем ему еще думать? О пациентах точно не хочется, там от травм до болезней — всё не как у людей. Спину Стаха он видит чаще, чем собственное отражение. Собственное отражение до того ему опротивело, еще и зеркало в ординаторской преломляет кривовато, что лицо ассиметричит. Иногда забегающие Гриф или Лара разряжают обстановку. Наверное, особенно Гриф — вот с кем неожиданно сложились теплые отношения. Тот ему даже подарил нож с гравировкой, видимо, в надежде, что ему когда-нибудь покажут столичный бурлеск, стрип-бар или хотя-бы кабаре. Гравировка, конечно, забавная: «юроду-юмористу». Вряд ли это хотя бы на процент олицетворяет Даниила, но было приятно. Вряд ли он когда-либо им воспользуется, но как трофей от самого складского барона — вполне неплохо. Лара с каждым днем всё больше проникалась жалостью к столичному полоумному, как она его стала видеть, но Данковский предпочитал игнорировать ее отношение. Вот Гаруспика он видит редко, часто минут на десять, редко на час. Остальные же могут у него над душой и целый день стоять, вот же людям делать нечего. А менху есть занятой персонаж, ему не до пустой болтовни. От этого Данковский даже проникался к нему большим интересом, ведь очень надоедает видеть одни и те же лица день за днём, как и всматриваться в проходные рожи массовки. И со шрамом его лицо действительно стало как-то поприличнее. Наверное, ему действительно идет. — Я чувствую, как ты смотришь. — Гаруспик перевернулся и сонно поглядел на него. — Чего надо? — Храпишь, — ответил Даниил максимально равнодушно и решил сделать вид, что подошел только что, а не пять минут назад и дважды. — Мешает работать, хотел тебя растолкать. — Понял, извиняюсь. Это, наверное, из-за этого, — сказал он и шмыгнул перебитым носом. — Завтра поковыряюсь и исправлю… — Всё-таки, и правда сам себе? — Даниил почувствовал, что невольно приподнял брови от удивления. — Уверен? Гаруспик помолчал, поглядел куда-то в пустоту и кивнул. — Может, и не уверен, но приходится. Больше никому нельзя резать, ломать… Что там еще?.. — Судя по лицу, что-то вспомнил, но отбросил идею. — Одонги могут резать, но они мне его доломают, как вариант. — Так я могу… — Я бы, может, и с удовольствием тебе бы отдался, но меня за такую самодеятельность… И уснул. Что ж, не удивительно. Может, всё это и было сказано сквозь сон. Фраза о том, как Бурах с удовольствием отдался бы Данковскому, повеселила и даже как-то взбодрила. Работать стало легче — к утру медкарты Ребра были заполнены от и до под звуки свистящего храпа. Даниил попробовал к восьми разбудить Артемия, но тот попросил еще пять минут, и повторно будить его он уже не стал. Что у него, горит там что-то? Пускай отоспится. Принял на себя слишком много ответственности, теперь носится с ней, а Данковский терпеть таких людей не мог. Бурах тоже по-своему прыгает выше головы, а ведь он мог и делегировать часть своей ответственности, если бы не идиотские степные законы… и всё-таки, можно его попробовать уговорить. Отчего-то очень хотелось отреставрировать ему нос. Это было всяко серьезнее и приятнее, чем лечить ушиб у алкоголика или носиться вокруг нестабильных туберкулёзников. Да и это хотя бы немного сгладило последствия злосчастного одиннадцатого дня — наверное, своей лёгкой заботой он пытался заглушить вину. Хотя, кого там винить, вон, как несчастный гордится своим увечьем. Значит, Бакалавр ему ещё услугу оказал. Значит Бакалавр, всё-таки, альтруист.

***

…Эпидемия. Девятый день.

— Если они захотят уничтожить Многогранник… Ворах, я прошу вас об услуге. — Поздно просить, эрдем. Лучше займитесь делом… — Он попытался закрыть дверь цеха, но Даниил подставил ногу. Он сам не понимал, как его занесло сюда. Не знал, где найти этого потрошителя, а тут под руку подвернулся малец Спичка и сдал мясника с потрохами — в Берлоге он своей, там, в цеху! Там раньше дедушка Исидор оперировал, а теперь и сынок там сныкался!.. Вораха последние дни как след простыл, еще и прячется черт знает, где. Было такое ощущение, что после приезда Инквизиторши что-то делает только Даниил, и всё! Врачи, видимо, кончились! Рубин всё время спит, будто на дворе каникулы, Клара, которая должна была явиться прямиком к двери Аглаи, пропала и видимо утянула за собой Гаруспика. Никто его не видел, никто ничего не знал, даже Спичка убежал так быстро, что Даниил и вопроса уточняющего задать не успел — а цех-то, собственно, какой? Так Данковский и ходил бесцельно. У него, положим, тупик! Ни одного варианта решения, но что-то подсказывало, что все корни под землей, в Бойнях, откуда его совершенно унизительно спас Блок со своей гвардией! Позор, Даниил и вглубь заглянуть не успел… Еще и щенят с Башни не устроили холостые патроны, и обманом заперли его там, откуда он вытащил Гаруспика на пятый день! Никто так и не пришел к нему на помощь, видимо, милость Блока до диковатых детей еще не добралась. День был омерзительный, но он должен был найти мясника, и что-то подсказывало, что он, наверное, прячется в заброшенном цеху у железной дороги. Уж больно туда тянуло взглядом, и ощущение от места было достаточно дурным, чтоб сделать выводы. Для приличия не стал вламываться, просто постучался. Подождал с пять минут, а затем нетерпеливо забарабанил с ноги по двери. Ему, будто снизойдя, открыли, и еще с такой уставшей-недовольной рожей! — В отличие от некоторых, Ворах, я занимаюсь делом!.. Ему в руки, перебив, сунули что-то в продолговатой бутылке то ли из-под йода, то ли из-под марганца. Перекошенная этикетка с неразборчивой закорючкой, пробка забита будто насмерть, а цвет у этого непонятного сгустка был коричнево-красный. Лицо менху выражало практически полное безразличие, раздражение и бессонницу. — Панацея. Вот. — Он махнул рукой, явно намереваясь развернуться и пойти досыпать. — Проверяйте там на своих микроскопах, образцы органики… Не знаю. Что хотите, то и делайте. Происхождение не скажу, мне б кто сказал. Если будет природа, похожая на это — ваше дело узнать об этом и приготовить три цистерны… — И вы молчали?!.. — Что-то внутри начало закипать, но, видимо, мяснику было мало: — Не понял. Я должен был что-то говорить? — Он выгнул бровь, и такое его лицо раздражало больше всего… умник чертов. — Инквизитору — да, Полководцу — может быть, вам — нет. Вы уже никто в этом городе, эрдем. Вы со мной на равных правах… Нет, наверное, ты все-таки на птичьих. Завтра я снова пойду к Старшине. К слову, проясни момент — а не ты ли украл из Боен… — Мне еще нужно вам что-то прояснять?! Сами узнаете, раз впереди планеты всей! — Даниил скривился и выпустил из рук еще теплую склянку. Яргачин пожал плечами и забрал обратно. — Перережьте хоть весь Уклад этот, но панацеи должно выйти… — Ого, как заговорил. Сам разберусь, кого резать. Ты зачем пришёл? Вот как — тыкает теперь! «Как заговорил», надо же, какие формулировки! Совсем перестал считаться, герой без плаща! Ещё не спас город, а ведет себя так надменно и свысока, терпеть невозможно!.. Хотя, вроде бы они уже перешли на «ты» еще в Неводе, когда Бакалавру проткнули плечо, да и тогда он тоже не жаловал честь столичного гостя. Но он же должен понимать, что Данковский был не в себе, и потому спустил с рук! Да, в этот раз он так просто не отделается! Сейчас он нащупает револьвер в кармане и припугнёт, а уже после конца эпидемии… Но резкая, тянущая, жующая боль уколола плечо. Хотя, больше вывихнула — стиснул зубы и едва ли не зашипел. Пора признать поражение: ему тыкает знахарь, его зашил знахарь, и теперь он пришел просить помощи у знахаря. Левой рукой больше никак не пошевелить. Да что там, едва ли можно шевелить шеей, иначе боль начинает убивать. Снял бы бинт и обработал, но нет лекарств, и все. Морфин, бинты, иглы — по всем фронтам пусто, в аптеках ничего нет, а даже если бы и было, Данковский спустил все свои сбережения на холостые патроны, с которыми его встретили известно, как… Даже если бы Бакалавр решил опробовать чудо-ладони Самозванки, то пошел бы к ней после Гаруспика. Всё-таки знахарь в его системе ценностей был чуть выше юродивой целительницы. Он отогнул край рубашки и жилета — около того, где ему проткнули ключицу в полночь Седьмого дня, — и показал почерневший бинт. Гаруспик посмотрел, покивал и вдруг открыл дверь пошире. — Понятно, пошли. И всё?! Лучше бы он глумился, но нет, опять его чёртова неискренняя благодетель! Но делать нечего: уже пришел, и все еще болит. В Берлоге пахло варёными потрохами. Примерно тем же пахло и у Рубина в прозекторской, и в Молчащем Доме. Видимо, разок сваришь их «мертвые каши», и запах тут же въедался в стены. От Гаруспика такой аромат шлейфом, и Данковскому, чувствительному на запах, хотелось бросить его в реку Горхон — запах тухлой рыбы и ила и то лучше. А «Берлога» эта — не то подвал, не то подсобное помещение в заброшенном цеху. По лестнице вниз — один хлам, небрежно отодвинутый в углы; в «жилой» части — бедно, даже можно сказать, удручающе бедно; в «рабочей» части — полная антисанитария! Где варит, там и режет. Где режет, там и зашивает сумки, и точит ножи. Это… уму не описать, да прямо на улице санитарнее оперировать! — Садись. — Он кивнул на каменную плиту с выщербленными линиями, которая была чем-то вроде хирургического стола. — Снимай все сверху. Даниил поджал губы, но выполнил указания. Стянул плащ, жилет, рубашку, и даже рубашка уже пропиталась черной кровью. Прилипла, было больно отдирать. Сел, и болотно-желтый свет единственной лампочки в подвале начал доводить его до тошноты. Менху обернулся, держа в руках какие-то рабочие клещи и ножницы — инструменты не хирургические, скорее, для скота. Осмотрел, подумал, достал из-под стола твирин, откупорил… — Ты что делаешь?! — Даниил даже отпрянул от мясницких рук, которые уже собрались его придержать за плечо и продезинфицировать рану отвратительным степным пойлом. — Больной совсем?! Я в жизни к вашей ядовитой браге не… — Да не дёргайся ты, — рыкнул он и схватил его за локоть. — Или у тебя другие варианты есть? Чеши отсюда тогда. Медлил, ожидая ответа, и смотрел в глаза исподлобья. Смотрел так страшно, так кровожадно… Даниил его не боялся, да и кого ему бояться? Так это он — просто хочет напугать и поглумиться. Отчего-то комок все равно стоял в горле, наверное, вспомнился термитский мясник в подвале Оспины. Такое будущее ждет сына Исидора? Возможно. Если, конечно, оно уже не наступило. Данковский закрыл глаза, вот бы еще не слышать и не чувствовать ничего. Холодная жидкость полилась на ключицу, плечо, грудь, вызывала мурашки холодом и странными покалывающими ощущениями, стекала по животу к подвздошной кости. Травянистый прогорклый запах ударил в нос, и только спустя время он почувствовал жгучую боль в ключице — такую, что захотелось выкрутиться, как при столбняке, но ему вдруг щёлкнули перед лицом. — На. — Протянули ампулу морфия. — Пей. Поставить не могу, нечем. — И сколько у тебя их осталась? Если последняя, то я не буду… — Закрой рот, — он сказал, отломил горлышко у ампулы и пристально посмотрел на Баклавра. — Пей, говорю. Сам, или мне помочь? Я твои визги не хочу слушать, голова болит и без того. Уговаривать Даниила не пришлось. Да и к тому же, раз Гаруспик так кичится тем, что завтра сходит в Бойни, все-все узнает и принесет сыворотку для панацеи… Что ж, лекарства им пока что, может, и не понадобятся. Выпил. Мясник уже хотел было отрезать прилипший к коже бинт, но Даниил зашипел от боли, как только он коснулся то ли клещами, то ли зажимами сгустка перегнившей марли и мяса — даже ножницы поднести не успел. Подумал, посмотрел, и вдруг начал расстегивать ремень на штанах под вопросительный взгляд Данковского. — Давно пора тебе ремня выписать, — тот посмеивался, глядя на ошалевшее выражение лица танатолога, и стало совсем нехорошо, но вскоре до него дошел слой плоской мясницкой иронии. Решил сгладить обстановку, что ли? Злиться на его подколы уже не было сил. — На, зажми в зубах. Будет больно. Протянул тяжелый армейский ремень, и ничего не оставалось — сжал, старался не думать о вкусе. Старая кожа, грязь, кровь и много чего нелестного следом. Морфий еще пока действовать не начал, а у них давным давно каждая минута на счёту, поэтому приготовился к болезненным ощущениям. Нельзя было медлить и ждать, когда там на танатолога снова снизойдет морфиновое озарение. Сидел, сжимал в зубах ремень и, вцепившись руками в холодный камень стола, зажмурил глаза. Почувствовал на коже холод клещей, и тут же — резкую, невыразимо жгучую боль. Ворах начал поддевать бинт и резать по куску, а такое чувство, будто отрезал куски от тела, а не от гниющей марли. Ковырялся он так минут двадцать, пока Даниил еле держался, чтоб действительно не завопить, но пыхтел, сжимал зубами ремень до боли в челюсти, старался быть где угодно, но не здесь, в подвале мясника. Старался почувствовать млеющее действие морфия, но, наверное, они и двадцати минут не просидели — озарение упорно отказывало в снисхождении. Время тянулось так долго и так жестоко. Приоткрыл глаза. Гаруспик был сосредоточен. Он старался не смотреть на лицо Бакалавра, а только лишь на рану, что уже наполовину перемешалась с гноем и бинтом. Прямо пальцами и ребром ладони вытирал сукровицу, черный гной и еще неизвестно какие жидкости, что текли из открывшейся раны по груди танатолога. Под бинтом ключица Бакалавра превратилась во вздувшееся месиво из желтовато-серой кожи, черных рубцов… Некроз? Он будто бы несколько месяцев проходил, не снимая бинта и не обрабатывая рану! Это действие твири, его организм уже еле держит себя на ногах, Песочная язва, или все вместе взятое? Швы потерялись в рубцах и разошедшихся краях раны, и Даниилу казалось, будто он, как кукла, расходился на нитки. Наверное, озарит его совсем скоро, поэтому стало поспокойнее и он даже немного доверился этому колючему недо-хирургу. Гаруспик вдруг поднял на него взгляд. Из-за боли и пелены перед глазами было невозможно понять, о чем он думает. Злобы Бакалавр, однако, не чувствовал. Хотелось начать умолять перестать себя мучить, но умом все ещё понимал, что происходит. Понимал и доверял, может быть, впервые. И вдруг… как рванет! Мясник снял клещами остатки бинта и гнили рывком, и тут же в голове помутнело. Слышал свой крик как со стороны, и мозг даже приглушил невыносимую боль, видимо, чтобы не упасть в обморок. Руки затряслись, слезы невольно брызнули из глаз, и, как опомнился, прикусил себе язык, но вой сам доносился из замученного тела. Невероятная степень боли, невероятное зверство, невероятно моментальное разрушение доверия. Нет, это не некроз, это хуже… А может ли быть хуже? Хуже только оторвать живое мясо с живого человека. — Ну всё… всё, тише… — Почувствовал тяжелую ладонь на своей спине. Если бы тогда боль не заполонила сознание, наверное, еще тогда прикончил бы его на месте. — Иначе бы ковырялись до утра… — Да ты… — прошипел Даниил, вынув ремень изо рта, постепенно чувствуя, как отходит спазм. — Мясник… Нет, маньяк… Потрошитель… Я живой же, а ты так!.. Удар ножа в ключицу ощущался тогда в стократ менее болезненно — он даже не сразу заметил, что орудие разбоя оставили прямо там. Просто как тупой глухой удар, примерно как с кулака, боль даже с переломом не сравнилась бы. Но это!.. Больнее было только заживо снять скальп, хотя, нет, это равноценно. Больнее было бы, как гирлянду, вытянуть кишки через рот. До того он даже начал проникаться чуткими руками Гаруспика, но теперь… как сдержаться, чтоб сразу после всего ему этими клещами глаза бы не вырвать?!.. Однако, вскоре начал действовать морфий, и эмоции утихли. Озарило. Но головой знал, что как только отойдет, то встретит мясника из Боен, заберет у того «цистерны» Панацеи, и упиваясь местью, пустит ему пулю прямо в голову, как в бешеного пса. Да, он точно поквитается с ним после всего… Это мучитель и самый настоящий Потрошитель. — Извини, — сказал он после долгого молчания, когда уже начал ковыряться и снимать швы. — И все? — Танатолог старался не смотреть даже в его сторону. — Закрой рот и работай. Нам не о чем говорить. И он действительно закрыл рот. Снял швы, почистил рану от мертвых тканей, наложил новые стежки — теперь куда более аккуратные, чем в прошлый раз. Будто тогда, у Лары, он зашил его так криво из злости и личной неприязни, а не просто из неумения. Что и требовалось доказать: от благодетели у него лишь эхо. И как его только дети любят… В этот раз Даниил заплатил ему. Тот снова не хотел брать, но Бакалавр швырнул ему под ноги смятую тысячу и, нервно одеваясь, спешил сбежать отсюда. В затылок чувствовался чужой, кровожадный взгляд… он не знал наверняка, но был уверен, что кровожадный. Иного от Потрошителя он и не ждал. — Наверное, думаешь, что я тебя ненавижу, и потому все получилось так, — эхом в голове отозвался голос Гаруспика, но Бакалавр едва его слушал. — Не знаю, не хотел… Может, я и злой был на тебя, но уж точно не ненавидел. Теперь мне тебя жалко. Извини. — Закрой рот, мясник! — рявкнул в ответ Даниил и, прежде чем сбежать из мясницкой, обернулся и злобно выпалил: — Это мне тебя жалко, Ворах! До глубины души, хотя ты и противен в то же время. Немудрено, что Исидор отправил твою персону отсюда, ты — позор медицины и человечности! Терпеть еще, такого психопата… И скрылся, не оборачиваясь. Жалко ему!.. Жалко!.. Плечо саднило, но теперь действует обезболивающее, да и все умершие и гниющие ткани срезаны. Скорее всего, будет даже не шрам, а огромный рубец — после такого-то зверства! Ничего, Гаруспик еще ответит… Кто знает, может, тот мародер в полутемках… это он и был? Хотя, нет, мародеру от Бакалавра нужны были только лишь деньги, это разбой, а не садизм. Ударил он только лишь потому, что столичный врач оказал сопротивление. Гаруспику ни деньги, ни что бы то ни было еще человеческое не нужно. Нужна только кровь, чужие страдания и маскировка в обществе под видом сына доброго дедушки-врача. В остальном в нем только животная пустота и вечный неутолимый плотоядный голод. Бакалавр был уверен — дальше только хуже, и мясник был худшим злом в этом сценарии.

***

…Год спустя. 4 октября.

— Ёб, ну что за дела-то! — Рубин сводил Бураху руки за спиной, стараясь зафиксировать, но тот продолжал вырываться. Даниил, ставший невольным свидетелем этой сцены, старался глядеть куда угодно, но не в их сторону. Слишком уж данная ситуация дискредитировала Артемия. — Так, все! Я сам, сказал же! — Он дернулся, но пополневший и окрепший Стах был явно сильнее вечно измотанного Гаруспика. — Да чтоб вас, я менху, ясно?! Яргачин! Старшина! Вы даже не имеете права… — Резать? Успокойся, тебя даже резать не надо!.. — Рубин все не оставлял попыток уговорить, а Даниил уже отчаялся и скептически ждал, пока они придут к соглашению. Ковырял чайной ложкой уже загустевшие нерастворившиеся кофеинки на дне, искоса поглядывая на практически детскую драку. Наверное, Гаруспик в детстве боялся уколов. Картина прямо перед глазами: вместо Стаха — Оюн, вместо Даниила с марлей и спиртом наготове — Исидор с прививкой, вместо Артемия — маленький Артемий. И, наверное, с больными зубами была аналогичная ситуация. И с какими-нибудь мальчишечьими переломами… — Стах, серьезно, прекращай ребячество! — Он попытался двинуть тому с локтя, но не смог даже руку высвободить. — Я вот тебя, Медведь, хочу попросить о том же!.. Наконец, Артемий выдохся. Сел, отвел глаза, а Даниил уже не знал, хочет ли вообще подходить. Он же злопамятный до ужаса, еще и уволит. Стаха — точно нет, он же друг, ему дозволено вот так унижать аж целого старшину, яргачина и менху. Даниил же вряд ли успел за месяц набиться в друзья, был просто рядовым «медбратом», как его называл Карминский. Точно, Карминский… — И почему же тебе Инквизитор нос не вправил, раз руки у него… Прости, забыл. Золотые или волшебные? — Данковский улыбнулся, чем заставил Артемия закатить глаза. — По той же причине, по которой и вы не должны этого делать, — проворчал тот и выпутался из хватки Рубина. — Кто ж знал, что я с утра не встану. Носу уже сутки, распух, а там ковыряться и ковыряться, проще так оставить… — Ага, как же, — рыкнул Стах. Сразу видно друзей с детства, были похожи даже эмоциональные реакции вплоть до раздражения. — Само пройдет, по-твоему? Вон, глаза все заплыли, синий на пол-лица. Красавец, ё-маё… А у Артемия, что проснулся вовсе под вечер четвертого числа, и впрямь на лице живого места не было. Суточный перелом совсем подпортил его лицо — нос отёк ужасным образом, вокруг него и глаз синевато-черные кровоподтеки, больше похожие на гематомы. Дышать носом он и вовсе не мог, удивительно, как во сне этого не почувствовал. Он пытался держаться стоически, но с первой же секунды пробуждения оповестил всех шипением о нестерпимой боли. Одна сторона лица обожжённая, вторая заплывшая, всё-то у него поровну. Неудивительно, если там еще и гной. Как он себя лечить собрался? Глаза и впрямь не видно из-под одного большого отека. Интересно, а в зеркало-то он сможет себя разглядеть? Было тяжело, неприятно и почему-то стыдно на это смотреть. К тому же, было неловко от их со Стахом перепалки, будто Даниил увидел что-то лишнее. Наверное, эта неловкость в основном из-за Гаруспика, к Рубину он уже как к родному привык. И к его нелестным комментариям, и к резкой манере, и к общению свысока. А вот насчет унижений Гаруспика… да, раньше публично это мог позволить себе только Бакалавр. — Так мне работать, или сами справитесь? — спросил Даниил, которому уже порядком надоели эти дознания. — Да пошел он к чёртовой матери, я все сказал, — и Стах, окончательно распсиховавшись, схватил свой сухпаек и пошел из комнаты. — Пускай сам разбирается, раз умом вышел. Я на обед, а потом на отгул — нервов на тебя, сволочь, нет никаких… — Иди давай уже, разговорился… — буркнул Артемий, и хлопок дверью оглушил их обоих. Он зашипел, трогая кончиками пальцев нос, и только сейчас обратил внимание на Даниила. — А ты чё смотришь? Вспомнились даже старые эмоции по отношению к нему. Данковский невольно скривился, но вряд ли из-под заплывших глаз яргачин вообще различал что-либо, кроме очертаний людей. Да уж, неприятный день. Может, уговорить Стаха позвать Карминского? Тому бы Бурах точно подчинился, что-то подсказывало. Не то, чтобы он боялся Инквизитора — скорее всего, просто не решился бы так открыто показывать свои слабости. Стоически бы вытерпел нового столичного гостя, и никаких проблем, кроме самого Карминского. — Я тебя понял. Уже ухожу, — ответил Даниил и действительно собирался уходить. — Давай, вправляй. — Неожиданно, Артемий улыбнулся. — А то он Форели донесет на меня, паршивец. С ней шутки плохи. — Вот как? Что ж, раз шутки плохи… Данковский поджал губы, но, покачав головой, развернулся, а ведь собирался идти вслед за Стахом. Там компания поприятнее, пусть патанатом бы битый час только и делал, что обсуждал Артемия. Иногда это надоедало, особенно, если перепалка — всё, считай, у того обсессия на личности сына Исидора. Да уж, наверное, только Гаруспик мог так его задеть. Развернулся, взял марлю, свернул в два импровизированных тампона. Оставил их на столе, с щипцами подошел к Бураху и уже потянулся вытянуть старые, как… — Погоди, — сказал менху и наощупь полез под стол. Даниил раздраженно выдохнул, опередил его, и рука нащупала подозрительно знакомое стекло. Поднял, а там бутылка твирина. Вряд ли Гаруспик это увидит, но постарался скорчить максимально гомерическое недоумение. — Да вы шутник, — наигранно поцокал и отставил подальше. — Ну уж нет, давай-ка лучше на трезвую. Пьяного Бураха нам не надо, итак день тяжелый, sic est… — Совсем меня не жалко? — тот сказал это то ли со смешком, то ли впрямь давил на жалость. Завис с щипцами, задумавшись. Рассмотрел лицо избитого — да, кровотечение откроется, и еще как. Там, наверное, марля уже приросла к слизистой, а зная действие твирина, никогда не угадаешь действие твирина — может случиться чего похуже. Может, и ничего не произойдет, может, просто откроется кровотечение, а может, на месте Гаруспика вырастет новый Многогранник. Тот крови любил попить, вторя своему убийце. — Жалко. Очень мне тебя жалко, Артемий. — Даниил отчего-то говорил это с превеликим удовольствием. — Но я кое-что мечтал сделать… — А? Ты чего? Схватился щипцами за марлю в чужом носу, что покрылась кровавыми корками, уже приготовился дёрнуть, но не дёрнул. Так, напугал. Однако, не хотелось вытянуть последние мозги серпантином многострадальному Бураху, даже если и очень хотелось отомстить за ту перевязку на девятый день. А Бурах действительно вздрогнул — видимо, ожидал такого, потому ну очень не хотел, чтоб танатолог ему что-то вправлял. Вряд ли бы он боялся просто так. Тем не менее, Даниил же единственный дипломированный врач в Городе. Значит, дело скорее всего в том, что он просто боялся. Да, действительно, он всего лишь ждал подвоха. — Извиняюсь, был велик соблазн. — Даниил передал ему бутылку твирина, сжалившись, и тот отпил, не задумываясь. — Это я для приличия. Очень было приятно наблюдать, как ты испугался. — Садист. — Однако, Артемий улыбался. Он поставил бутылку на стол, посидел, а потом кивнул. — Давай, работай. Хорош тут измываться… — Это я еще не измывался, — с довольной улыбкой сказал Даниил, но всё же приступил к работе. Хотелось отдать Бураху должное: даже мускулом на лице не дрогнул, пока из его носа извлекали разбухшие куски марли вперемешку с отслоившейся слизистой, гноем и сгустками крови. Да, его было жалко, и от этого чувства внутри становилось лучше. Если жалко — значит, ты стоишь немного над человеком. Ну, по крайней мере так Данковский понимал эту эмоцию. Ему нравилось жалеть, особенно Бураха, который стал чуть ли не местным светочем. Как любили говорить некоторые девушки с необычными вкусами — только Бурах входит в комнату, и всё озарялось светом, и шрам озарялся светом, и всех вокруг он этим самым светом затмевал. Но по пальцам можно пересчитать людей, которые видели его такого жалкого. И по оставшимся пальцам можно пересчитать тех, кто смог даже немного поиздеваться над ним в таком состоянии и остаться впоследствии без пинка или удара с локтя. Даже Стах такой чести не удостоился — локтем его уже саданули. Когда вытянул всю марлю, то взялся за нос. Большой палец поставил на кончик носа, указательным и средним схватился за спинку. И только тогда Бурах зашипел — до этого исправно терпел, а теперь, видимо, стало больнее. Даниил даже проникся к нему уважением за такую стоическую натуру. И его было очень, очень жалко… — Ну всё, всё…– смутно припоминая, как же мясник его успокаивал после зверского снятия бинта, довольно протянул Даниил. — Недолго осталось… — Немного, хотел сказать?.. — Гаруспик всё пытался отшучиваться, но шутить Бакалавру хотелось меньше всего. И дернул. Нос, конечно, останется кривым — вчера, может, и получилось бы что-то исправить, но у Карминского же руки золотые, вот со своей инквизиторской колокольни и посчитал, что на Бурахе даже нос кривой будет смотреться эстетично с его особенной точки зрения. Даниил тоже имел особенную точку зрения, и трижды кривой нос коллеги не особенно удовлетворял эту самую точку с эстетической стороны. Да и грустно было на него смотреть — кривой такой, вечно побитый… Нос встал с легким хрустом, примерно как ломается сыроватая ветка под ногами. Сквозь зубы Артемий процедил что-то нечленораздельное, и пока тот не опомнился, Данковский заснул ему в обе ноздри по марле. И, прежде чем Бурах закрыл руками лицо, даже успел утрамбовать, чтобы форма носа в итоге была немногим посимпатичнее, чем могла бы быть. Всё-таки, чтоб нос аж в третьем месте был кривым, это надо быть сильно неудачливым человеком. — Надо бы мне научиться работать со своими эмоциями. Доставило же мне это удовольствия, verum est. — Развернувшись, Даниил начал свой любимый послерабочий процесс. Конечно, отмывать куски чужой слизистой от железного стола, размазывая все это добро, ему не особо нравилось, но стерилизация инструментов была поприятней прочей работы. Что-то в ней было медитативное. — Я погорячился, прошу прощения. — Да ты нежно еще, как я понимаю… — откуда-то из ладоней прошипел Гаруспик. — Уволишь? — А? Ну, бред мне не рассказывай… И он замолчал. Так и сидел, схватившись за нос, когда Бакалавр уже за чистым столом приступил к обеду. Нужно в кои-то веки что-то сделать с этой антисанитарией — нельзя принимать пищу там, где минутой назад работал… А, к чёрту. Такой, значит, у них диковатый образ жизни, и Данковскому, видимо, придётся свыкнуться, раз уж судьба привязала его к этой глуши. Наверное, Даниил переборщил, но вряд ли Артемий обиделся. Зная его, ударил бы наотмашь и сказал, мол, это я рефлекторно, господин-Ойнон, простите. А тут вытерпел до конца и даже ничего плохого не сказал напоследок. Ну, да ладно. Было приятно его жалеть. Возможно, это всё накопившееся внутри Данковского, но теперь об этом думается с трудом — уже выплеснулось, да и… — Давай на днях отсюда выберемся, накормлю. Ну, дома у отца. — Что? — Даниил даже не сразу поверил услышанному. — Накормлю, — повторил Артемий, сплевывая кровь. — Вроде, отблагодарить тебя. Да и ты стал серый, торчишь тут постоянно… — Было бы… — Уже задумался о том, как замечательно было бы выбраться из четырёх стен и даже не понял странности предложения, но тут же пресёк. — Инквизитор. Бурах задумался, покивал и улыбнулся. А теперь такое чувство, будто это ему жалко Даниила. И даже предложение какое-то унизительное! Нет, вздор, он ни за что не согласится на такую подачку от!.. — Я решу с ним. Ну, что скажешь? — Ладно, — Бакалавр ответил быстрее, чем успел подумать. Да и чего стыдиться, если даже и подачка, то ему на руку. Одна и та же обстановка съедала. Наверное, дело было действительно в обстановке. Иначе он бы не потерпел такого унижения и не проиграл бы в эту странную игру «кто кого жалеет». Вряд ли Бурах о ней знал, но Данковский уже мысленно понял, что его переиграли. Было даже обидно некоторой степени, но при этом лёгкая паника и даже эйфория брали свое. За год в Столице он будто бы подсадил мозг на странные ощущения от адреналина, пока собирал встречи оппозиции, пока пытался связаться с иностранными дипломатами, пока прятался от Властей на чердаке прачечной, что была в соседнем квартале от сожжённой Танатики — все это делало его таким живым, будто он и не умер после Второй Вспышки. Будто он был на пороге великого открытия, только теперь он не ученый, а вождь чего бы то ни было… Но теперь всё в прошлом, теперь он жалкий человек. Да, наверное, это так теперь называется. Теперь он испытывает судьбу, просто чтобы сменить обстановку, чтобы удовлетворить гедонистическое желание пообедать чем-то, кроме вяленого мяса с консервами. Хотя, звучит смело, и не особо-то и жалко. Так рискнуть, да ради пустяка, но пустяк — желание удовольствия. Прямо в духе романтизма! Герой-бунтарь посчитал одного из самых опасных инквизиторов Страны ничтожным, не заслуживающим страха и особенного отношения! Да, так поступают люди ну точно на пороге… чего-то великого. Может, и получится вновь воскреснуть. Или, если уж умирать, то с фанфарами.

***

…Год спустя. 15 октября.

Всё-таки «на днях» выбраться из больницы не получилось — Бурах, пролежавший сутки в горизонтальном положении, озарился неожиданным лечением собственной травматизации, да так озарился, что мигом вспомнил о своих делах вселенского масштаба. Город без него, наверное, распался бы районами аккурат по литосферным плитам, и сквозь расселину он увидел бы трех слонов, большую черепаху, пятьдесят авроксов, целого bos primigenius, или на что обычно степняки обращают свою веру — и примерно такое оправдание неисполненному обещанию прогуляться до Молчащего Дома Данковский придумал Бураху. Хотя, так оно и есть, скорее всего. Носится, наверное, там по своей степи, как бешеная лошадь, по термитнику, по Бойням… и чем он вообще занимается, пока не в Госпитале? Наверняка, чем-то важным, раз оставил их со Стахом, четырьмя санитарами и двумя медсестрами на целый бесконечный поток раненых простых степняков, мясников и одонгов из Боен. Те прибывали с незавидной регулярностью, и чем дальше с начала бунта, тем более зверскими были раны на их теле. Пулевые ранения мешались с побоями и рваными ранами, будто их драли волки, которых и в помине в степи не водилось. Странные раны, очень странные… что тут делать без менху? Да ничего не поделаешь. Благо, Стах решил забить свое большое самомнение на приказ Старшины «никого не резать»: — Чё мне, вот его отправить умирать?! — сказал он и с претензией показал Даниилу на престарелого глуховатого деда, который в отчаянии хватал патанатома за руки и что-то просил на своем языке. — Да он же умоляет меня о помощи, посмотри!.. — А мне кажется, что он наоборот умоляет тебя ничего не делать, — отвечал танатолог, глядя в испуганные бесцветные глаза престарелого степняка, но коллеге было бесполезно что-либо доказывать. Рубин начал шить, извлекать пули, ампутировать конечности, а что оставалось Данковскому? Ну, уж ампутировать он не решался, но зашить десяток мужчин и пятерых женщин он не отказался. Это только в один из первых дней «активного» бунта, дальше — больше. Боялся после смотреть им в глаза, но как один из мясников — исполинского роста мужчина с вечно хмурым лицом, множеством порезов и будто бы подслеповатыми, светлыми глазами — кивнул ему, то он понял, что вряд ли их со Стахом теперь осудят. Ситуация чрезвычайной важности. Или, может, он тоже его не понял, и это означало, что после бунта к бакалавровым конечностям привяжут по быку на каждую, хорошо их шлёпнут, и когда те от испуга щеманутся в разные стороны, его останки соберут в мешок и кинут собакам, чтоб растащили по степи, и… Всё вокруг казалось чумным бредом. По крайней мере, мозг обрабатывал всё в точности как чумной бред, мысли путались и связывались в кашу, но признаков второй вспышки не наблюдалось. А может, такая ассоциация из-за пропавшего Бураха ровно тогда, когда начался сущий кошмар. Что-то подсказывало, что Артемий там своими руками пытается то ли подавить восстание, то ли, напротив, помочь ему. Всё чаще стали поступать не только степняки, но патрульные с одним и тем же типом гематом, переломов, и… — Там Бурах, чтоб его, — Стах показал Даниилу на бедного искалеченного патрульного, который заплетающимся языком пояснял, что даже ведь никого не тронул, а его отправили тут же в общий суп бойни. — Уже в который раз замечаю следы от ударов в одних и тех же местах. Видишь? — Не особо, non conspicor, он у тебя едва ли живой… — Да вот, ну! — рявкнул Стах, перекрикивая общий шум суматохи, и указал на симметричные бордовые гематомы по центру грудной клетки и у лобковой кости. — Это удары его такие, подлые… Оюн научил. По его мнению, Тёма наш силой не вышел, вот и учил подлянкам. Одновременно с двух рук бьёт, хоть одной и попадёт… — Силой не вышел?! Он-то?! По саркастическому взгляду Стаха было неясно, что он точно имел ввиду. Но, наверное, то, что Оюн будущего Старшину оценивал по себе, и тому силы не занимать, это Бакалавр уже слышал. Так они тогда и работали до самой ночи, а затем кто-то один уходил спать, пока другой отдувался за двоих. И потом наоборот. И снова. За это время Даниил успел проникнуться невероятной симпатией к Ларе, которая бегала наравне с санитарами, не забывала приносить врачам еду, даже один раз одновременно отправила обоих спать и уже сама руководила процессом — благо, немного, да наученная. Было, конечно, неудобно ютиться на одном диване с широким Стахом, но Бакалавр был готов хоть в обнимку с ним улечься, лишь бы поспать. Непонятно откуда, но в какой-то момент появилась и Клара. Благо, не особо отсвечивала, вот её бы Даниил не вынес. Хотя, ясно откуда появилась — она же жила в сиротском приюте Лары. Со временем стала спокойной, даже чрезмерно тихой, часто плакала ночами, но рядом со своей настоятельницей ей было спокойнее. Умилительно, конечно, на это смотреть, но времени особо не было. Обстановка стала значительно легче, и все благодаря ей, «Форели», как ее называли друзья детства. Она быстро учится, очень, очень умная женщина! Хотя помнилось, как Бакалавр во время эпидемии ее таковой не считал. А она, видимо, стала видеть в нем чуть меньше юродивого и чуть больше то ли героя, то ли уставшего человека, потому меньше умилялась и больше жалела. Но не такой жалостью, которая была у Даниила, а своей — то ли как мать, то ли как сестрица. Хорошая женщина, жалко, занята. Ухватил же себе Станислав самородок! Такой мысли Данковский посмеивался — Карминский будет в полном восторге, если сбежавший Данковский при его присутствии еще и жену заведет. К слову, как пропал Бурах, так пропал и Инквизитор. Странное дело. Отчасти хорошо — может, его Гаруспик наконец прибил; отчасти плохо — может, Гаруспика наконец прибили. Но в любом случае, Бакалавр во время бунта не смог узнать ответа на этот вопрос, но нынешний день подарил таки немного прояснения. А в нынешний день, уже ближе к вечеру, нескончаемый поток раненых и избитых резко прекратился в один момент, и уровень суматохи в Госпитале, к счастью врачей, снизился. Клара исчезла так же неожиданно, как и появилась, а ведь Даниил даже захотел с ней поговорить. Это, конечно же, от переутомления, у него до сих пор комок в горле стоит от этой девчонки. Лара и Стах окончанию недельного ада были несказанно рады — та его отпустила домой выспаться, Данковскому сказала тоже лечь, а сама принялась ухаживать за оставшимися больными. Но Даниила такой резкий конец удивил, и это настораживало… хотя, перестало настораживать, когда его голова коснулась подушки в ординаторской. Он подумает об этом утром. Привил себе привычку, свойственную многим в Городе — отправлять не особо меняющие дело вещи в долгий ящик. Раньше он бы голову и ноги сломал, но нашел бы ответ. Или не нашел бы, но все равно сломал. Долгожданное забытье. Улёгся прямо в одежде, сил не было даже стянуть ее. Мягкая подушка, перьевая, правда, уже нуждается в стирке — они с Рубиным за неделю даже душ принять нормально не могли, изголовье пропахло потом голов, забитых думами. Но в тот момент было все равно. Наконец-то, отоспаться… — Даниил, пошли гулять, — чей-то голос попытался прервать сладкую дрему, но танатолог ему успешно противился. — Поздно уже, Бурах. Ночь… — и как только сам сказал имя вслух, опомнился, открыл глаза, и вместо ожидаемого Гаруспика увидел тушу, покрытую кровью с ног до головы. — Да ты!.. Это что?!.. Ты где был?!.. — Тише, там Лара уснула. Увидит — не отпустит, — и Гаруспик вытащил его из кровати почти насильно, накинул ему пальто на плечи, оставляя за собой шершавые засохшие кровавые следы, и потащил за собой на улицу. Даже не заметил мгновения, как из долгожданной постели — импровизированной, просто подушка и плед на диване, но все же! — переместился в мёрзлую улицу, покрытую инеем. Осенний плащ совсем не грел, где-то даже начал расходиться за год беготни, кожа в некоторых местах потрескалась от ночёвок в сырой прачечной. Съежился, как только его лица коснулся морозный воздух. Даже не успел проснуться, а уже так бесцеремонно вытащили на мороз. — Бурах, ты не мог бы… — сказал Даниил, едва ли включив голову. — Ну… Спрашивать меня в следующий раз, хочу ли я? — А что? Договорились же. Гаруспик поторапливал его, тянул за рукав. Было тяжело поспеть за ним — ботинки слишком скользили по плитке около театра, мороз задувал за ворот и под пальто, пробирая до мурашек, а он шел достаточно быстро, будто бы торопился. Ну, наверное, он понимал, что ходить ночью с головы до пят в крови не совсем нормально. — Я неделю нормально не спал, — задыхаясь на холодном воздухе, Данковский все пытался ему доказать свое. — Я уж понял, откуда ты. Восстание в Термитнике, а ты же менху, Старшина, или кто там еще… Но в первую очередь ты врач, и ты нужен был в Госпитале! Мы такого навидались, знаешь ли!.. — Я тоже навидался. Давай, не оставай. — Они хотели было пройти через квартал Сгустка, но Гаруспик подумал и свернул в сторону Приюта. — Потом, Ойнон, потом… Отоспишься, успеется. И поругать меня успеешь… — Что происходит? Ты уверен, что мне точно можно выходить из Госпиталя? Инквизитор же… И Даниил встал прямо под фонарем, ожидая ответа. Во время забастовки и бандитов стало больше на улице, а он как на ладони, но это мало волновало. Хотя, рядом с удручающей кровавой фигурой Бураха какие-то мародеры и косторезы не были страшны. Самый страшный зверь зачем-то именно сейчас тащит его к себе домой. Гаруспик тоже встал, обернулся. С их предыдущей встречи у него спал отек с разбитого носа, побоев, по крайней мере под слоями застарелой коричневой крови, видно не было. Его там вообще били, или только он всех колотил? Он смотрел как-то то ли обеспокоенно, то ли настороженно. — Карминский сейчас в Термитнике. Знает, что ты пошел ко мне… — Что-о?! — Бакалавр аж в лице вытянулся и собрался уже было бежать, сверкая пятками, в крепость-Госпиталь, но Гаруспик тут же сориентировался: — Он не по твою душу… Впрочем, он сам тебе расскажет. Все нормально, просто поверь. — И сделал руками успокаивающий жест, но вопросов появилось только больше. — Мы с ним договорились… Да не важно, впрочем. Потом всё. Пойдём уже… Однако, было холодно. Хотелось выспаться в нормальной кровати, позавтракать в одиночестве или, хотя бы, в нормальной компании. Ординаторская ведь еще и индивидуальный кабинет — если надо осмотреть интимные места, то пациентов приводили туда. Сидишь, ешь очередную консервированную перловку, вконец опостылевшую, пока Стах с умным видом рассматривает пролежни под ягодицами у очередной бабули. Или чудом отсутствовавшее левое яичко у заводчанина, пережившего нападение мародера. Или… впрочем, ситуация ясна. А еще на улице было холодно, да и Бураху верить хотелось… думать вот совсем не хотелось. Данковский впервые в жизни надумался по горло. Так и дошли — странными перебежками, то крадучись, то чуть ли не бегом. В Земле практически не было нормального городского освещения, и к дому Бурахов приходилось добираться через двор буквально наощупь. Такую осторожность менху пояснил коротко — из Термитника вырвалась группа степняков, которые совсем не считают его преемником Исидора. — Такое случается. Уже третий раз за год, все нормально, — сказал Гаруспик, даже отпуская смешки, пока нащупывал в темноте первого этажа керосиновую лампу. — Госпиталь им не крепость, чхать они хотели на городские указы. А вот дом моего отца крепость, и ещё какая. В жизни не нарушат его святая святых. — Сомневаюсь. Рано или поздно нарушат… Ты поэтому меня сюда потащил? — невольно закатывая глаза, сказал Даниил, уже пытаясь найти лестницу наверх. — Я бы спросил, почему ты сам тут не баррикадируешься, а втягиваешь в это ещё и меня, но я, пожалуй, просто воспользуюсь твоей ванной. Работа была грязная, прошу прощения за подробности… — Да-да, конечно, — словно совсем не слушая его, ответил Гаруспик, и вдруг откуда-то со стороны предполагаемой кухни зажегся свет. — О, нашел. Ты иди… Поймал себя на мысли, что был в шаге ото сна, уже тогда, когда пальцы отмерзли в остывшей воде. Что ж, теперь он хотя бы будет похож на человека. Встал, спустил воду, нашел полотенце, вытерся… половая тряпка, чтоб его. Ну, хотя бы примерно чистая, хотя бы для половой тряпки. В принципе, удача у него всегда была незавидной. Вышел, осмотрелся — свет горел из спальни на втором этаже. Гаруспик стоял у окна и курил, рядом с ним была постель с небрежно накинутой подушкой и одеялом. — Ты тут, а я на полу посплю. Спина болит, — сказал тот, выбросил окурок в окно и продолжил в него смотреть. — Крови было много, Ойнон… — По тебе и без того видно. — Даниил скривился, увидев на его запястье в разводах высохшей крови отпечаток детской ладони. — Там и дети, что ли? — Дети. За кого же я воевал, по твоему? — По голосу чувствовалось, что он улыбался. — Мне неинтересны разборки степняков и Ольгимского. Те, кто теперь в Шэхене — со мной, но они и далеко, проблем никаких нет. Те, что в Термитнике, меня не признают, значит и ответственности за них я не несу. За дела Бооса уж подавно, но дети ни в чем не виноваты. Карминский был со мной согласен, кстати, но присутствовал он там будто вовсе не из-за детских душ. Какие-то у него свои особенные мотивы, и я понять их не в силах… — Не хочу про него слушать. Доброй ночи. — Даниил лег в постель, но сон не шел. Гаруспик долго стоял и смотрел в окно — это и настораживало, но и одновременно дарило чувство безопасности. Он не мог понять, почему чувствует это так противоречиво. Наверное, воспоминания с момента эпидемии и новые смешались, образуя странный коктейль из противоречий. То жалко его и хочется помочь — исправить нос, на износ поработать в Госпитале, в конце концов, заночевать с ним. Он, что, боится оставаться один, пока его ищет Уклад? Смешно, большой ребёнок… То жалко его, и хочется поиздеваться, безжалостно отодрав марлю, приросшую к этому самому носу. То раздражает одним своим появлением, то его кровать кажется самой удобной. Ну, в целом, тут вопрос исчерпан — после ординаторского продавленного дивана любая кровать покажется периной. Но, если б он заранее знал, что Карминскому, как теперь оказалось, глубоко чхать на Даниила, в Омут все равно не пошел бы — и без того часто снятся болезненные сны-воспоминания об эпидемии, а там и наяву не такое увидишь… Лучше уж в Молчащем Доме. Да, как Даниил осмотрел его по приезде, когда по стенам ползла странная плесень трупными пятнами, он выглядел не совсем безопасно, но сейчас, обжитый Артемием и детьми, он даже стал уютным, что ли… Мысли перемешивались на пороге забытья. Отчего-то Инквизитору есть такое большое дело до Данковского, что страшно и дышать — услышит с другого конца Страны. Он готов ждать, не отводя взгляда от затылка танатолога, хоть целыми днями. Готов психологически воздействовать, пытаться крутить какие-то шестеренки внутри Даниила, но там ничего не осталось — механизм полый. Действительно, Бакалавра больше нет. И танатолога больше нет. Остался только медбрат, чужак в Городе, ставшем тюрьмой… А теперь Инквизитора словно и нет, никто больше не дышит в спину, ему и дела не было до Даниила, что засвоевольничал и пошел наперекор Властям. Что это тогда было? Карминский, что, хотел просто поиздеваться? Да, наверное, за ним действительно следят Власти. Наверное, хочет ослабить их бдительность. Вот он и пронимает Бураха симпатией к себе, убеждает, что приехал не по душу Данковского… а по чью тогда? Странно. Возможно, ответы потом и придут, но вопросы прямо сейчас не дают наконец провалиться в долгожданную пустоту. Чувствует взгляд в затылок. Конечно, это Гаруспик. А зачем Гаруспику смотреть? Да черт его знает, он вообще очень странный. Почему странный? Вот тут ответ уже очень простой. Родился тут потому что. У них все не как у людей. Артемию будто вечно и дело до всего есть, и индифферентно ему все настолько, пока нож не встанет у горла… Хотя, помнится, недавно Бакалавр на него так же пялился. О чем он думает? Может, тоже вспоминает прошедшие дни. Может, думает о том, как бы сплавить танатолога к чертовой матери… Точно, они сговорились с Карминским! Тот или запугал менху, или пообещал ему что-то, или и то, и другое. А менху и рад выдать ненавистного танатолога, отравившего ему всю эпидемию. Может, не всю, но Даниил, вообще-то, чуть не отправил Город на верную смерть во имя Многогранника. Таил злобу, сука! И таил целый год! Целый огромный год Бурах вынашивал план мести! Ослабил бдительность, набился в друзья, а потом — бац! — и прилетит удар в спину. Сейчас он подождет, пока Даниил уснет, потом из кустов на крыльях ночи вылетит Инквизитор, и как расстреляет… вообще всех. И Бураха своего ненаглядного, и еще более ненаглядного Данковского. Потому что он Инквизитор, ему законы не писаны. Или писаны?.. Или не писаны… По стенам пронёсся грохот, оглушая. Бакалавр тут же вскочил и постарался сонными глазами отыскать источник опасности. Да, точно, по его душу пришли!.. А, нет, просто форточка захлопнулась от сквозняка. Артемий прикрыл ее на щеколду и отчего-то умилительно посмотрел на Даниила. — А ты стал пугливым, Ойнон. — Да кто вас знает… — проворчал и улёгся обратно, зная, что как только договорит, точно уснёт. Да, на этот раз точно. — Ты вообще сорта такого… мутного… на тебя смотришь — и не поймёшь, о чем думаешь. Может, ты Инквизитору сдать меня захотел, кто тебя знает… — Вот как, — его голос слышался сквозь сон. — Плохого ты обо мне мнения. А я вот стал о тебе хорошего… Сон настиг сладкой негой. Никаких Инквизиторов, никаких менху, никаких полчищ раненых степняков и патрульных. Только долгожданное ничего… нет, недолго ему сны не снились. Снова снится эпидемия, снова снятся самые болезненные, пугающие, налитые тревогой дни. За целый год он пережил ее заново, наверное, раз пять. Как же больно, что ни разу он так и не выиграл.

***

…Эпидемия. Десятый день.

Грифа на складах не оказалось, только странного вида группа мужчин. Вот тебе и купил патроны — Данковского осмотрели с ног до головы, ощупали карманы, забрали револьвер и сказали делать ноги, пока и плащ с ботинками не сняли. И ведь ничего не сделаешь, их примерно десяток головорезов. Браговские, что ли? Да к чёрту их. Вечер кончился замечательно. Теперь ни огнестрельного оружия, ни остатков гордости, ни Евы. Она пропала утром седьмого дня, но Бакалавр и не думал, что случилось что-то серьезное — может, ее тоже отправили к Инквизиторше, а письмо Стаматина так и не прочиталось из-за того, что ночь пришлось провести в Приюте с Гаруспиком и его кривым швом. Пришел в Омут только сегодня, а там его ждала Айян. Евы больше нет. Отомстить за нее не получится. Кому мстить, Собору? Лилич? Блоку? Ничего уже не сделаешь. Выбрался со Складов к схрону Младшего Влада, а на Станции будто бы свист. Он мог поклясться, ему не показалось… локомотив! Он отъехал со станции! Неужели кому-то удалось выбраться?! До утра все равно далеко, и дети вроде говорили, что вечерами можно ждать поезд. Уже не вечер, скоро совсем за полночь, но больше дел никаких нет. Может, хотя бы в этот раз его заберёт железная пыхтящая гусеница и унесет по рельсам вон с этой язвы на карте страны. Хотелось бы в это верить, осточертела уже эта навязанная ответственность. На Станции никого не было, только исполинская артиллерия стояла где-то в конце. Сел на платформу, смотрел на рельсы. Может, ему и показалось, что кто-то уехал — военные перегородили здесь все, сквозь них никак не протиснуться. Они стояли вдалеке, будто бы кого-то ждали, и на Бакалавра совсем не обращали внимания. Будто бы верили, что вот он, танатолог, борец со смертью, не уедет точно, незачем за ним следить. Пусть сидит, отчаявшийся доктор, и ждёт непонятно чего. Может, озарения какого, его не хватало всем. Гаруспик между ними появился неожиданно. Кажется, пришел откуда-то из степи. К тому времени уже прибыл Лонгин — то ли оппозиционер Блока, то ли предатель, то ли просто самодур, вот уж Даниил не разбирался, нынче не до военных. О чем-то поговорил с Гаруспиком, даже один раз наставил на него винтовку, а тому будто море по колено: убрал ее рукой, что-то рявкнул ему и быстрым шагом пошел в сторону Города. А Лонгин пожал плечами и взмахом приказал своим не стрелять. И чего это они?.. Военные за его спиной тут же рассосались, и когда он уже заметил сидящего на платформе Бакалавра, то пошел в его сторону. Сел рядом, весь какой-то… грустный? Да, грустный. Неожиданно, обычно он либо уставший, либо раздражённый, либо слишком высокомерный — по крайней мере, таковым его видел Данковский. Со вчерашнего дня так и не утихли злостные чувства, но теперь отчего-то его можно было потерпеть. Да, наверное, можно. Сейчас паршивыми отзываются иные вещи, Гаруспик как капля в море. — Ненавижу этот город, — скривившись, сказал менху, усевшись рядом. — У тебя там, кажется, тоже кто-то умер. Мне жаль. — Тоже? — танатолог недоверчиво переспросил, не мог довериться своим ушам в данной ситуации. — У тебя-то кто мог? Ты же один постоянно… Ворах пожал плечами, достал что-то из кармана и начал вертеть. То ли оригами, то ли просто клочок бумаги. — Хотела бежать отсюда, и у нее почти получилось. Заодно хотела спасти меня. Хорошая женщина, умная, пусть и сломанная. Сломанных у меня вагон и маленькая тележка, с ней бы я тоже стерпелся, — Гаруспик говорил едва ли так, чтобы Бакалавр мог понять, о чем. Что, Лара? Да нет, она же забаррикадировалась в приюте. Может, Люричева?.. А какое ему до нее дело? То же самое с Ангел и Евой, до последней уж куда ему! Кто тогда еще? Хороших и умных в Городе можно по пальцам пересчитать, а в толпе сломанных потеряться. Ладно ему, степнячка какая-нибудь, и всё… Или Инквизиторша? Ну уж нет, не она точно. Ну не с Аглаей же они спелись! Данковский так и не сообразил что ответить, а Вораху будто того и не надо было. Сидел, пребывал где-то в себе, смотрел в сторону военных. Спустя недолгое молчание, снова заговорил: — Смотри. Нашел на Башне. Не похоже, чтоб ребенок делал. И протянул то ли оригами, то ли клочок бумаги. Действительно — оригами. Журавлик из бумаги, плотной, чертёжной. Сделано действительно едва ли детскими руками, слишком ровно и будто бы по линейке. Обычно дети над такими вещами не ломают голову, если кораблик — плывёт и ладно, если лягушка — прыгает и ладно, если журавлик — а что журавлик? Существует, и ладно. Может, это оригами Петра, хотя тот и не выходит за пределы Земли, да и оригами у него вон, одно большое и на всю жизнь, стои́т на другом берегу реки. — На Башню начали пускать? А то эти разбойники в собачьих шапках меня вчера… — Даниил, рассмотрев, вернул Вораху находку. Было удивительно с ним вести вот такие спокойные диалоги, после того, как тот безжалостно его «перевязал». — Впрочем, неважно. — Вроде того. Никто мне не запретил, по крайней мере… — Ну да, ты детям большой друг. Это я для них столичный костоправ, — пока Гаруспик не сообразил, как ему наврать, Бакалавр задал вопрос: — Поезд отходил. Кто-то уехал? — А? — Поезд. Кто уехал? Ворах отуплённо посмотрел в степь, будто пытался сложить два плюс два, и тут же стал хуже прежнего. Отвел взгляд, поджал губы, злобно зыркнул на военных, которые рассредоточились по территории станции. — Никто не уехал, — сказал, и как-то кисло улыбнулся. — Всех оставили, суки… Им её законы, что отписка. Их комиссариат они никогда не любили, её и подавно. Женщина же, еще и Инквизитор. Для них такое, как для нас Шабнак. — Я так и думал, — отчего-то Данковский догадывался, что произошло, но чтоб Лилич с ним уехала!.. Чтоб всё-таки Лилич?! — Только я не вижу, чтоб ты всем головы посворачивал за нее. Ты ей был дороже, чем она тебе. Никогда!.. Да, она завралась, да, она пыталась вертеть Данковским, сродни тряпичной кукле, но она не могла поступить настолько противоречиво своим постулатам, тем более в паре с Гаруспиком. Тем более с ним!.. — Может быть. Она другая, мне как-то не особо такие милы, но уехать я хотел ничуть не меньше её, — тоскливо ответил тот. — А что, с нами хотелось? Ну, не посылай ты меня к чёртовой матери вчера, я бы предложил… — Я этот город ненавижу так же, как ты… как вы. И ты еще спрашиваешь, хотел ли? Вообще, было удивительно, что Гаруспик те слова о ненависти сказал в принципе. Казалось, будто он настоящий патриот, сутками не спит, лишь бы спасти чуть больше людей, чем мог. У него и Власти дула у виска не держали, и долг отца у него какой-то сомнительный — всего лишь степные традиции. Ну не расстреляют же его в противном случае! Сейчас же не расстреляли, а вот она, судя по тому, что вернулся он один, — она уже кончилась. Он мог и вовсе не приезжать. Его встретили с ножами, а он жалел патрульных, которые его заперли на пятый день, желая совсем скоро сгнить прямо в подвале. А ведь Даниил несколько раз отнесся к нему с должным уважением — освободил из-за решетки, отвалил крупную сумму за убогий шов, не вышиб ему мозги пулей после того мясницкого кощунства на девятый день! А он что?! Чуть ли не с презрением!.. Чуть ли не свысока к нему — вот так!.. А к тем, кто желает ему самой худшей судьбы — то ли с любовью, то ли с пониманием!.. — Нет. Ты по-другому его ненавидишь, не точно так же, — ответил Ворах и приготовился уходить. Началось! Опять он за своё! Вот же нормально общались, нет же, ему нужно гнуть своё! Даниил почувствовал, как задергался уголок губы. Это нервное. — Откуда знаешь, как я его ненавижу? Вообще, Ворах, ты бы со словами… Уже приготовился выдать все, как есть на душе. Показать, насколько он действительно ненавидит всё, его окружающее, насколько ему претит от и до всё, кроме идеи. Новой, масштабной идеи. Такой идеи, которую даже для самого себя открывать и открывать. Жаль, дети его не любят. Их придётся оттуда убрать… Даниил оглянулся на Город, на Многогранник, возвышающийся за ним. Башню отчего-то называют Зеркальной, хотя никаких зеркал Данковский не видел. Только чертежи и чудо, самое настоящее чудо… — Потому что ты его никогда не любил, чтоб ненавидеть вот так, как я, — сказал, и встал, как бы прощаясь. — Давай, эрдем, закончим эту войну на перемирии. Лилич передала через посыльных приказы. Уже через восемь часов я их отыщу и передам Блоку. Поможешь мне, и я… — Какие приказы? — Даниил тоже вскочил. — О Многограннике? Ворах, я же говорил!.. — Если хочешь уехать отсюда — поможешь. Я всё сказал. Многогранник нужно уничтожить. Сделаешь по своему, значит… — И почему это я, в теории, не уеду? Это, что, угроза?! Гаруспик нахмурился, и это его лицо больше всего раздражало. Строит из себя, чёрт знает, кого! То ли мудрого старика, то ли повидавшего жизнь военного, но истина одна — за этой оболочкой кроется только кровожадный зверь! Непробиваемо тупой, непробиваемо озлобленный, непробиваемый зверь! Как только не зашивай, набивка из Гаруспика лезла, и в ней натыканы иголки. — Я это устрою. Но, я надеюсь, мы договорились, — Ворах протянул ему руку. — Я ведь не со злобой к тебе. Перестраховываюсь. Просто знаю, что ты помешанный. — Помешанный, — повторил Даниил, нервно усмехнувшись. — Помешанный! Как же ты… — Ну, так что? — Рука Гаруспика с нажимом протянулась дальше. Того гляди, дернет ей и схватит за горло. — Мы с тобой договорились? Эрдем, подумай хорошо и не вздумай меня обмануть. Я узнаю. Я всё узнаю. Даниил скривился. На душе скребли не кошки, а бешеные псы. А вдруг прямо сейчас прихлопнет, если Данковский не даст согласия? Нет, вряд ли, но после вполне возможно. Его дикий народ окончательно одичает, и все его внутренние ограничения будут сняты. Зверь, как оно есть… Из гримасы отвращения, обиды, злобы и еще тысяч оттенков motus et affectus постарался состроить подобие улыбки. Вышло со стороны, наверное, как маска, натянутая на череп, но Бураха будто оно устроило. С усилием Даниил заставил себя пожать протянутую руку. Какие же у него были большие, несуразные, уродливые лапищи! Такими только душить! Тёплые, конечно, но и кровь на его руках не то, чтобы холодная. Гаруспик кивнул ему, отпустил рукопожатие, положил на платформу бумажного журавлика, посмотрел на него и пошёл. Кажется, Даниил уже знает, что его ждёт на одиннадцатый день эпидемии — никакого тебе Многогранника, Ворах! И Ворах действительно ненавидел Город по-другому. Вечно он, как жертвенный теленок, носится вокруг людей, которым он не сдался. Даниил не носится, да и люди эти ему не особо нужны. А вот чудо природы на другой стороне реки — это чудо. Больше чудес здесь нет, одни изъяны и язвы на карте страны. Он жив, пока жива его идея, и он не позволит Зверю убить ее, ровно как и убить его самого. Idea ignis est, vivere est ardere. Лучше сгореть, чем потухнуть. Зря Ворах подумал, что Данковский ему поможет. В гробу он видал помощь Потрошителю, и с наступлением нового дня он тоже будет искать посыльных — лишь из желания сжечь заветные бумажки. Может, сделает из одной журавлика и бросит в реку Горхон, будет символично. Гаруспик был несносным, простым, как чистый лист, к тому же, бессердечным — у него кто-то там умер, а он вот так просто вернулся, и даже всю их гвардию не разорвал. Даниил бы разорвал. Может, из-за Евы он и хочет камня на камне здесь не оставить… Нет, вряд ли. Танатолог точно знает, что после смерти ничего нет, и вряд ли она бы оценила такой жест, даже если бы любимая Каиными загробная жизнь существовала. Да и знакомы они были всего ничего. Но она, наверное, тоже хотела бы сохранить Башню. Из окон обсерватории, из гостевой комнаты она была видна во всей своей предрассветной красе. До того, как Ева исчезла одним днем, хозяйка Омута каждое утро сидела и смотрела на свою зеркальную подругу из Даниловой комнаты. Он уже привык по пробуждении видеть ее оголенную спину и белобрысую голову, что загораживала предрассветные лучи с окна. И ее слова «мне снова снился странный сон…» будили Бакалавра каждое утро. Видел ли такое Гаруспик в той, кого потерял? Да как же. Увидел женщину, способную выдерживать его дольше, чем пять минут, и проникся. Кроме женщины он в ней, наверное, ничего не увидел. А умная — потому что Лилич. Сказать про Лилич иного нельзя. И даже Даниил знал про Инквизиторшу больше, чем он. Что она сестра Темной Хозяйки, что в Инквизиторы ее записали еще в детстве, при чём, сам глава семейства Каиных тому поспособствовал, и что, к слову, она фанат науки — Бакалавр видел ее на одной из своих презентаций, но представилась она Стеллой… фамилию не помнит. Всё одно — он разбирается в людях, а не Гаруспик. Почему тогда Бессмертник твердит, что путь мясника — любовь? А не, допустим, путь Даниила? Почему Клара сказала ему, что у него нет сердца? Бакалавр просто не хотел никого любить. Это была одна из его целей — никак и никогда никого не полюбить.

***

…Год спустя. 22 октября.

Неделя прошла гладко и даже лучше, чем предыдущие. Наутро Данковский понял, что проспал… Ах да, у него же впервые полноценный выходной за месяц с лишним. Артемий будить его не стал, оставил лишь ключи у изголовья кровати и записку «принеси нам чего-нибудь к обеду». Видимо, таковы у них были правила — кто не на работе, тот за повара. Ну, Бурах себя не утруждал — хлеб, консервы, вяленое мясо, иногда дефицитная колбаса и шоколад, что лишь недавно появился впервые на прилавках Города. Стах, никогда его не евший, аж изумился после первой дольки. Сказал, мол, ну и дрянь, как смола, и та вкуснее. А вот Даниил планировал если так, то постараться. Приносить не холодное, полуфабрикатное, а прямо-таки полноценный обед, раз уж не работает. В готовке был не повар, но и не такому научишься, от скуки читая на чердаке прачечной многочисленные кулинарные книги хозяйки. И только спустился вниз, намереваясь оббегать ближайшие бакалеи в поисках ингредиентов на более-менее сносный обед для двоих огромных туш, как встал. За столом сидел Инквизитор, со спокойствием пил чай и читал что-то, что Бурах оставил на столе. — Доброе утро. Вольны вы спать. Уже полдень, — сказал он, вытряхнул из рукава часы, сверился и кивнул сам себе. — Без пяти. Да не бойтесь вы, Даниил, не спешите… Господам-костоправам обеденный перерыв я обеспечил, чтоб вас не будить и поговорить по душам. — Послушайте, я… — Ну, Данковский, не мямли! — И подскочил, словно до этого не общался нарочито-вежливо. Стянул ошалевшего Бакалавра по лестнице за локоть, усадил рядом с собой за стол. — Вы же не мямлили, когда устроили ту забастовку! Шикарные ораторские способности. Я вам даже завидую — голос у вас, прямо как у меня, громкий и звучный! Но вот чего вам достает больше, чем мне — убедительности… Эмоции непередаваемые, вы прямо-таки Властей своими модуляциями за горло хватали! Прямо как тех ветеранов, ай-яй-яй! Как толпа пролетариата верещала, у меня, признаюсь, аж сердце сжалось. Если оно у меня есть, конечно. Власти вот считают, что есть, а Блок, чтоб ему женские руки всегда были мамиными, не верит этому… Мурашки пробежали по спине. Да, точно, по его душу пришли… — Но опустим ваши протестующие настроения, и поговорим вот о чем. Я вам не враг, Даниил, пусть и поверите вы мне только на том свете. — Марк из того же рукава вытряхнул маленькую записную книжку с ручкой, прикрепленной к корешку. У него там, что, карман? — Вот что. Я тут с немалой денежкой приехал. Ума не приложу, куда вложить государственный бюджет. Вы мне подскажите — вам приемный кабинет в Госпитале сделать три метра на три? Вместительно, все же. Или лучше два кабинета, но полтора на два? Или три комнаты, — а к черту! — и полтора на два, аналогично? Одна, допустим, — травмпункт, другая — операционная, третья — уже приемная… От такого у Бакалавра глаза на лоб полезли. Но, ощущая эшафот затылком, терять времени не стал. Если это предсмертное желание, то он разойдется, и еще как. И так то утро, в принципе, и кончилось. Надиктовал он ему тогда по горло — и операционная, и приемная, и травмпункт, и второй уровень Театра доделать, и кулисы огородить не простым занавесом, а стенами, чтоб было дополнительное изолированное помещение. Поставить изоляцию на туберкулёзном карантине, утеплить окна и двери, а большую, центральную, вообще убрать и заменить на две двери, но поменьше. Марк угукнул, спросил в целом о его самочувствии, похвалил за самоотверженность во время бунта и передал, что зайдёт к нему значительно позже, пусть и хочется навещать столичного революционера чаще. Дела, все-таки. И только когда он попрощался примерно до ноября-декабря, Бакалавр вдруг понял — действительно, опасности пока нет. Даже внутренняя тревога утихла сама собой. Может, он по душу Ольгимского приехал? Такое чувство, что на пятки ему наступает. А над Данковским, так, потешается от скуки. В остальном неделя прошла гладко — Гаруспик дал целых два дня ему на отоспаться, а после отправил отдыхать уже Стаха. Сам решил, видимо, за второго поработать. Впервые Даниил работал с ним вот так, как с Рубиным, рука об руку, даже успел посмотреть, как тот лечил. Ничего толком со времен эпидемии не поменялось: лечил так, словно людей хотел порвать на кусочки и выбросить по разным контейнерам, но на выходе были идеальные швы, идеальные операции, в которых ему Бакалавр ассистировал, идеальные гипсы, идеальные роды, да будто бы сам Господь чудом меняет его расчленёнку на музейный образец врачевания за секунду до окончания процедуры! Грязно работает, однако, перфекционизма у него было нисколько, и учитывая, на каком филигранном уровне у него был результат, реагировал он на свой труд как на что-то не выдающееся: — Чего ты меня хвалишь? Это так, на троечку. — И пожал плечами, однако, не собираясь дотягивать до пятерки в своей особой системе ценностей. — Не знаю я, Ойнон. Половина из того, что делаю — линии, потому и так грязно для твоих глаз. Это нормально, в результате-то все хорошо. А почему на троечку — так я щипцы оставил в брюхе. — Прости… прости, что?! — Уже выбросив в контейнер медицинские перчатки и простерилизовав инструменты, Даниил тогда даже побелел. — И ты… ты ничего с этим не сделаешь?! У тебя, может, переутомление, или еще чего?!.. — Нормально все. — Артемий отмахнулся. — У Нырка там тромб двадцатилетней давности. Я хотел удалить, пока мы другим занимались, и поменял щипцы отца на свои. А в конце забыл про тромб. Нужно было вытащить, конечно, но отец тогда тоже их забыл. Нырку, видимо, суждено до конца дожить с ними. После такого аж в затылке холодело — животный мозг чувствовал сигнал тревоги. Большой сигнал, практически воздушная сирена, но доверие — хрупкое, ненадежное, только сформированное — подсказывало, что он лучше знает. Лучше знает?! Раньше Бакалавр сдал бы сам себя в дурной дом за такие мысли! И как-то в таких мелочах он научился доверять Гаруспику. Сначала не забывая добавить яда, потом нехотя, но начал. Затем даже как-то перестал задумываться — ну сказал он, что гангренозную руку удалять мужику не особо то и обязательно, ну Даниил и согласился, а на следующий день этот мужик в алкогольном приступе вывалился из окна и умер. И если бы они взялись за ампутацию, то не помогли бы девушке-контролерше с завода. Пришла с простой головной болью, а оказался микроинсульт. Бедняжка бы скончалась или осталась бы инвалидом. Двадцать второго числа день выдался особенно напряженным — видимо, Инквизитор решил-таки закрутить гайки, а его не восприняли. Ну и дела. Пошли в расход личные доброхоты Ольгимского — те, что боялись Инквизитора, и настолько, чтоб желать извести его со свету. Один мужик, другой, третий… Как же филигранно перерезаны сухожилия — ювелирная работа. И тем не менее, Марк Карминский был страшным человеком, пусть он и отрицал в себе всякое человеческое. — Молодец, работы добавил. Лучше б, как в Термитнике… — сказал Бурах. Пока зашивали, Данковскому вдруг вспомнились порезанные степняки. Еще подумал том, мол, волки их так, что ли?.. — Это он их чем так? Как когтями… — Да кто ж его знает, я не видел. Спина спиной стояли же. Тут стоило только умыть руки. Бурах дрался на пару с Карминским, финита ля комедия. Подружились они, прямо, и яргачин спиной даже не побоялся к нему встать. Странное дело, и оно нервировало Даниила. К поздней ночи закончили. Пошли до дома Исидора, на ночную смену пришел Стах с Ларой, которая повадилась быть то ли за санитарку, то ли за медсестру. Вообще, по ночам гулять с Гаруспиком приятно. Ощущался даже в этом какой-то ритуал, и особенно тогда стал ощущаться, когда он перестал прятаться по кустам от «старообрядцев» из Термитника. Вроде как, их успокоил также Карминский. На все руки мастер. –… нет, ну давай Нырку, или как его, щипцы вытащим? Всё же, непрофессионально, — говорили они, когда уже оказались на мосту около Дубильщиков, и тот пациент всё не выходил из бакалавровой головы. — Ну смотри, — Гаруспик согласился, что было немного неожиданно. Он же никогда не ставил ничьё мнение превыше своего чутья, или что-то поменялось? — Только поживи неделю с этой мыслью, а потом уже принимай решение. Все таки, он двадцать лет… — Принимать решение? Ты же у нас главврач, а я, так, на ассистенте у тебя. — Даниил улыбнулся, чувствуя какую-то пикантную нотку. Не в том смысле, конечно, не в том смысле. Просто нравилось ловить Бураха на его несостыковках. — Да я не говорил, что главврач. Хирург, яргачин — может быть, но мнение-то я могу чужое учитывать. Ну, не чужое… Ты понял, в общем… — Конечно, чужое. Я же, так, пижон Столичный. И все-таки, Даниилу нравились эти странные заминки в Бурахе с той ночи, когда он впервые позвал его к себе. Странные оговорки, но они почему-то нравились. Бурах ему стал в целом больше нравиться. Теперь, в сравнении с эпидемией, в его глазах менху стал сложной и многогранной личностью, теперь он не простой мясник, что обладал незаслуженным титулом, и уж точно больше не зверь. Артемий всяко показал себя за полтора месяца, и за полтора месяца, к слову, его ожог будто вытеснил воспоминания о чистом лице до одиннадцатого дня. Будто бы он всегда ходил обожжённый на пол-лица и с глазом, что не открывался и не закрывался до конца. Как-то придавало ему больше той противоречивости, которая нравилась Данковскому. Не в том смысле, конечно, не в том смысле… А может, и в том самом — чего себя обманывать? — Завтра выходной у нас. Стах учит Лару врачебному. У нее там с Приютом все схвачено. Клара в няньках, а Форель теперь ноет, что скучно сидеть без дела, — сказал Бурах и по-особенному тепло улыбнулся. — Пойдешь со мной отцовский алембик чистить? Я его опять унес в Берлогу. — Зачем? Почему в Госпитале не оставил? — Затем. Начнем чистить — вонь будет ужасная. Еще неделю будем работать, как в биотуалете. Даниил поморщился, но на предложение кивнул. И что странно — как-то он совсем без ропота согласился отдать целый выходной на прочистку такого вонючего устройства. Будто бы того не стоило, но Бурах сказал это с такой надеждой, что машинально согласился. Стали закрадываться смутные подозрения. Гаруспик ставит смены Стаху с Ларой, которая даже и на секунду не врач, а себе с Данковским. Зачем-то позволяет ему ночевать у себя дома, зная, что у того еще есть Омут. Зовет помочь себе, хотя до того везде бегал, как угорелый, и в одиночку. Что, набил морду нескольким дюжинам людей в Термитнике, а почистить отцовский перегонный куб сам не может? Это как-то странно, но все шло так, будто так и должно идти. А если не чувствуешь ничего плохого в ответ — зачем противиться? Может, Даниил бы даже сам помощь предложил… хотя, вряд ли. Вряд ли — потому что свое он скрывает лучше, чем этот нецелованный подросток-переросток. Потому что он научен своим столичным опытом — не должен ничего заподозрить даже ты сам, нужно дать тысячу знаков прежде, чем действовать активно, а лёд в подобном нынче очень тонкий. Даже сейчас он уверен, что Бурах неумело флиртует, а сам в открытую ничего не покажет. Решил вот так — если его Инквизитор здесь же не придушит, то подождет у моря погоды. А если асфиксия будет ему дышать в затылок, то только тогда сделает то, о чем если и пожалеет, то после смерти уже того не почувствует. Как и тяжелого кулака менху-Старшины, если догадки насчет него окажутся неверными, и тот решит поколотить за подобные откровения. Он же такой — прямолинейный. Если оно и правда — скажет сам, прямо и очень скоро. Конечно, все это будет затяжным весельем только в том случае, если оно не будет мешать работе. Идею у Данковского отобрали в очередной раз, а работа к этому более приближена, чем азартные игры.

***

…Год спустя. 24 октября.

— Отлично, — ворчал Данковский, наблюдая за тем, как Бурах рассматривает в зеркало рассеченную губу. — А говорил, что отступники больше ножи на тебя не точат. — Так это и не они, — сказал тот и прошипел, прикладывая марлю к губе. Кровь стекала ему по подбородку, путаясь в бороде и стекая на шею. — Так, псих какой-то на улице. Он не из наших. Наши режут лучше. Хотя, с твоей отметиной ничего не сравнится. В отражении было видно, как он улыбается. Даниил довольно хмыкнул и ослабил ворот платка — осталась старая привычка. Прибавил свет в керосиновой лампе, встал со стула и похлопал по нему, приглашая сесть Гаруспика. — Садись давай, зашью. Мне практика нужна, может, в косметологи пойду, — сказал он Бураху и начал доставать необходимое. Так-то нужно малое, только иголка, кетгут, может, щипцы, но последние стерилизованные Гаруспик оставил у Нырка в брюшной полости. — В этот раз обойдешься новокаином, не отнекивайся. Завтра посыльного попрошу, чтоб передал Марку список со всем необходимым… — Да вы с ним на короткой ноге теперь. Ну проси. Гаруспик поставил сам себе новокаин в губу и сел. После того инцидента с разбитым носом больше не сопротивляется, оно и к лучшему. Данковский, пусть и окреп сквозь спартанские условия года в Столице, но не в состоянии бороться с ним, пусть и Бурах, в свою очередь, малость исхудал за год беготни — хорошо, не придётся скручивать, как тогда пришлось Стаху. Немного грустно — теперь не поиздеваешься, он на все согласен. Хотя, поиздеваться может и можно, это как посмотреть… Как подействовала анестезия, Даниил встал напротив. Щипцов не было, потому пришлось пользоваться руками. Отогнул чужую губу, осмотрел рану. Едва ли достала до жировой прослойки, заживёт нормально. Может, и криво, но хотя бы останется кожа — это не раскаленными углями в лицо бросаться. — Всё? Шью? — Наощупь губа стала твёрже, лицевые мышцы сковало. Значит, шить может быть и можно, да вдруг опять Артемию взбредёт бояться медицинских процедур. — Ну шейте, доктор-врач, — пониженным голосом сказал Артемий, едва шевеля губами из-за анестезии, однако, язык у него работал отменно. Даниил невольно улыбнулся из-за того, какое количество разнообразных ноток он уловил в этом предложении. Но лёд тонкий, и он об этом помнил. Удивительно, что лёд вообще есть — кажется, любой намек хотя бы на дружбу он разбил кочергой… да сколько про это уже было сказано. Тем более, что первым всё разорвал Бурах со своим зверством в отношении ключицы Данковского. А тут и дружба, и работа, и жилье — менху что-то совсем заигрался в альтруиста. Протер марлей остатки крови. Капельки собрались на краях веретенообразной раны, широкая часть которой приходилась на губу. Тяжело, хотя и неглубоко, будет заметно потом, губа деформируется. Однако, опять-таки, по степени уродства до ожога было далековато. Многострадальное же у него лицо. Конец раны уходил в бороду, а кончик уже спустился на шею. Тонкий, на конце порезал лишь поверхностные слои — желтовато-белые жировые узлы были видны лишь на губе, тут Бураху повезло. Начал бы мародёр резать ниже, то прощай жизнь. Достал бы до артерии, таки. — Щетина мешает шить. Надо тебя побрить. — Бакалавр достал из сундучка с мыльными принадлежностями бритву-шаветку, и уже подошел к Гаруспику, но тот неловко отодвинулся. — Я сам тогда, может? — Я уж взялся, — сказал Данковский и отмахнулся. Бурах, однако, вскоре расковался и довольно развалился на стуле. — Лицо попроще, пожалуйста, я тебе не цирюльник. На последнее Артемий лишь усмехнулся и подставил тому скулу. Стоило, вообще-то, выбрить только зону пореза, но Даниил начал брить аж от виска. Может, машинально, а может, не особо. Он читал когда-то книгу, — тогда, в кладовке над прачечной, — и думал, что бульварный роман для замужних дам. Оказалось, что то́ было занимательной книжкой на тему смерти. Существо, вроде вампира, заманило к себе в дом юриста. Забавно, но дальше было больше. Размышления о вечной жизни, о борьбе со смертью, о том, какого́, все-таки, живется вечному существу, и все это заинтересовало Даниила. А затем была сцена, как вампир бреет главного героя. Медленно, наслаждаясь скрежетом туповатого лезвия по шее… Что-то в этом было такое, гомоэротичное. Шея — символ фаллический, по крайней мере, так увидел Даниил. Укус в шею — оно и понятно. А может, воображение разыгралось, но теперь, вспоминая тот момент из романа, хотелось даже сглотнуть от восторга. Да, точно, ничем иначе это не могло быть. Хорошо заточенная бритва скользила по чужой скуле. Старый клиновидный ожог прерывистой полосой на конце, как азбукой Морзе, спускался вниз. Кожа повреждена, волосы больше там не растут. Аккуратно обогнул лезвием ожог и добрил до подбородка, придерживая тот снизу. Якобы случайно большим пальцем прошелся по губе, краем глаза наблюдая за реакцией менху. Тот внимательно рассматривал танатолога, но не противился ничему. Наоборот, был податливее, чем обычно. Можно вспомнить, как он убирал лицо, пытался закрыться руками в прошлый раз, когда был разбит нос. Даниил убрал палец с губ и мельком заметил, как Артемий их облизнул — не то, чтобы заметно, но Даниил и это подметил. Наверное, это было случайным совпадением. Наверное. Спустился лезвием на шею. Тут Бурах уже прикрыл глаза, и Данковский почувствовал, как внутри закипает азарт. Такой, какого в полной мере не чувствовал со времен не закончившейся революций, такой, который едва почувствовал, когда издевался над ним во время починки носа. Слишком он уж был от него зависим, от азарта. Слишком нравилось совершать запретное, но так, чтобы можно было отступить всегда на шаг назад. Это я случайно провёл вам по губе, мастер-Бурах, не надо тут думать лишнее. Это я вам не просто так лезвием водил по шее и наблюдал, как вы жмуритесь. Это я всего лишь брил вас, чтоб зашить. Всякое оправдание найдётся, а пока можно ступать по тонкому льду и наблюдать, как в след от ботинок натекает вода. На лице от постоянного нахождения на улице у него была кожа грубая, шершавая. А вот на шее — необычно мягкая. Что ж, шею он открывал редко. Часто носил свитера, свой мясницко-военный бушлат и шарфы, будто бы боялся, что кто-то возьмет, да полоснёт ему по шее. А Даниилу открыл её так интимно… Что ж, это выше всяких похвал. Хотелось, как в книге, приникнуть к ней губами и прокусить, но это уже личные садистические наклонности Бакалавра, и вряд ли он позволит себе раскрыть загадку и действовать так уж напоказ. В целом, это сейчас было лишь фантазией, да и вряд ли он заиграется с ним настолько. На работе подобного нельзя допускать, а работа всегда дороже. Но наблюдать, как Гаруспик сглатывал, и как слюна в горле пробегала прямо под лезвием, — вот что доставляло то самое удовольствие аккуратного азарта. Хотелось задержаться на шее подольше, но это было бы слишком подозрительно и опрометчиво для скрытой игры. Потому перешел на другую щеку, напоследок огладив пальцами выбритые места, как бы проверяя, закончил или нет. Как бы. — За бритьё — тысяча сверху, — наконец, приступив к основному действию, сказал Данковский, довольно улыбаясь. Макнул в спирт иголку с ниткой, больше напоминающую леску, и наблюдал за тем, как Бурах меняет растерянное лицо на удивлённое. — Ого, — сказал и вдруг хитро улыбнулся. — Хорошо, заплачу двадцать. — Не возьму. У меня есть гордость. Цену я назначил так, чтоб ты не привыкал к хорошему. Бурах посмеялся и хотел уже было полезть в карман за смятой купюрой, но Данковский слишком бесцеремонно хлопнул его по руке, мол, потом. На это получил гримасу с поднятыми от удивления бровями и понял, что увлёкся и начал перебарщивать. Сбавил пыл и зашил с воздержанием от двусмысленных действий. Артемий после довольно оглядел себя в зеркало, погладил гладкий подбородок и кивнул сам себе. — Хорошо шьёшь. Кажется, я уже это говорил. — Наношу увечья я тоже хорошо, не расслабляйся. — На этот ответ Бурах подозрительно прищурил глаза и зыркнул через зеркало на Данила. А Даниил лишь покачал головой. — Шучу я. Надо мне больно тебя бить. Больше мне такого фарта не предоставится. Открытого огня, как я погляжу, ты теперь избегаешь, и без того тебе вечно прилетает. Да и стал ты, такой, более понятливый… — Может, и стал. У тебя же, в свою очередь, добавилось терпения и человечности. — Гаруспик покивал, расслабился, и вдруг полез куда-то в дальний угол ординаторской. — Я тут тебе присмотрел кое-что, погоди… Там стояла тумба, больше напоминающая небольшой кладовой шифоньер. Туда со своей педантичностью Даниил решил даже не соваться — один раз покопался в шуфлядках, ужаснулся и закрыл. Там лежало все, что было некуда пристроить. И лотки, доверху набитые строительными инструментами и хламом, и банки с краской, и пленка, которой обычно накрывают столы, и многое другое. Видимо, Бурах и Стах сами приводили новоиспеченный Госпиталь хоть в какой-то больничный вид. Гаруспик из хламовника достал нечто, небрежно свёрнутое, отряхнул и, развернув, показал Даниилу. Дубленка. Меховая изнутри, кожаная снаружи. Да, на коже были какие-то заломы, в некоторых местах она потрескалась, а меху требовалась хорошая стирка и отпаривание, но, в целом, выглядит добротно, даже богато. — Это отец мне выписал на поступление. Приехала из Столицы, по тем временам стоила дорого. — Бурах оглядел раритет и постарался пальцем отковырять какое-то пятно. — Я так и ни разу не надел. В плечах было туговато, а сейчас я и того больше. Смотрю, ты в плаще бегаешь до сих пор, снег уж лежит… — Ну… ничего так. Отдам Ларе, подлатает. — Она будет рада. Ругала меня, что и продать-то не могу, раз отцовский подарок, и никуда не пристрою. Ворчала на меня, будто денег работникам плачу мало, раз ты себе даже зимнюю одежду не можешь позволить. Переживает за тебя, какого бы ты о ней мнения ни был, — он как-то виновато запнулся, затем впопыхах положил дубленку на продавленный диван и куда-то поспешил. — Подежурь тут ночь, ладно? Мне по делам надо… И исчез. Медленнее, чем раньше, но можно было бы и попрощаться. Что-то подсказывало, что он опять надолго пропадёт. Теперь это начинало злить, хотя раньше Даниилу и дела особого не было, где он там бегает. Кроме случаев, когда требуется лишняя пара рук. Подошел к дубленке, развернул. Изнутри была нашивка: Будущему врачу. Не забывай. Папа. Он, неожиданно для самого себя, почувствовал что-то вроде тоски. Никогда прежде не задумывался, какие отношения были у Бураха старшего и младшего. Помнится, в письме Даниилу Исидор писал куда более насыщенно и витиевато, чем… чем здесь. Значит, так он с родными общался? Что это выражало? Любовь? Краткость — сестра таланта? Подпись, вроде как, не сухая на эмоции, но все равно оставляет странный осадок. Нашивка нормального размера, можно было бы вышить и что-то более чувственное, но не менее лаконичное. А так… Не забывай. Папа. Складывалось впечатление, что отношения у них были особенно сложные. Исидор мог с детства приобщить Артемия к Укладу, подготовить его к наследству, но вместо этого отправил учиться в Столицу — даже отрешенный от степняков Станислав не уехал из Города, кроме военных действий, был с Исидором до конца, а тут… Да и Бурах-младший тоже, судя по рассказам, уехал слишком легко, едва ли скидав вещи. И если послушать самого Артемия, тот упоминал из детства только что-то про Оюна, который был ему навроде крестного отца, пусть и отношения во время эпидемии у них были натянуты настолько, что вылились в смерть бывшего Старшины. Но если даже про него были рассказы, то про отца — ничего. Такое чувство, будто Исидор сам про него забыл и вспомнил лишь тогда, когда пришлось передавать наследство. А может, всё было вовсе не так. Даниил слабо понимал детстко-родительские отношения, у самого родители были отрешённые и видели в нем лишь инвестицию, но он не оправдал ничьих ожиданий и вместо получения докторской степени решил создать кощунственную еретическую лабораторию, после чего его выписали из наследства. Тут не ему судить, кто кого из Бурахов любит, кто кого забыл или вовсе никогда не забывал, но вида любви не показывал. Что бы там ни было, прощал Артемий всё слишком легко. Даже если были какие-то семейные конфликты, то об отце он отзывался только с предельным уважением и действительно его не забыл. После небольшой войны со Стахом — все еще друзья с ним не разлей вода. После случая, связанного с приказами Инквизиторши, домом Лары, небольшой потасовкой… впрочем, неважно. Даниила он тоже простил — да куда быстрее, чем простил его сам виновник инцидента. Может, сердца у него было действительно поболее, чем у Данковского.

***

…Эпидемия. Одиннадцатый день.

— Ногами, сука, перебирай! — Даниил заволок посыльного в стены Приюта, но тот, зацепившись за косяк двери, что-то сдавленно промычал с импровизированным кляпом во рту. — Я тебе руки переломаю, понял?! Иди, говорю! И наступил тому на запястье. Потом еще раз. И еще раз. Вскоре мычание стало громче, послышался хруст костей. После еще одного удара мычание превратилось в сдавленный вопль. Услышал быстрые шаги по лестнице, обернулся и, не думая, выстрелил. Пуля со свистом пролетела прямо над макушкой Равель. Вскрикнув, она зашла за лестничный пролет и заорала ему уже от туда: — Бакалавр! Что вы делаете?! — Лара, в ваших интересах забаррикадироваться на верхнем этаже и не мешать мне! — рявкнул Данковский и приволок посыльного к камину. — Высматривайте Вораха в окно, если увидите — сразу говорите мне! Вы же не хотите, чтоб я вышиб ему мозги?! — Да что вы… с ума сошли?! — Её голос дрожжал, но в нем не чувствовались слёзы. Лишь отчаяние и смирение. — Хорошо, я вас поняла. Тогда позвольте, я встану у входа и… — Наверх, кому сказал! Для подтверждения своих слов выстрелил еще раз, и на этот раз чуть было не попал ей в ухо. Впрочем, даже если бы и попал — не важно. Она обречена. Отсюда она не уедет, а при стоящем Многограннике вряд ли выживет что в степи, что в Городе. Дверь в ее спальню захлопнулась, и она притихла. Мешать уже вряд ли будет, но назрела другая проблема… — К твоему несчастью, у меня кончились патроны. Умереть быстро не получится, как жалко… — привязывая посыльного бинтами за ножки кресла, нервно говорил Бакалавр. — Ты же отдашь мне документ? А? По хорошему? Посыльный закивал, и Даниил довольно улыбнулся. Времени мало — Гаруспик вынюхает его, как ищейка со своими линиями, и план-перехват укатится к чертям. — И если я оставлю тебя в живых, — говорил Даниил, пока посыльный, еще молодой парень, его рассматривал глазами, полными ужаса, — ты ведь не скажешь мяснику, что документы забрал я? Увидел заминку в чужих глазах. Секундная заминка, нервно бегающие зрачки, учащённый пульс, а от того потоотделение — конечно, скорее всего, он просто его боится. Просто Данковский, кроме перерезанных сухожилий на ногах, ещё, вдобавок, сломал ему запястье. Просто Данковский чуть дважды не застрелил хозяйку Дома Живых, что подкармливала его во время эпидемии. Просто Данковский хочет сохранить Многогранник и тем самым обречь Город на гибель. Это всё, конечно, оправдывало волнение посыльного, но опаснее будет, если тот захочет солгать. Парнишка замотал головой в отрицании, но Даниил уже принял решение. — Жаль, но я тебе не верю. — Сомкнув руки на чужом горле, Даниил приблизился к нему. — Если загробная жизнь существует — упади на меня метеоритом, ладно? Дай хоть весточку, раз моей Танатики уже… Услышал, как по потолку что-то простучало — кто-то судорожно забегал по спальне на втором этаже. Пришёл, сукин сын, — пронеслось в голове. Попытался придушить посыльного, но как же тяжело было сжать горло так, чтоб он задохнулся — оказывается, душить людей невероятно трудно, уж тем более до смерти. Сил переломать позвонки в шее ему не хватит, а этот гад, как назло, набрал побольше воздуха в лёгкие… Тяжелые, грузные и быстрые шаги раздались на пороге. Даниил полез за пазуху посыльному, вытащил бумагу и уже хотел было кинуть в камин, как… — Стой! — Рявкнул Бурах, распахнув дверь с ноги, и замер в изумлении. — Да как ты!.. Данковский, я же верил тебе!.. — Бурах, — Даниил ответил ядовито, с нажимом и особой формой удовольствия, уже занеся бумагу над камином. Кажется, он наконец запомнил его фамилию. — Никому больше не доверяйте, ладно? Вам вредно… И вдруг, удар по лбу. Зря он не привязал посыльного за голову — тот с силой зарядил ей в склонившегося напротив Даниила, и листок с приказом вылетел из его руки. Поднявшись в воздух от сквозняка открытой двери, лист совершил пируэт под потолком, и Гаруспик его чуть было не словил, как Бакалавр, быстро оправившись от подлого удара, подскочил и зарядил ему по челюсти с приклада пустого револьвера. Мясник невольно сделал шаг назад и получил уже в нос. Высокий, широкий, сутулый и неповоротливый — значит, медлительный, в том у танатолога было преимущество. Даниил выбросил револьвер куда-то в угол Приюта и, схватив листок в воздухе, начал рвать его посередине, но вдруг его схватили позади, удушая сгибом локтя. Приказ вырвали из руки. И тут Даниил, подражая посыльному, затылком дал Артемию по челюсти. Данковский почувствовал, как мясницкая хватка от неожиданности разжалась, выскользнул по низу и хотел было вырвать приказ из чужой руки, как Гаруспик отпихнул того наотмашь и пошагал к входной двери. Даниил его опередил и загородил собой проход. — Лара в заложниках! — Запыхавшись, сказал он за секунду, прежде чем Бурах успел его оттащить за локоть от проема. — Наверху! Уйдешь с приказом — и я её решу! Иди, полюбуйся… Мясник завис. До того он еще как-то держал лицо, старался казаться замученно-равнодушным, но теперь… Глаза расширились, брови сошлись к переносице, рот раскрылся в оскале — самый настоящий зверь! Вот его истинное лицо! — Что?! Совсем будка съехала?! — Разъяренно рявкнул на танатолога, и тут его рука сжалась в кулак. — Может быть, Бурах! Как ты сказал — я же помешанный! — Даниил чувствовал, как сам разулыбался. Может, он тоже зверь. — Не волнуйся, я с ней был нежен, хотя и пришлось пострелять… Подбородок разразился болью — прежде, чем развернуться и побежать наверх, Гаруспик зарядил ему по челюсти. Пошатнувшись, но не теряя времени, Бакалавр проскочил через комнату, подбежал к нему со стороны спины, выхватил приказ и рванул было к камину, но его схватили за шкирку. Ворот рубашки натянулся, пуговицей болезненно врезавшись в яремную впадину. В целом, было ожидаемо — ему же человеческое чуждо, вряд ли бы он побежал спасать Лару, плюнув на Даниила. И Даниил перехватил чужую руку сзади, подсадил менху и перекинул того через себя на пол, чуть ли не лицом в камин. Наблюдал было, как разок так старший архитектор расправился с патрульным — удивительно, но удалось скопировать в точности. Боялся, что не хватит сил, но благо, разница в росте позволяла. Низкому сделать так проще, нежели высокому, всё компенсируется. Бурах успел схватить его за грудки, и, удерживая, пытался перехватить руку Данковского, что уже занесла приказ над открытым огнем. Наконец — он переполнен ненавистью! Его звериная рожа натянула на себя свое истинное выражение — оскал! Сейчас бы заряженный револьвер… Даже приказ уже как-то не особо волновал, Данковский был в кураже. Многогранник будет сохранен, так еще этот уродливый душой мясник, наконец, узнает свое место! Конечно, сейчас он сам на волосок от удара, возможно, смертельного от тяжелой руки. Не отпускает же, сволочь! Но так хорошо было мстить! Да, мстить очень даже приятно… — Могой, я прибью тебя, сожжёшь ты приказ или нет, — прорычал он и зашипел от боли. Раскаленная чугунная сетка камина впивалась ему в висок, но он терпел. — Ты мне осточертел… — Что, «Форельку» жалко? — Даниил не упустил момента поиздеваться. Приказ засунул себе за пазуху и увидел, как наполнились презрением и ненавистью глаза мясника. — Я выиграл, Бурах. Я выиграл! Научись смиряться, Лара же научилась… — Хорошо, я смирился, — Артемий внезапно согласился и его хватка расслабилась. Не позволяя ввести себя в заблуждение, Данковский поставил колено ему на грудь и прижал посильнее. Не сбежит — справа его зажал связанный посыльный на кресле, а слева камин, никакого пространства для маневра. Вот он, видимо и сдался, к триумфу Данковского, и добавил обреченно: — Ты победил, вот иди на все четыре стороны. Хоть приказ сожги, хоть меня пришиби, но Лару не трогай только, обезьяна ты с гранатой… — Я таких не трогаю, Бурах. Мне по душе блондинки, — прошипел в ответ и улыбнулся, ощущая, как руки вспотели от азарта. Может, он действительно сошел с ума, помешался, ну, а кто бы не помешался? Здесь, когда потерял всё, и не нашел ничего взамен? Он вдруг скривился, вспомнив, какое откровение готовил ему напоследок: — Бурах… а отец бы тобой гордился? — Чего? — Мяснику понадобилось несколько секунд, чтобы обработать слова танатолога. — Давай, заканчивай. Не надоело тебе?.. — Гордился бы он тобой? А может, ты просто не хочешь признавать, что он был бы на моей стороне?.. Надо ему было — какой-то Город, какие-то люди… Чудо на той стороне реки было ему тоже дороже. Иначе он бы убил вашу проклятую Бодхо, Удурга, или что ты там искал еще тогда. Убил бы в первую же вспышку. — Он готовил эти слова достаточно долго. Упиваясь блаженством, сказал следующее, наклонившись так, чтоб видеть каждое микродвижение чужого лица. — А насчет тебя… Знал заранее, что ты, двуличная паскуда, захочешь выйти ангелом и спасти всех-всех — прокаженных, юродивых, помешанных, — хотя сам брезгуешь каждым человеком, и любви в тебе ни капли. Вот и отправил тебя отсюда. Знал, что ты белая ворона в его семье… а может, ты и не сын ему вовсе? На степняка ты не похож — мамаша тебя нагуляла, что ли?.. Так и знал, что Гаруспик не смирился. Только его отпусти, он бы голыми руками его разорвал. Сейчас же он зачем-то схватил его за горло и с особым рвением сжимал. Сжимал так, наверное, со слов «двуличная паскуда», но Даниил в экстазе даже поначалу не заметил. Его интересовало только лицо — голодное до крови, исступленное гневом и обречённостью. Он же понимает, что Бакалавр прав, иначе бы его так не задело. До того в открытую свои животные инстинкты он не показывал, даже для врага хотел быть ангелом. А тут, аж за горло… Горло, наверное, самое слабое место человека — в этом Даниил был уверен. Он не смог задушить посыльного, а вот мясник ему одной рукой свернет шею, прямо как домашней курице. Пока не свернул, Данковский даже мог сделать сдавленный вдох и продолжить говорить. Видимо, предупреждает. Что ж, если ему так захотелось крови… Изображал сопротивление — то хватал его за руку, то пытался вырваться телом, а сам рукой нашаривал у камина. Пока привязывал посыльного, запомнил некоторую неприметную вещь… К слову, посыльный, тем временем, пытался намычать Бураху истинные намерения Данковского. Но это же сам Артемий! Сын Исидора! Ему и дела не было до него — куда там, он же занимается своей любимой вещью, проливает кровь!.. Нащупал. Раскаленная кочерга, благо ручка лежала просто на паркете, но вот передняя крючковидная часть была прямо в сердце пылающих дров в камине. Схватил, хотел было просто напугать, но из-за того, что хватка менху резко усилилась, решил-таки наотмашь ударить того кочергой. Куда-нибудь по рукам, чтобы обожгло, но вышло совсем иначе — по лицу, прямо проходя через глаз. Случайно прижал ее плашмя, раскалённой частью, вдобавок наваливаясь на рукоять всем телом. Она начала прогорать от долгого нахождения в углях, и сталь, соприкоснувшись с кожей, даже подплавилась. Животный, натурально медвежий вопль раздался вибрацией по стенам Дома Живых. Ее конец был красно-алым, будто она побывала в кузнице — все-таки, горны для выплавки были теми же каминами. Кровавого цвета раскалённая сталь тут же пошла дымом от лица, что исказилось в гримасе боли. Кожа начала плавиться и съеживаться, запахло опаленными свиными ушами. Он попал прямо через глаз. Менху даже сковало от боли, и вместо того, чтобы попытаться оттолкнуть Даниила, тот лишь лежал и вопил. А Данковский застыл — то ли от ужаса, то ли… Нет, приятно ему не было точно. Всё-таки, зверем был Гаруспик, Даниилу слишком быстро стало страшно от собственных действий. И где-то уже вне шокированного сознания, впервые проплыла ковыряющая нутро мысль — жалко его… Наконец, спустя пару секунд осознал, что происходит, и отдёрнул руку. Выбросил кочергу, что стала орудием пытки, в дальний угол. Отполз от вопившего менху, машинально потрогал рукой приказ за пазухой. Посыльный, что был всё ещё привязан к креслу, в ужасе застыл, глядя то на корчившегося от боли мясника, то на танатолога, впавшего в ступор. — Данковский! — Бурах только и мог выкрикивать ругательства, хватаясь за лицо и тут же отдергивая руки от боли. Затем, совладав с ней, повернулся и уставился на того в гневе. — Уходи! Живо! Даниил сглотнул, глядя на его лицо. Кожа кусками свисла, по крайней мере, с трети лица. Ее края обуглились, как и жировые узлы под ней на оголённой части, просвечивая мясо, капилляры торчали проводками по краям, съежившись от температуры на концах. На глазницу пришлось тоже, но там он уже не рассматривал — глаз то ли вытек, то ли менху просто успел его закрыть, и мышцы век сковало судорогой в закрытом состоянии. Лицо было натурально разможено, и на это хватило лишь пару секунд… — Ты оглох, что ли?! — Рявкнул Гаруспик, угрожая, но всё ещё не мог подняться. Он едва ли мог привстать на руках, тремор сводил всё его тело с ног до головы. — Чеши отсюда! Встану — порву!.. Даниил, постепенно приходя в себя, начал уже медленно вставать на ноги, как услышал свист прямо у своего виска. Пуля, выпущенная позади, будто бы с лестницы, пролетела мимо него и попала в ножку кресла, на котором был привязан посыльный. Тот вздрогнул, поджимая окровавленные, связанные, безжизненные ступни ног. — Ты… Ты что наделал?! — Женский визг ударил по ушам, и мимо Данковского пробежала Равель с армейским карабином в руках. Она в два шага перелетела через гостиную, подбежала к Артемию и, присев рядом, сама в слезах осмотрела его лицо. С гримасой крайней ненависти обернулась к Даниилу. — Что… Что ты сделал?! Что ты наделал, Данковский?! Тёма, это он?! Это он тебя так?! Да я ему!.. Она поднялась на ноги, перезарядила карабин. Подошла вплотную к Даниилу. Выстрелила — не попала, пуля прошла по касательной от волос на макушке, ударилась в оббивку дивана. Выстрелила снова — и вновь промах, пуля улетела в окно. Дрожащими руками она перезарядила вновь… — Форель, успокойся! — Позади раздался голос Гаруспика, что до сих пор крючился на полу от боли. — Да я… Да я ему мозги вышибу! Сердце вырву, сукин сын! — И, видимо, осознав, что едва ли попадет в Данковского дрожащими руками, выругалась и дала ему по голове прикладом. От удара карабин выстрелил в потолок, пуля попала в люстру, и хрусталь посыпался сверху сверкающими осколками. — Получай, предатель! Получай, получай! Удары у нее были отчего-то невероятно сильными, физически прицельными, в отличие от огнестрельных. А Даниил почему-то и руки не выставил, и даже не пытался сбежать. Выглядело так, будто он смотрел на все со стороны. Как завороженный, глядел на хрустальные осколки стекла, что разлетелись по всей гостиной Дома Живых. Гаруспик шипел и пытался убрать их с лица, посыльный смог высвободить руку и помогал ему подниматься, хотя сам едва не терял сознание от потери крови. Лара была ужасной, чертовски пугающей — ее рот кривился в крике, из глаз брызгали слезы, сама бледная, как извёстка, дрожала, но все равно наносила удар за ударом скованному Данковскому. Едва ли чувствовал боль от приклада, ступор почему-то не сходил. Но, вскоре совладав с собой, как Форель перестала плакать и бить его, а он встал, стряхнул осколки с плеч и вышел. Уже когда шел по каменной дорожке, уходящей в район Седла, вздрогнул. Она выбежала на крыльцо, кричала что-то нечленораздельное вслед и попыталась выстрелить ему в спину, но не попала. Пуля рассекла воздух, и с пальто высыпался оставшийся хрусталь. Вряд ли она не умела стрелять, наверное, действительно не хотела его убивать, пусть и ненависть горела в ней синим пламенем. Милосердная, добрая девушка. Может, тоже немного помешанная. Да все они помешанные… Он до сих пор не понимал — напугался ли он сам, остолбенев от шока, или же просто не ожидал такого от себя. Определённо не хотел довести до подобного, ведь план изначально казался идеальным — при том, кроме ситуации с посыльным, не насильственным. Он даже с запасом опередил Гаруспика, лишь бы не встречаться с ним лицом к лицу. А тут… Дошел до Площади мост, прошел через Створки к выходу реки Горхон. Зараза не доставала до туда своими вездесущими лапами, потому сел на скамейку около причала Одонхов и, глядя на Многогранник, достал из-за пазухи смятый приказ, развернул и начал читать его. Как закончил, понял, что в голове не отложилась ни одна буква. Прочитал еще раз — и снова так же. Начал складывать бумажного журавлика из листа, намереваясь отправить приказ в дальнее плавание по реке, но где-то на середине понял, что забыл, как дальше. В голове был лишь момент, как Бурах оставил такого же на Станции. Было странное, тревожное чувство от этих оригами с Многогранника. Он оставил его аккуратного, с любовью свернутого, из каких-то то ли чертежей, то ли записок, у Данковского же и вполовину хотя бы какой-то не получился. Развернул лист, попробовал сложить снова и снова не вспомнил. Руки дрожали, и было непонятно, отчего. Он же выиграл. Он же всех их выиграл. Тогда почему так нехорошо? Что, сердце проснулось? Вряд ли, его у него нет. Чувство справедливости? Даниил был вполне с ним справедлив. Тогда, что это? Может быть, совесть, только отчего болит — неясно. Всё ж сделано так, как было нужно, но, наверное, так считал только он сам. Вряд ли кроме пары людей еще кто-либо разделял его мнения. Вряд ли кто-то ещё выиграл.

***

…Год спустя. 1 ноября.

Всё-таки, Данковский понимал, что ситуация неумолимо тянет его к проигрышу — на душе кошки скребли с тех пор, как Гаруспик исчез. Всунул дубленку, замято попрощался и сбежал, растворившись в сумраке Госпиталя. С двадцать четвертого числа от него никаких вестей. Пробовал спрашивать у Стаха — тот лишь пожимал плечами и интересовался, а зачем танатологу так нужен менху, у них же сейчас все гладко на работе. Больных толком нет, Лара пашет за двоих, успевая помогать и Рубину, и Данковскому. Что же тогда последнему было нужно от вседержителя народа Города? Да так, ничего, просто интерес, — и чуть ли не насвистывая под нос, начинает судорожно заполнять медкарты. Ну, раз интерес, то и поинтересуйся, как придет, — вот и все, что можно было узнать от коллег. Все это было так странно и так пугающе. Только почему «пугающе», Даниил не знал. Наверное, просто ощущал неправильность происходящего, ко всему прочему. Он считал их дружбу с уклоном лишь просто забавой — так, развлечь себя вне работы, чтоб не погружаться в тупиковую саморефлексию, и это уж точно не должно было мешать его основной деятельности. Это, спрашивается, как понимать тогда? Ему, что, впервые чувства мешают логике? Да какие там чувства, спортивный интерес… Фигурное катание по весеннему хрупкому льду. Утро выдалось морозным, а Театр, как оказалось, ничем не отапливался. Под рассвет закутался в махровое одеяло, но всё равно знобило. Нужно будет высказать за такой температурный режим — как же больным раздеваться на осмотре? Воспаление лёгких получить вдобавок к остальным проблемам? Это надо пресечь… Да хотя бы жаровню какую поставить. Открытый огонь не безопасен, но и замерзнуть насмерть не хотелось. Сквозь сон почувствовал пристальный взгляд. Кажется, ему снился трибунал с Властями. В принципе, в таком случае объясняемо — и не такое почудится после сна. И только хотел провалиться обратно в сомнамбулический зал суда, как почувствовал легкое прикосновение к своим волосам. Едва ли весомое, чтобы разбудить, нежное, приятное. Так гладят того, кем очень дорожат, не пытаясь разбудить или привлечь к себе внимание, а потому что не погладить такого родного никак нельзя. Даниил никогда таких прикосновений не испытывал — да, его гладили по волосам и молодые девицы в кабаках, да даже юноши, и однокурсницы, и возрастные женщины, и бабушка, и даже мама. Мама, правда, гладила всего единожды, когда он болел корью. И то, все прикосновения были не теми. Особо он по этому поводу не переживал, но это странное и такое приятное наваждение заставило его даже приластиться к руке. Конечно, воображаемой. Ему это снится. Кошмарный трибунал сменился тем, что доставило такое наслаждение и чего у него никогда не было, да и вряд ли будет. Как только он шелохнулся, прикосновение исчезло. Даже расстроился, что наваждение было таким мимолетным. — Спишь? — Прозвучало над ухом. Даниил перевернулся и сквозь туман пробуждения разглядел знакомый силуэт. Сразу же сообразил, кто вернулся, но просыпаться не хотелось. Казалось необходимым чуть дольше побыть в неге, в которой ему причудилось, как его гладит Гаруспик. — Уже нет, — сказал Даниил и поплотнее закутался в одеяло. — С тебя отопление. — Не знаю, что с этим делать. Прошлая зима была тёплой, — ответил Артемий и присел к пустующему месту у ног. — Сильно мёрзнешь? — Где ты был? Мир вокруг уже стал четче, мозг практически проснулся, но всё ещё не хотелось подниматься и ощущать каждой клеточкой тела пронизывающий холод, потому смотрел на менху из-под одеяла. А тот как-то грустно улыбнулся. — Хоронил степных детей. В Термитнике прятали трупы, — сказал и затем мотнул головой. — Не хочу вспоминать. От Инквизитора были новости? — Не хочу вспоминать, — отмахнулся Бакалавр и перевёл взгляд на часы. — Господи, который час?! — Лежи, я сделал утренние дела. — Улыбнулся. Сегодня от него ощущалось нечто странное. — Лара зовет к себе. Пойдёшь? — Только тебя зовет? Или тебя со мной, всё-таки? — И тебя, и меня. Они со Стахом что-то празднуют. Гаруспик его вытащил из-под тяжелых госпитальных одеял. Даниил спутанными сонными пальцами начал застёгивать пуговицы на мятом жилете, и Артемий вдруг подошел, закончил оставшиеся две, напялил на него дубленку — криво, небрежно, торопясь, — и потянул его за собой. Пришли к Приюту только к обеду. Как зашли, по спине поползли мурашки — всё такое же, только люстра новая. Правда, теперь не хрустальная, а старая, металлическая. Даже пробитое пулей кресло всё там же, у камина. Злополучной кочерги не оказалось, и Артемий со смешком пояснил, что Лара скрутила её в узел и выбросила в выгребную яму. Даниил посмеялся над таким гротескным преувеличением, но серьёзный взгляд Бураха… Нет, не заставил его усомниться. Бьёт прикладом Лара, конечно, здорово, но чтобы сложить стальную кочергу?.. Хотя, может, она тогда все еще была на эмоциях. Данковский решил не уточнять и даже не поднял эту тему вновь, когда заметил опаленный угол ковра около входа. Она его, видимо, перестелила от камина, чтоб не напоминало о произошедшем. Здорово же это взяло ее за душу, даже Бурах по его словам и отношению остыл чрезвычайно быстро. Ожидая толпу беспризорников-воспитанников, Даниил удивился, когда заметил за накрытым столом лишь одиноко сидящую Клару. Она коротко сказала, что ребята пошли в импровизированную школу Люричевой — Спичка и Мишка в том числе, — и вдруг стала смотреть волком на менху. Гаруспик, не обращающий на нее внимания и довольный, как индюк, начал бахвалиться Бакалавру сыновьими достижениями — мол, тот и в Госпиталь раньше часто заходил, и помогал санитарам, и смотрел, как работает медицина. А Мишка вообще умница — рисует так, как Артемий в жизни не нарисует. Только обычно под ее рукой выходила то ли Шабнак с косичками, то ли полосатые, как тигр, собаки, но зато какие! Затем вдруг получил укол от Клары: — Ты, Бурах, лучше бы помолчал, — сказала та и скривилась. — Они на тебя обижены. — Не тыкай, — Артемий нахмурился. Наверное, даже он за год не успел привыкнуть к ней. Затем, однако, смягчился и погрустнел: — Могу предположить. Я редко их вижу последнее время. — Вряд ли, ой, вряд ли! Редко, да куда там! — Она брезгливо скривилась и торопливо доела горячее, поданное ей раньше времени. Что ж, Лара ее, наверное, любила. Она же любила и жалела только юродивых и героев, Клара сошла бы за обоих. — У тебя напрочь отсутствует человечие, Бурах. Когда ты видишь их редко, они сами ищут с тобой встречи. Сейчас ты их видишь примерно никак. Ищут они с тобой встречи, а? То-то же. Обиделись. Мне они так вообще обзывали тебя, аж уши дергала! Я им — вы что, это папа! У меня вот ни одного папы, а у вас целых… Пошутить мне хочется, да ты потом разозлишься. Ты бы побольше слушал других, мы не картонные, тащем-та! Вон, своего, этого, хотя бы периодически слушал. Он же умник! Может, и детей бы услышал когда-нибудь… Не успел Даниил доразмышлять о том, как же она хотела пошутить и кто такой «свой, этот», как та встала, схватила булку со стола и выбежала из дверей Приюта. Обернулся на Гаруспика — тот чернее ночи. Немудрено, когда-нибудь он должен был задуматься о том, что кроме ответственности за одичалый народ у него есть ответственность и за своих подопечных. А Клара в некоторых аспектах совершенно не изменилась — ну, как минимум в том, чтобы воровато убегать с едой. Немногим спустя пришли Лара со Стахом. В авоське звенели бутылки. Виделись с Кларой — Равель ворчала по поводу того, что та опять сбежала, совсем не посидев с остальными. Всё-таки, она уже почти взрослая, ее нужно было бы приобщить к старшему обществу. Но такому обстоятельству Гаруспик был только рад, пусть и не высказал. — В общем, — когда двое присели за стол, начал Рубин. — Мы с Ларой вчера расписались. Хотели позвать некоторых в Управу посмотреть, да заняты все. Вон, Гаруспик только сегодня явился. — Уже женаты, то есть? — Бурах раскрыл глаза, удивившись не на шутку. — Вроде того. Но документ выдадут только к концу месяца. Сегодня хотели в компании посидеть, но сейчас, видишь, все по уши в заботах, — грустно протянула Лара, недовольно поглядев на полупустую тарелку Клары. — Гриф опять гнездуется у Коменданта за нарушение порядка. Еще семь суток сидеть. А вы, врачи, будто только работой живете, про всех забыли… И кинула внимательный взгляд на Гаруспика. Видимо, она тоже была не особо довольна ситуацией с его детьми. А Бурах стал совсем плохой — только обрадовался помолвке друзей, как поник и уткнулся взглядом в тарелку с горячим. Стало совсем тоскливо, и Даниил почувствовал себя вовсе лишним. Почему, непонятно, приняли ведь его радушно. — Да ладно тебе, Медведь, это она ворчит. Я завтра твоих лопоухих приведу в Госпиталь, поотцовствуешь, — сказал Стах и примирительно улыбнулся. — Вот что — тебе нужно больше отдыхать. И от своих соплеменников тоже, а то разрываешься постоянно. Даниил, где он пропадает, пока вы на выходном? — В степи обычно, где ж еще. — Пожал плечами танатолог, ковыряясь вилкой в мясе. — Потом отсыпается. Потом в степь, или в Термитник, или в Бойни, или… как её там? — Машина, — подсказал Бурах, однако, не подбодрившийся от обещания Рубина. — Да, она. А мне казалось, что это я перерабатываю. — Улыбнулся Данковский. — Ты тоже, давай, не надо… — Стах протер глаза и вилкой схватил колбасную нарезку со стола, чем вызвал недобрый взгляд супруги и укор шепотом о том, что сначала бы горячее. — Вам обоим, я считаю, тоже надо выйти уже из холостяков. Вот ты, Данковский, произвёл впечатление на нашу светоча-математицу в последнюю вспышку… — Желаешь всем своего счастья? — усмехнулся Данковский, наблюдая, как Лара с нервными шепотками отодвигает от жениха все, кроме тарелки с рагу. — Я женат на работе, Станислав. Мне большего не надо. А в Юлии я вижу лишь боевого товарища… Лара закатила глаза. Видимо, достаточно уже с Юлией обсудила эту тему и сама сватала ей Данковского. Интересно, а Люричеву обижает такое отношение, или, напротив, совершенно устраивает? Прогрессивная, как никак. Кажется, на ее столе Данковский видел журналы о женской эмансипации. Тем не менее, раз она всё ещё не высказала желание с ним увидеться, значит, не такое уж и большое впечатление он на нее произвёл. Что ж, это к лучшему. А Ларе, отчего-то, отчаянно хотелось навязать Даниилу свое мнение: — Работа тебя не приласкает, не утешит, не накроет одеялом, не подаст кофе по утру и не будет стоять над тобой, пока отлёживаешься с температурой. Ты как сказал Тёме, еще во время Вспышки? С собой в гроб не утащишь, да и хоронить тебя будет не работа… — Назидательно сказала она, но Данковский отпарировал: — Спасибо, но я уже взрослый мальчик, мне мама не нужна. Если только для того нужно выйти из холостяков, то я сам себя приласкаю, утешу, и так далее. И после смерти меня будет волновать совсем другое. А за вас я рад. — А ты, Тёма? — хозяйка приюта, видимо, поняла, что танатолога не переспорить, потому обратилась к другу детства. — Дети есть, жены не надо? Хоть «басаган», хоть какую-то уже. У детей хотя бы будет мать… — Форель, давай без этого. — Гаруспик отмахнулся. — Как сложится, так сложится. Да и кому я нужен, такой занятой? — Ну Даниилу, видимо. Вон, спрашивал про тебя… — начал Стах, но покорно замолчал после пинка от жены под столом. В его День Рождения было повеселее. Так вот чего Стах боялся — именно так выглядят их кислые собрания. Много упреков, оправданий, ни желания общаться, ни аппетита нет, хотелось только поскорее сбежать. Еще и Рубин со своими шутками… Гаруспик вот и ухом не повел, а Бакалавру стало тошно. Действительно, нужно не забывать о своей главной супруге — о работе. Будь то Танатика, несостоявшаяся революция или работа в Госпитале… Но как Стах открыл бутылку вина, стало веселее. Откопал же его где-то, однако. Пробка вылетела со свистом прямо тому в лоб, и под подколки Бураха он сел, обиженно потирая лицо. Полусухое разлилось по бокалам, все пошло проще, хоть и не настолько абсурдно-весело, как в прошлый раз. Следующим пошел твирин, а до того Даниил рассказал небольшую занимательную историю про винодельный промысел в Стране. Стах от скуки ковырялся вилкой в салате, Равель тоже слушала вполуха, а вот Гаруспик был внимательным, хотя к алкоголю едва ли притронулся. Как взялись за твирин, Данковский встал и с важным видом начал объяснять, как открывать подобного рода бутылки. Мастер-класс когда-то ему показал А. на одной из первых совместных конференций, и сейчас он был готов передать свои знания… пока не понял, что вкрутить штопор-то вкрутил, а пробку вытащить не смог. — Что-ж такое… — Кряхтя, но стараясь соответствовать эстетике сомелье, Данковский все пытался выдернуть штопор. — Помочь? — сказал Бурах, улыбнувшись. — Не стоит, — Даниил для уверенности подвинул бутылку ближе, локтем чуть было не задев макушку Артемия. — Андрей на совесть, однако, закрывает… Помучавшись так пару минут, повержено вручил твирин Бураху. Тот достал из нагрудного кармана ножик-финку, поддел сбоку и, подвытащив, помогая большим пальцем, выдернул пробку с хлопком. Пар пошел от горлышка, и Лара довольно улыбнулась. Только вот штопор остался в пробке, и даже Гаруспик со своей титанической силой не смог его выдернуть. — Трофей, — довольно сказал тот, передав ее Даниилу. — На память. — Отлично. На память о моем позоре? — Данковский улыбнулся и покрутил в руках «трофей». Машинально убрал в карман, хотя не особо хотелось хранить хлам разного рода. — О моей победе, — сказал Бурах и подмигнул. Закатил глаза, чем вызвал смешок менху и сочувственное похлопывание по плечу. Может, ему проиграл и во многом, но точно не в одном — в вопросе их «уклона» в дружбе. Если не играть, то не проиграешь. Играть он больше не хотел, слишком уж неприятно ловить чужие шутки, ждать у моря погоды насчет его побегов и терять контроль. А вот Бурах что-то больно расхрабрился — прикосновения от него стали чувствоваться чаще, и Данковский уже не был уверен, что то поглаживание с утра ему померещилось. Вечер прошел в остальном гладко. Бурах раскрылся, подзабыл о своей вине. Вечером включили граммофон и пластинку, что уже зажевывала песню, и Лара со Стахом станцевали что-то вроде вальса. Только вот Рубин отдавил ей ноги, а Лара двигалась уж больно топорно. Ну, в целом, было мило. Вернулась Клара, увидела эту картину, закатила глаза и села за стол молча доедать то, что оставила еще днём. Коротко пожаловалась Ларе на то, что с ней не хотят играть, потому что она дылда, что ее прогнали патрульные с забора и что ей уже совсем не нужна ни мама, ни папа. Лара сказала что-то напутствующее, но Даниил уже не слушал — Гаруспик рассказывал ему глупый анекдот про мальчика и какие-то парты. Спустя добрые полчаса Данковский фыркнул о том, что подобные глупости только утомляют. — Не знаю. Стах вон ржет, — сказал и лукаво глянул на друга детства. Следующее сказал уже тише. — Ты стал какой-то колючий. — Выгорание, — отмахнулся Даниил и поболтал твирином в стакане. — Я сегодня пойду в Омут, наверное. Там плесень, надо навести порядок… — Понял. Сразу после Лары пойдем? На настолько наглое навязывание себя Даниил отчего-то не смог отказать. Не то, что отказать — сказать, что он вовсе не то имел ввиду, и что хотел пойти один. Просто кивнул головой и угрюмо глотнул твирина. И лишь под самый конец общее веселье затронуло и Даниила. Он с превеликим удовольствием расспрашивал Клару о ее «чудесах», о том, правда ли она умеет лечить руками и читать мысли. Чтоб доказать, что её дар никуда не пропал, она вдруг выдала, что сейчас Стах битый час держится, чтоб их не выгнать и не уединиться со своей жёнушкой. Благо, Лары рядом не было, отошла — иначе досталось бы обоим. Даниил попросил угадать своё, и та, пристально поглядев на него… Да её аж передернуло! — Фу, Данковский! Сколько можно умничать! — Она угрюмо посмотрела на него, обидевшись. — Какая-какая квантовая ферментация? — Флуктуация, принцип по Гейзенбергу, — поправил ее Данковский, чем вызвал закатывание глаз у присутствующих. — Ходила бы в школу… — У нас в школе дай бог дважды два четыре, ты загнул, — перебил того Артемий и как-то больно выразительно посмотрел на Клару. — Ну, а я? Хотела отпереться, что уже устала, и это её, вообще-то, выматывает, но Бурах взял ее на слабо. «Вот уж вымахал, — проносилось в голове. — Взрослый лоб и меряется с девчонкой.» Будто бы решив его проучить, Клара действительно так же пристально и нахмурено посмотрела на него, посидела для загадочности, а потом, набрав конфет в карманы, направилась к выходу. — Думаю, Бурах, ты не хочешь, чтоб я это говорила. Сберегу тебя. — Почти вышла за двери, но: — Что, не можешь? Вот и все твои чудеса. — Тём, ну что ты! Она маленькая, обидишь! — Лара пихнула его под столом, но Артемий был не Стах и не отреагировал. Клара обернулась. Сначала долго смотрела на него, потом — на Данковского. Затем подошла к ним, наклонилась и сказала так, чтоб слышали только они: — Ты мило спишь, Бакалавр Данковский, — улыбнулась под вскинувшиеся брови Даниила и ступор Артемия. — Волосы у тебя такие мягкие…

***

…Год спустя. 2 ноября.

Ушли от Лары только после полуночи. От чрезвычайно неловкого момента, вызванного Кларой, Даниилу захотелось забыться, и твирин полился внутрь. Гаруспик сначала пытался объясниться, но после того, как Бакалавр его проигнорировал, а затем свел все в шутку о том, что у девчонки просто пубертатный период и шибко неуместные фантазии, менху как-то притих. — Сч-частливо, молодёжны! — пьяно попрощался Даниил с таким же опьянелым и веселым Стахом под уставший взгляд Лары. — А ты, Артем-мий, должен помочь мне, кх-кхе, с уборкой… — Пойдем, — Гаруспик, снисходительно глядя на него, едва стоящего на ногах, сказал и потянул за собой. На улице гололедица, и он едва перебирал ногами, хватаясь то за ближайший забор, то за скамейку, то за куртку Бураха. Язык развязался, и он рассказывал вообще все, что приходило в голову. О том, как он вывел теорию бессмертия еще пять лет назад и тут же отчислился с магистратуры. О том, как глупо познакомился с А. и тут же чуть ли не впервые подрался с ним из-за того, что новоиспечённый знакомый пытался ему навязать теорию морфогенетических полей, хотя Даниилу претило все псевдонаучное. Ну и какая разница, что он сам был танатологом, что доказывал возможность воскрешения, — он же не алхимик какой с серебром и заряженной водой, в самом деле! О том, как в детстве получал порку каждый раз, когда вздумывал прогуливать уроки фортепиано, на которые мать выкраивала последние деньги. — Ты, что ли, и играть умеешь? — улыбнулся Бурах и поймал Бакалавра за плечо, уберегая от очередного падения. — А т-то, Бурах, смотри. — Стянув перчатки, выставил вперед руки, перекрывая свет от фонаря. — Пальцы пианиста, о! Да это… Не люблю я играть. Били по рукам за ошибки. Ну их, нах-хуй, stulti sunt… M-mentesque eorum stul-ltitia abundant… — Что, били по этим самым пальцам? — Ага, виш-шь… — И показал тыльную сторону ладони, где проходил едва заметный шрам. — Эт-то указкой… Я Листа вообще не переношу, знаешь? Там и регистры мерзкие, виолончелевские… Improbum est. Martellato вместе с октавным нисходящим пассажем, ну его… И ручища у него, наверное, с две моих была… Прыжки на октавы нипочем, а все равно, что ни писал, то дрянь… — А мне нравится, хоть я и не смыслю ничего. Красиво звучит, — сказал Гаруспик, когда они прошли мимо «Сгустка». — А? Красиво? Ты мне, это, мозги не пудри, — проворчал Даниил и, таки поскользнувшись, проехался ладонью по шершавому льду. — Видишь, Бурах, что с людьми делает все это? Принуждение, vis — худшее, что со мной случалось. Я ж вообще… За вожжи меня не потянешь… Вот если б они меня не били за Листа, я бы тебе это сейчас не рассказал, и не свалился бы… — Забавный ты. Поднимайся давай, интеллигент. Недолго осталось. — Немного, хотел сказать? Бурах, ничего не ответив, как-то совсем без субординации поднял Данковского за подмышки, поставил и повёл уже под локоть. Даниил сначала упирался, но стоило Артемию спросить, почему же у них не было денег на музыкальную школу, как он тут же забыл о своих недовольствах и с особой злобой начал рассказывать ему, спокойно держась под руку. Тот слушал, кивал, периодически зевая. У отца и матери был фиктивный брак, и глава семейства постоянно проигрывал и без того скромного состояние в казино. Мать, едва сводя концы с концами и до последнего поддерживая аристократический образ, отрывалась на Данииле. А тот… — Ты не подумай, я был ужасным сыном. Я ей много попортил, отцу тоже. — И слишком довольно улыбнулся. — Я был изгоем везде. И дома, и вне. Карамелек не было, Бурах. — Вот как? Что ж, беру свои слова назад о твоей избалованности. Уже стояли перед Омутом. Ключ от калитки Даниил благополучно не взял, ведь не планировал изначально туда идти — так и пылится себе в кармане кожаного пальто с первого дня приезда. Делать было нечего, решили перелезть. Сначала полез Бурах, вполне ловко приземлившись на ноги, затем собирался Данковский. Огляделся по сторонам, проверил, не смотрят ли любопытные глаза, схватился за оголовье забора, забрался наверх и… Сел. Расстояние до земли казалось заоблачным. — И? — Бурах стоял внизу, смотрел уставши. — Не могу, — сказал Данковский и сглотнул, чувствуя, как подступает тошнота. — В смысле? Как ты по Многограннику прыгал… — недовольно проворчал Артемий, но потом, сдавшись, протянул ему руки. — Давай уже, не видит никто. — Руки, non patiar. Бакалавр, однако, вспомнил, что сам себе наобещал, когда выпил, и спрыгнул, но не в руки Гаруспика, а в кусты. Выругавшись, тот кое-как выполз из них, цепляясь волосами и воротом дубленки за ветки. Бурах закатил глаза, отряхнул того и пихнул в сторону Омута. Дверь, очевидно, была закрыта. Пришлось лезть через разбитое окно первого этажа — помнится, Даниил выбил его еще на двенадцатый день. Он сам пролез с неожиданной легкостью, а вот Бурах то ли порезался, то ли зацепился об осколки. Уже внутри Данковский хотел настоятельно его обработать, как он отмахнулся, снял с чужих плеч дубленку и со своих куртку, и подтолкнул его в сторону второго этажа. — Да всё равно, заживёт. Иди давай, спи. Я пока твою плесень отмою… — Хозяйничать в чужом доме? Артемий!.. — И что ты мне прикажешь делать? Ты, вроде, за этим меня позвал. И с непонятной эмоцией пристально посмотрел, как смотрела Клара, когда читала мысли. Ну ведь, он же не мог читать мысли, так? Он слишком, такой… Шершавый? Вроде, так оно в этом городе называлось. Опьянение сошло ближе к Омуту, но от перепада температур, хотя в обсерватории было не многим теплее больницы, оно вернулось. Уже не такое, как было, но ощутимо ударило в голову. Даниил постарался выдавить из себя самый снисходительный взгляд, на который был способен, и понял, что не сможет больше терпеть его норов. — Я тебя не звал, Бурах. Сам вызвался. — Так я думал… — Что? — И, посмеиваясь, нащупал на тумбочке керосиновую лампу, прибавил свет. — Клара уж сказала, что ты там думал. Неловко вышло, да? Что же, отпираться теперь будешь? — Да нет, — Гаруспик слишком легко согласился. — Не хочешь, чтоб я помогал, так что? Выпроводишь? — Кого там, помогать, я отвязаться хотел… — От меня? — От кого ж ещё? Артемий отвел взгляд. Было жалко его — очень жалко! Яргачин оперся на плесневелую каменную стену, сложил руки на груди и так грустно, так грустно опустил глаза и отвернулся! Что ж такое делается! Как перестать уже заниматься ересью, вернуться к работе, вернуть себе себя и не жалеть того, кого еще недавно ненавидел и проклинал за все причиненные беды?! Менху вдруг покивал, что-то надумав себе, и пошёл к выходу. Подёргал ручку, но вспомнил, откуда залез, и пошёл к окну. Даниил схватил его за куртку и как-то слишком легко развернул к себе — то ли не ощущалась тяжесть его тела, то ли танатолог стал сильнее пьяным. — Да не это я имел ввиду! Ну, просто… — Гаруспик выпутался из чужой хватки и прошёл к подоконнику. Бакалавр оббежал его и преградил выход. Что-то это напоминало… — Бурах, да мне просто неудобно уже с тобой ходить! Такое чувство, будто я прилип к тебе!.. — Или я к тебе? — Он иронично поднял брови. — Давай, Ойнон, ты, может, прав. Заигрались. — Ещё нет, — сказал, но осознал свои слова с запозданием, а Бурах вот будто бы понял сразу и даже рот приоткрыл в немом удивлении. — То есть, может, это и не плохо!.. Ei mihi, ты меня понял. У нас выходные совпадают, я считай, один в этом городе, а ты у нас добрый ангел-Старшина, помогаешь, ну… — Может, и так, только все считают иначе. Косо смотрят. — Однако, он оставил попытки уйти. — Хорошо. Что ты предлагаешь? Даниил понял, что если всё не прекратится в считанные минуты, то его либо вырвет с непривычки пить, либо он уснет прямо здесь — впервые так напился со студенческих лет. Ногой подкатил себе стул, но от окна не отошел. Отчего-то было страшно, что Артемий исчезнет так же, как привык. — Останься. Завтра поставь мне смены со Стахом. — Почему-то это было больно говорить. — Иногда я жалею, что вернулся, но ты мне доказал, что все могло быть иначе. Жалко. Спасибо. Гаруспик отчего-то опешил, будто совсем не ожидал этих слов — ни тех, ни других. Он присел на корточки перед Даниилом, улыбнулся, но глаза не выражали и тени улыбки, скорее, только грусть. Но сейчас в сумерках и опьянении вообще трудно что-либо разобрать. Даниил разглядел в углу залы пианино с вмятиной от его кулака на боку. Красивое, потрёпанное и пыльное, ещё Евы. Интересно, а она играла? Данковский ни разу не слышал, оно стояло, накрытое то ли брезентом, то ли выставочной тканью. Подошел, стянул холщовый кусок, открыл. Нажал клавишу. Настроено скверно, но сейчас было побоку. Подвинул стул, сел, начал играть. От омерзения и старого детского чувства обиды понял, что играет Листа. La Campanella, за которую и посадили на тыльную сторону ладони след от указки. То, как «Колокольчик» рассекал воздух, слышалось тогда громче текучих, мельтешащих и насмехающихся нот, вылетающих из-под пальцев. На левой руке хотя бы терпимо, на правую хоть колибри посади. Колокольчик… Слишком уж безобидное название для такого убогого произведения. От расстроенного инструмента этюд композитора-садиста становился всё более отвратительным. Едва ли слух узнавал привычные аккорды, нота «до» в нескольких соседних октавах звучала как удар по кастрюле, по правой руке клавиши сливались не в allegretto, а в бессмысленный набор звуков, будто кто-то проехался локтем по клавиатуре. Сам инструмент скрипел, умоляя остановиться, но Бураху, кажется, нравилось. Он встал сбоку, слушал, положив руку на плечо. Рука была теплой, грела сквозь ткань жилета. Под конец произведения Даниил почувствовал, как тот встал сзади и положил вторую руку на соседнее плечо. Стало тяжело играть, и Бакалавр тут же закончил. Помолчав так и постояв, тот протянул руки над плечами Данковского, завис ими над пианино и неумело, с перенапряженными пальцами начал играть мелодию… Собачий вальс, танатолог даже сразу не признал — настолько несуразно, медленно и в разнобой. Левая рука отстает от правой, большие пальцы зажаты, средние, наоборот, соскальзывают с клавиш, задевая соседние. Но что-то в этой игре так умилило Данковского, что от обиды ничего и не осталось. Вряд ли по этим рукам били указкой. — Тебе спасибо, Даниил. — По голосу было слышно, что он улыбался. — Ты же никуда не уедешь больше? Не видел смысла разговаривать дальше, хотелось отклониться назад, прислонившись к нему спиной, и так уснуть. Но он, всё же, ответил: — Не знаю. Наверное, не уеду. — Это хорошо, — ответил менху. — Ты тут природнился. Меня за пять лет забыли, а ты сросся за два месяца. С некоторыми из нас, по крайней мере, а с остальными у тебя впереди вся жизнь. Вон, к Люричевой ты так и не зашёл. А ведь Стах прав, ты её заинтересовал… — Не хочу с остальными. Мне и тебя хватает, и всего твоего, — он имел ввиду Стаха, Лару и Грифа, но прозвучало как-то слишком двусмысленно. А может, хотя он сам не был уверен, так и должно было звучать. Наклонил голову назад, упёрся затылком ему в грудь. Гаруспик тепло смотрел сверху вниз, тусклый свет керосина со стороны окна отливался на его радужке медным сиянием. А медное сияние на фоне поврежденного глаза и рваного ожога выглядело удручающе, пугающе, но завораживающе. Как тогда его заворожила боль менху… Когда он впервые почувствовал к нему что-то, кроме раздражения или ненависти. Сейчас не чувствует ничего из этого, совсем забыв про принципы, про договоры с самим собой, про самого себя и свою гордость. Хотелось так и смотреть друг на друга, прижавшись затылком к нервно дышащей груди, чувствовать, как пьяная лихорадка постепенно рассеивается, уступая место приятному чувству… кровности? Наверное, так. Гаруспик мягко положил руки ему на плечи, не отгоняя и не прогоняя. Едва перебирал пальцами, нажимал, как бы массируя перенапряженные точки трапеции. Даниил прикрыл глаза и почувствовал, как чужая рука отогнула край рубашки и жилета в районе ключицы. — Да, плохо зажило, — сказал он и тронул пальцами место старого рубца. — Ты вот меня недавно зашил, а кетгут уже рассосался. И не поймешь, что коцнули неделю назад. Руки у тебя волшебные. — Как у Инквизитора? — Улыбнувшись только уголками губ, Даниил подставлялся под прикосновения, но так, чтобы было не слишком заметно. Чтобы можно было списать на опьянение. — Нет, как у тебя. — Руки соскользнули с ключиц, вернувшись на плечи. — Всё хотел спросить, почему ты отдал мне приказ? Ты же так дрался за него… Напряжение почувствовалось в районе груди, и сон сняло. Даниил открыл глаза, и перед ними возникли Одиннадцатый день и первый час Двенадцатого. То, что он проматывал в голове раз за разом и никак не мог найти своим действиям рационального объяснения. — Я не смог сложить журавлика. — Что? — Говорю, как есть. Больше я сам про себя не знаю, — сказал и увидел на его лице нежную улыбку. — А ты вот смог сложить. Может, поэтому, хотя я сам до сих пор не знаю… А ты почему отдал мне приказ? Прогнал с ним, точнее. Я же там сидел и не мог с места сдвинуться. Забрать было легко. Почувствовал прикосновение к волосам — он коснулся их осторожно, как бы спрашивая разрешения. Даниил прикрыл глаза, и для Артемия это будто бы и стало приглашением. Он боязно и смущенно коснулся чужих волос у висков, протянул пальцами вокруг ушей, завел на затылок. Это и есть Линии? Отчего-то в той части тела, которой он касался, наступало невероятное облегчение. А голова у танатолога болела уже очень давно, и боль стала фоновой. — Тоже не совсем знаю, — Бурах сказал уже больше шепотом, ведя пальцами от лба до темени. — Вроде, был зол на тебя и подумал, да и пропади ты пропадом. Потом, пока Лара тебя била, видел, что ты не сопротивляешься. Меня это удивило. Мне показалось, что ты отчаялся. К тому же не хотел, наверное, бить меня кочергой. — Наверное, — повторил Даниил, после чего почувствовал, как ему, будто бы наказывая, легонько потянули за волосы у висков, но затем пригладили, успокаивая. — Не знаю, Бурах. Если разобрать все наши действия друг к другу, то можно предположить, что мы идиоты. — Можно, — подтвердил тот. — Пошли. Надо поспать. Они поднялись наверх. Одеяло без наволочки было скомкано и выброшено куда-то за кровать, разбросанные книги и битые бутылки пришлось перешагивать. Керосиновую лампу с собой не взяли, потому чуть было не встали несколько раз в осколки. Даниил провел по своим вискам, и почувствовал, как сухие хлопья чего-то липкого остались на пальцах. В темноте не рассмотреть, вдохнул запах — знакомый металлический. — У меня голова в засохшей крови. — Прости, это с руки у меня, — услышал, как Гаруспик обтер ее об одежду. — Нормально всё, там не глубоко. Уже не течёт. Чем глубже к дальней стене спальни обсерватории, тем меньше света доходило с первого этажа. Подошли к письменному столу, наощупь нашли стул. Бурах посадил Данковского, сам встал рядом. Пошарился по карманам, и затем Даниил ощутил прикосновение к своим губам. Он дал ему сигарету. Взяв ее ртом, Данковский подкурил от предложенной зажигалки. Огниво осветило чужую руку, на которой струйками засохла кровь. От огоньков двух сигарет можно было разглядеть лица. На своё в оконном отражении Даниил смотреть не хотел, было тошно. Артемия вот разглядывал, и уже не украдкой, а вполне открыто. Наверное, его не зря назвали Потрошителем. В темноте его лицо пугало, черты были слишком острыми и какими-то злыми, но Данковский был спокоен и находил в этом свое умиление. Если страшный зверь — твой зверь, то тебе нечего бояться. Если он, конечно, твой. — Завтра моя смена. У тебя, получается, выходной. Приведёшь Омут в порядок, проспишься. Приходи в понедельник, — сказал Гаруспик, наполовину докурив сигарету. — Еду вам со Стахом принесет Лара. — Ты не зайдешь? — Наверное, нет. Больше не зайду. Пойду, навещу детей. Они просили горку во дворе построить. Заберу их домой, — сказал и затушил сигарету. Теперь его лица не видно. — Постараюсь им теперь отдавать все свои выходные. Заходи, если что. — Но не слишком часто, — с грустной улыбкой сказал Даниил, стараясь найти взглядом его лицо в темноте. — Дети меня не любят, Бурах. Увидимся, значит, не скоро. Затушил свою сигарету, и стало не видно даже кончика носа. Дошли до кровати, легли прямо в одежде спиной к спине. Заснул быстро, хотя чувствовалась недосказанность и будто бы какое-то недоделанное дело. Проснулся через час от того, что горло сушит, но осознал, что его приобняли со спины, перетерпел и закрыл глаза, стараясь насытиться этим на подольше. Никто не проиграл, никто не выиграл. Завтра игры закончатся.

***

…Эпидемия. Двенадцатый день.

Полночь. Снова ноги завели не туда — хотел в Управу, но что-то забыл около заводов. Тени сгущались над Городом, где-то даже фонари не работали. Большинство кварталов или заражены, или выжжены. Встав на рельсах, увидел вдалеке свет — кажется, в бочке около степи кто-то развел огонь. Чувствуя себя мотыльком, пошел на свет. Трава доставала по пояс, путалась в подоле плаща, а в плаще шуршал мятый приказ. Чуть ближе, чем на расстоянии двадцати метров, различил горбатую фигуру мясника. А тот его вряд ли смог его различить в ответ, тот даже не обернулся. Подойдя, увидел, как около бочки калачиком свернулось тело. Посыльный, ещё один. В бочку Бурах кидал мятые листы. Вероятно, уже заметил Даниила, но ничего не сказал, игнорируя. — Нашел приказ? — спросил Бакалавр, сглотнув комок в горле. Бурах на него обернулся. Половина лица наспех и небрежно была перемотана грязными бинтами. Ему, наверное, теперь больно хмуриться и вообще хотя бы как-то показывать эмоции. Наверняка, злился, но по голосу было непонятно. — Куда там, — сказал он с оттенком обреченности. — Этого убили, приказ забрали. Ты сделал? Пришёл поиздеваться? — Нет, — ответил Даниил и встал рядом. — Что это? — Письма. — Бурах кинул оставшуюся стопку в огонь. — Сигарета есть? Выудил из портсигара мятую папиросу, ещё столичную. Дал Бураху, но тот пристально посмотрел на Данковского и передал обратно. Кажется, было понятно, в чём дело. Подкурил от огня и вернул ему — бинты у него на лице легко воспламенились бы. Сердце стучало. Было странное чувство внутри, как чесалось. С полсуток он ходит, как опьянелый и сам не свой. Тянет куда-то деть приказ, но не смять, не растоптать, не выбросить… а вернуть ему. Было странно. Такое чувство, что его подменили. — Наутро всё, считай, пропало, — скривившись, сказал яргачин. — А ты, что? Заблудился? — Не знаю. Вроде, шел в Управу. Хотел поговорить с Блоком, но почему-то зашел к тебе. — Бессмертный? — с нажимом рыкнул Гаруспик, и уже не играя в молчанку насчет инцидента, полностью обернулся телом. — Вот что, Данковский. Ты глубоко несчастный человек. Потерянный, несчастный человек. Самим собой ты себя чувствуешь только тогда, когда идёшь по головам к победе. Не играть в эти чёртовы игры ты не можешь, тебе нужна вечная конкуренция, дело, идея, иначе ты видишь себя пустым. Чем плоха спокойная жизнь, а? Чем она хуже идеи? — Ничем, но вряд ли, что она для меня… — А для меня? А для них? — Бурах резко вытянул руку, и Данковский отскочил, ожидая удара, но тот лишь показал в сторону Города. — Ты не родился здесь, не завел товарищей, у тебя не было здесь семьи. Ты решаешь чужую судьбу. Решил уже, видимо. — Да я не… — Что, сжёг приказ, или утопил-таки? Или, может, разорвал? — Гаруспик небрежно и грубо пихнул его в плечо, и Бакалавр отпрянул, как тряпичная кукла. По крайней мере, так ощущалось, но на деле тело едва двинулось. — Ты жестокий, двуличный, самодовольный и при том такой пустой человек. Мне противно от тебя. Захотел очистить свою совесть и потому пришел ко мне? Зачем? Извиниться? — Нет. Понимаешь, я хотел… — Ну и чеши отсюда, юрод, — ответил резко и грубо, повернулся к бочке. — Всем было бы легко, если б не ты. Паразит, как и Башня твоя… Бурах затянулся сигаретой, докурил, бросил ее в огонь. Было такое чувство, что ступор не прошёл с того момента, как Данковский приложил ему кочергой, и будто бы тот момент что-то в нем перевернул. — Я хотел… — Даниил сделал шаг, но запнулся. Хотелось поскорее исчезнуть. Не так, чтобы умереть, но чтобы вообще никогда не существовать. Он думал: наверное, так ощущается смерть, либо чувство вечного разложения. Но раньше он боялся именно этой вечности, а теперь… теперь все равно. Он потерял смысл, а есть ли смысл в Многограннике? Безусловно, это чудо, но какой толк? Какой толк от Города, какой толк от каждой жизни в нем? Даже если толк есть, он будто бы не приносит ничего существенного. Не сложив журавлика, Данковский будто бы воочию увидел свою пустую борьбу. Каков смысл бессмертного Симона Каина, если он, к тому же, смертен? Победить смерть? А зачем? Сохранить Многогранник? А зачем? В бумажном журавлике больше смысла, он… не сложился. Раньше Бакалавр был уверен, что умеет делать все, а если не умеет, то узнает, как, и сделает. А тут не смог. Он не сумел, и это больше растрогало, чем все события, взятые вместе, чем… — Данковский. — Оторвался от первого потока мыслей за долгое время и увидел, как Гаруспик смотрит на него то ли снисходительно, то ли даже по-доброму. Настроение у него по-странному пляшет. Наверное, это от переутомления. — Мне иногда кажется, что тобой играют разные люди. — А? — Как игрушкой, — сказал Бурах и подошел, вынул у него портсигар из кармана пальто, повертел папиросу над огнем, и когда та едва воспламенилась, подкурил. — Кукла, за которую вечно дерутся. Одна девочка хочет играть ей так, а другая эдак. И ты такой разный — то интеллигент, что аж тошно, то безумец, что страшно. А потом тебя берет в руки мальчик и играет тобой в войнушку. Красивая ты, значит, кукла, если за тебя дерутся девочки. А мальчик так не считает, у него просто поломались солдатики… Он затянулся, и вдруг поправил Даниилу — растрепанному, судя по собственной тени, исхудалому, вымотанному, — ворот на пальто, стряхнул пыль и копоть с плеч, оглядел. Стало не по себе от этой резкой перемены, но Бурах, вероятно, тоже был на грани отчаяния, только выражается у него это иначе, и явно не в ступоре. — Где ты настоящий? Как тобой играть? — Что? — Данковский похлопал глазами, и мир будто совсем стал картонный. До этого картонным казался он сам себе, а теперь и мир вокруг. — Хотя… знаю я как играть, — сказал Артемий и криво улыбнулся. Вот такой, мясницкой улыбкой, которая Даниила обычно пугала. — Дай-ка. Посмотри… Вытащил у того из-под пазухи мятый и рваный в одном месте приказ. Согнул, свернул, затем, заметив, что танатолог смотрит уж больно отупленным взглядом, развернул и начал показывать уже медленнее. Спустя минуты у него в руках появился бумажный журавлик. Не такой аккуратный, в сравнении с тем, который он нашел на Многограннике. Кривоватый, своеобразный, но у него он получился, а вот у Даниила… — Помнишь, я показал тебе на станции такого же? — Ожидал, что он заберёт приказ себе, но тот передал журавлика Даниилу. Грустновато хмыкнул и продолжил: — Да не помнишь ты ничего, танатолог. Тебя контузило, видимо. Ау? Да уж… Бедный, несчастный. Вон, бочка — хочешь, жги. Несчастный, какой несчастный же ты человек… Данковский подержал в руках журавлика и понял, какой он сам, все-таки, никудышный. Уж откуда пришла такая мысль, неясно. Надумано было много… а может, и правда контузило. Только его теперь тошнит от этого места, и если Многогранник будет уничтожен, то танатолог уедет и ляжет в дурной дом. Так хотя бы можно продолжить свое бессмысленное существование, ведь теперь умирать и того бессмысленнее. Развернул приказ и протянул его Бураху. Тот удивился одной бровью, но тут же его лицо сковал болезненный спазм. Нахмурился, схватился за обожжённую половину и, не глядя, забрал приказ. Пошел к Берлоге, напоследок обернулся и сказал: — Вот что, Даниил, — сказал, посмотрел, как стоит Бакалавр, опустив плечи, и продолжил: — Езжай-ка ты отсюда с первым локомотивом. Ты проиграл. Мы тебя убили. И ушел. Данковский стоял, смотрел как горит бочка, а рядом, уже окоченев, лежит посыльный. Не тот, другой, но они все на одно лицо. Наверное, Даниил точно такой же — сними все безделушки, отбери Танатику, Многогранник, любые имеющиеся смыслы, и будет простая тряпичная куколка. Но теперь стало полегче, появилась цель хотя бы на короткое время. Действительно, нужно уехать. Было тошно от самого себя, от того, насколько он не может отыскать внутри что-то, с чем, на чем и как он строил себя прежде. Казалось, все пустое. Все люди вокруг пустые, всё вокруг пустое и он сам тоже. Только Гаруспик сожрал из Степи всю душу, от того он и есть такой — наполненный, преданный убеждениям, и для этого ему смыслы не были нужны. Вряд ли он вообще задумывался о смыслах. Если все это было бы каретой, он был бы кучером, а Даниил хромой кобылой, которую отцепили где-то на середине и отпустили в поле умирать. При том кучером он был бы не то, чтобы увлеченным, скорее работа ради хлеба, а хлеб — для того, чтоб завтра снова пойти на работу. Просто так. Может, это даже ему не особо нравилось, но так же надо, так принято, так делал его отец, отец его отца, отец отца отца… И этого достаточно. Достаточно для того, чтоб он всю свою жизнь положил на эту карету; достаточно для того, чтоб он сам не заметил в один из дней, как пассажиры вместо кареты ездят на его горбу. Но его и это устроит. Как стало едва светлее, поплёлся по рельсам в сторону Станции, но сойдет он на нее позже. Прошел к Площади мост, посмотрел на Многогранник, зашел в обсерваторию. Увидел, как Айян диковато спала на кровати Евы, скинув простыни на пол и накрылась, кажется, сдернутой занавеской. И единственное окно без занавески выходило, как назло, на Многогранник. На секунду показалось, что на подушке раскинулись грязно-светлые волосы, оттенком напоминающие Степь, и Айян словно задышала как Ева — с сопением, морщась, когда снится нехорошее, поджимая ноги под грудь, как брошенная бродяжка. Когда Еве падало на лицо солнце, она часто отворачивалась лицом прямо в подушку, а затем чихала от выступивших «щекотных», как она говорила, перьев. Иногда подушка сползала ей под ноги во время сна и Даниил, обычно просыпаясь раньше нее, как подойдет глянуть в окно на Многогранник, так подоткнет ей одеяло или простынь. Никому бы не признался, что так делал, да и сам он не знал, отчего так заботился о ней, пока она не видит. Наверное, просто потому, что она была такая нежная. Вроде типичная девушка типажа Офелии, каких в Столице было только расталкивай — красивая, туповатая, но не в смысле интеллекта, просто гладкая местами до невозможности. При том нежная. Теперь ее нет, теперь не будет и Многогранника через пару часов. Зато будет Город и Айян. Айян не такая, слишком дикая, не вызывает к себе жалости и сострадания, спит без подушки, смотрит, как зверь, косясь, и прямо только тогда, когда стоишь спиной. Закрой глаза, и набросится, и сожрет изнутри, высосет всю кровь, как деревенский вампир, и отдаст ее на корм земле. Дикость, варварство, агония архаичной культуры. Земля взяла свое, в мире не осталось места человечьему. Будто бы очнулся ото сна. Сорвал занавеску с Айян, а та, тут же проснувшись, отскочила куда-то к стене и вжалась в угол. Врезал, кажется, по пианино. Оно грустно сбрынчало, и Даниил, преодолев в два шага залу обсерватории, схватил с комода пустые бутылки из-под твирина, да и расшиб их об стену. Благо, осколки прилетели лишь ему под ноги, не задев степнячку, иначе крови было бы много. Хотя, тогда он вдруг подумал, что у нее не кровь в венах, а молоко — жирное и желтоватое, почти молозиво. У Евы, наверное, и крови-то не было. Эфир какой-нибудь или мёрзлый сквозняк. Книги со стеллажа полетели на пол, одной из них зарядил в люстру, — как же он их, видимо, не любит теперь, — но та не осыпалась хрусталём, как у Лары, а лишь скрипнула и накренилась. Посрывал бра со стен, картины, даже сорвал фреску с розеттой, подаренную Петром Еве. Наконец, его последней жертвой стало окно. То самое окно — единственное без занавески, выходило на Многогранник. Разбил и только тогда встал, опираясь на подоконник. Смотрел на поблескивающую в утреннем свете Башню. Вдруг, услышал грохот со стороны Станции. Точно, Гаруспик уже донес приказ. Так и смотрел, пока Башня не пала. С каждым залпом пушек чувствовал, как в нем появляется новая пустота, что заполнялась ненавистью. Айян ушла тут же, как он кончил крушить, и вряд ли когда-нибудь еще раз увидит «хозяина». Как он не любил это прозвище. Бурах, может быть, и полюбил бы — за «хозяином» стоит не только власть, но и ответственность. А он, как собака за палкой, бегает за ней. Даниилу хотелось этой палкой вышибить ему мозги, но знал, что слаб натурой. Если даже кочергу тогда приложил, а не воткнул. Да, надо было воткнуть, прокрутить и… И все. С последним обломком гневный поток мыслей утих. Ветер дунул сквозняком, донося пыль с площади и заразный воздух. Ничего внутри больше нет. Остался Омут, оскверненный его руками и телом Айян в кровати Евы. Он был категорически не согласен, что он кукла, за которую дерутся девчонки. Это за Гаруспика подрались бы, он же главный. И спаситель, и каратель, и любит, и убивает. А кто Данковский? А никто уже. Может, и был кем-то, может, и играл им кто-то, да забыли в песочнице. Всё настолько плохо, что поймал себя на мысли, что теперь после сравнения с куклой терпеть не может метафоры. Ушел наверх, для верности разгромил и гостевую спальню. Помнится, как приходил, обтоптав вымощенные камнем улицы Города, и лицом падал в подушку, совершенно вымотавшись. Теперь, затянувшись сигаретой, прилег на кровать и посмотрел на потолок. Никогда не замечал на нём узоры, а теперь заметил. Наверное, это чтоб его «душа стремилась к звездам», как любила повторять хозяйка Омута. Ни души, ни звезд, ни ненависти, ни цели — теперь всё в порядке, даже дышать легче. Подумал о том, что хорошо было бы отупеть. Тупые люди всегда были счастливые. Может, приехать в Столицу и сделать лоботомию на потеху Городу? Кто-то да посмеется… Гаруспик бы не смеялся, а сопереживал. Не жалел, как Данковский, или как Лара, или как Ева, или как еще кто. Жалость у него вряд ли была, а вот огорчениями и сожалениями был набит до верху. Тут бы огорчался и сожалел еще пуще обычного. Он ведь создал ему благодетель, а немощный Даниил не смог даже закончить. Подставился под удар, отдал ему приказ, сделал бумажного журавлика — на блюдечке, прямо, подал ему и действие, и смысл, и все расшифровки, осталось только положить в рот, впитать в себя гиперидейность ситуации и, наконец, умереть счастливым. Но Даниил не то, что до рта не донёс, он забыл, что у него рот вообще есть. И вот, сопереживающий, такой добрый, сердечный Бурах сидел бы над разбитым корытом и повторял, какой Данковский, все же, несчастный человек, как они все его убили. Жалко ведь, красивая была куколка. Нехорошо вышло.

***

…Год спустя. 13 ноября.

— Я к вам с предложением, — ядовито сказал Карминский и вальяжно оперся локтем на косяк двери ординаторской, но Даниил, заполняющий медкарты, лишь отмахнулся. — Вы коммивояжер, в самом деле? Думаю, что нет. Дверь там. Вместо чего угодно, — да хотя бы очередной насмешки, — Инквизитор вдруг пододвинул стул и сел рядом с Данковским. Вообще, раньше там часто сидел Гаруспик. Ну, примерно до того момента, пока не решил поставить им смены со Стахом и пока снова не пропал. Чувства были прескверные с того вечера, и при этом они чрезвычайно мешали работе. — Понимаю, у меня тоже душа болит. — И Марк то ли издевательски, то ли безумно покивал ему. Хотелось не оставить на его лице живого места, он вообще был не вовремя. Да и ещё… чем это от него пахнет? Коньяк, что ли? — Судьба у меня тоже горькая, Даниил. Нас обоих предала любовь. Кое-кто сегодня меня так хорошо понял, что, надеюсь, поймёте и вы. Стерпелись же, может, и слюбитесь когда-нибудь… — Вездесущий вы. Так и знал, что по кустам вслед за мной прыгаете. — Никогда, — Карминский, убеждая, театрально покачал головой. — Все свои сведения я добываю, не нарушая детективный кодекс. Он же есть, я правильно понимаю? Только дедукция, индукция, или какие там высокопарные слова еще есть. Но знаю точно, что предчувствия, эмпирического и стратегического мышления, а так же простой смекалки мне не занимать. А еще я очень хорошо знаю людей, Даниил. Я знаю степень отчаяния человека, когда он, вроде бы, уже сломан, но еще не прыгает в петлю. Власти предпочитают таких чистить — обычно, это революционное настроение, — но я вот таких людей очень, очень люблю! Я люблю бунтарей, Даниил! Люблю тех, кто любит хватать ненавистных за горло, и, того их!.. Так вы их расстреляли, или придушили таки? Лучше бы, конечно, придушили — люблю, когда некие танатологи, голыми руками, прямо за шею, да еще и ветеранов… — Ну все, довольно! — рявкнул Бакалавр и, не выдержав, вскочил с места, прошагал к двери в ординаторской и распахнул ее. — Либо вон, либо ближе к делу! Ваш претензионный трёп я не намерен слушать! Пустолай, психопат, шавка милицейская! Тут, к неожиданному, Марк расплылся в улыбке. Будто все его действия были направлены именно на то, чтоб добиться от Даниила такой воспламеняющий ненависти ко всему. Надавил уже на все, что мог, но понял, что сейчас его слабыми местами были Власти, собственные жестокие действия и Гаруспик. — Наконец, мой любимый Даниил. У него прорезался голос! — И встал, пожал тому руку, словно увидел поп-звезду, а потом бесцеремонно усадил его обратно за стол. — Вы работайте-работайте… К слову, Бурах в Госпиталь зайдет поздно ночью, примерно к полуночи. Он пока сам не знает об этом, но я вам говорю это, чтоб вы, любимый Даниил, поняли, что я вам точно врать не намерен и желаю только блага, пусть и ваши пристрастия… не сыграют нам на руку, но вы, я знаю, человек дела. Женаты на своей работе, прямо как я, только я ей не изменяю… — Марк, — Данковский устало откинулся на спинку стула и указал взглядом ему на рукав, где у того были припрятаны часы. — Время. Рассказывайте уже, с чем пришли. Понимаю вашу радость. Вы давно добивались того, чтоб я снова захотел убивать. Добились. Я слушаю. Стах, было, заглянул в ординаторскую, заранее о чем-то ругаясь Даниилу, но, увидев идеально уложенную белокурую голову Инквизитора, задумчиво покивал и вышел, прикрыв дверь. Надежды на спасение не осталось, придётся слушать и попытаться как-нибудь выкинуть из головы волнение от ожидания встречи. Может, блефует, хотя из всех комиссаров Карминский отличался прямолинейностью и честностью, водит за нос он немного иначе. Например, забалтыванием. Чему Даниил был удивлен — тому, что первым делом ему передали, по меньшей мере, три письма от разных людей. А., П., С. — все имена, а точнее инициалы были до боли знакомы. Марк пояснил, что перехватил эти письма еще во время специального приказа от Властей, но не стал подавать им вида, что письма эти в принципе существуют. А. писал о том, что Данковскому лучше бы не оставаться на Горхоне, раз уж отправили его туда наполовину по ошибке, а ехать в железорудные колонии, ведь у него на хвосте сам Карминский; П. писал о том, что ему осталось жить считанные дни, прежде чем его убежище под стоками обнаружит жандармерия; С. писала о том, что прачечная, на чердаке которой Даниил прятался целый год, сожжена, а ее хозяйка стерта, как и любая память о ней, и С. грозит то же самое. Она уже сожгла всю их личную переписку, документацию, бухгалтерию, списки последователей революции и много, много чего. Огня было много. — Как вы думаете, зачем я вам это показал? — Не знаю. Чтоб довести меня до психоза? — сжимая челюсть до боли, ответил Даниил, стараясь не показывать отчаяния. — Молодцы, управились… — Это меньшее, чего мне хочется. — Карминский протёр очки, бегло перечитал письма и тут же бросил их в недавно установленную жаровню. К слову, от нее теплее едва ли стало, сейчас они вдвоем сидели в уличной одежде, лишь на Данииле вдобавок медицинский халат. — Что ж, перейдём тогда к следующему пункту плана нашей встречи. Как думаете — а это что? Из саквояжа он вытащил стопку, неимоверно толстую стопку канцелярских бумаг. На них столичным шрифтом было отпечатано все дело Данковского, все, за что его собирались судить. Кроме того, целый год слежки. Они все это время знали, где он прятался! Знали, но почему-то не устранили его тут же… — Хочу уточнить — знал только я. Это было поручено мне, и документы эти я собирался передать Властям, но не передал, — он ответил лукаво, и вдруг начал по очереди кидать листы в жаровню. Разделил стопку напополам и половину передал Даниилу. — Серафима хорошенькая, думала, что всё-всё сожгла. Оказалось, не всё. Я ее понимаю — обожаю жечь, вы не представляете! В детстве у меня была пиромания. Я сжег свою деревню, как трогательно… — Танатику тоже? Это вы её сожгли? Он вдруг деловито погрустнел и кинул чуть больше листов, чем кидал в жаровню до того. Видимо, на эмоциях, если они вдруг у него были. — К сожалению, нет. Я бы очень хотел сжечь вашу Танатику, Даниил, — не обращая внимание на расширившиеся в гневе и изумлении глаза танатолога, он продолжил. — Вы не подумайте, просто я бы хотел приложить свою руку к становлению вашей личности. Хотел бы отпечататься у вас там, за сетчаткой. Если б вы умерли, вынул бы вам глаза, извлёк бы оптограмму, да любовался бы на это многие, многие годы… Знаете ведь, что мы так поступили с Лилич? Манн поступил, точнее, а мне лишь довелось видеть, как ваш хвалёный Гаруспик был прекрасен в своем гневе и отчаянии, а она, бедняжка, смотрела перед смертью только на него!.. Только на него, Даниил! А ведь она знала, что именно мы сделаем с ней после смерти. Хотела показать нам своего, родного… Эх, красивая, трогательная история инквизиторской любви!.. Они — то есть, мы, — любим редко, а если любим, то обязательно умираем… Он рассказывал об этом с таким упоением и с такими красками, что Даниилу стало не по себе. Уже трижды пожалел, что согласился его выслушать — на затылке и позади шеи собрались мурашки, позвоночник холодел, и было чувство, что эшафот непременно близко… Или, не эшафот? Да, Карминский голыми руками бы его разодрал, будь у него разрешение. Какой же он, все-таки, кровожадный. Однако, вскоре Инквизитор закончил отступления от темы, в лице стал спокойнее и продолжил: — Простите, опять я увлёкся! Но скажите, Танатика была переломным момент вашей судьбы, я прав? Конечно же, я прав. Она была вашим главным сечением, — Карминский снова деловито расстроился. Данковский вдруг, кажется, понял, о каких «сечениях» он говорит. Именно так инквизиторы видят людей, или только он? — Но не всё потеряно, и я смогу вам помочь иначе. Совершить кульминацию не в смысле низшей точки, а высшей. — Занимательно, — пребывая в собственных мыслях, Даниил устало выбросил оставшуюся стопку листов в жаровню. — Это вы сожгли прачечную? Тут Марк уже промолчал. Захотелось врезать ему как следует, но, скрипя зубами, Даниил сдержался. Затем Инквизитор рассказал ему о том, что на самом деле внутри верхушки поменяла попытка переворота. Власти действительно были на грани испуга — и об этом говорило то, что они отказывались хотя бы как-то упоминать данную тему. Некоторое лицо совершило противозаконный акт, лицо должно стать не-лицом. Примерно так выглядел любой приказ для любого, кто хотя бы как-то расследовал дело Данковского. Мнения о перевороте в обществе вскоре замялись, а люди, что работали на Властей, будто бы заразились коллективной амнезией насчет бунта на площади, когда Даниил, выйдя на помост, взял громкоговоритель, огнестрел и в окружении протестующих… И, как выяснилось, только Карминский знал, кто и что сделал. И он был впечатлен смелостью Даниила, пока не подумал, что это просто глупость. Просто отчаянная попытка лабораторной крысы укусить своего ученого-мучителя. Но когда понял, что это отчаяние и рвение к звёздам, то, все-таки, впечатлился. Впечатлился и… вдохновился. — Я хочу революцию, Даниил, — склонившись, проговорил тот шепотом. У Данковского даже ладони вспотели. — Идеи у нас с вами идентичные, способы мы видим одни и те же. Только… как вам сказать… — Ну?! Говорите! — Личико у вас посимпатичнее моего. Не в смысле эстетическом, тут я вас, признаюсь, оттеняю, а в смысле народном, — он говорил, улыбался, а Данковский это слушал, и с каждой фразой природная ненависть к Инквизитору сменялась восхищением и участием. — То есть, вы — поверженный герой, человек, у которого была мечта. Вы шли к прорыву, и не для Властей, не для собственной власти, а для того, чтоб подарить бессмертие простым людям. Вы были слугой народа, хотя вам, наверняка, казалось, что вы от него оторваны. Во время попытки переворота вы точно стали таким, не сомневайтесь. В вас видели Мессию, спасителя, карателя обидчиков — как больше нравится. А кто я, по вашему? Я — топор закона, удавка, накинутая вам на шею. Вам, мессии, спасителю, и так далее. Меня люди боятся, втайне ненавидят и желают никогда со мной не пересекаться. Вы подвержены эмоциям, это, несомненно, ваш плюс, как оратора, но и ваш минус, как реформатора. Я эмоциям не подвержен, лоботомию мне провели еще в возрасте восьми лет и теперь я всегда предельно счастлив, но когнитивных способностей я не утратил, а скверный характер у меня от ретрофренологии, которую мне смастерили уже к десяти, но не будем снова уходить от темы. Вот мое предложение — за мной логистическая часть операции, а за вами быть гвоздем программы, королем сцены. За вами пойдут люди, а не за мной. Но в этот раз мы сделаем все грамотнее. Думаю, вы хотели бы такого союзника, как я, пусть во мне и имеются минусы. Я, конечно, неотразим, но вынести меня не каждому под силу… Это поразило, нет, повергло в шок Данковского! Карминский дал ему время на подумать, сказал, что быстро сделать не выйдет все равно, потому дал танатологу пожить с этой мыслью. И даже после того, как они пожали руки и Марк вышел с ординаторской, Даниил, подскочивший к окну, чтобы вдохнуть свежий воздух, медленно осел на пол. Сам Инквизитор?! Да у него же теперь есть огромное, иногда неуправляемое и своенравное, но оружие! Это не Лилич, в Лилич была одна большая проблема — адекватность, серьёзность и страх за саму себя. А Карминский… Карминский же был Инквизитором, которому напрочь отшибло голову! Как его там называли? Вешатель, и вместо глаз — свёрла, а вместо рук — бритвы. Был Инквизитором, который уж точно использовал все триста процентов своего мозга, если, конечно, после лоботомии и ретрофренологии они еще остались. Было много вопросов, но он не стал их задавать. В монолог комиссара было невозможно вставить свою реплику, если тот не позволит, а он явно куда-то торопился и совсем не позволял. Но теперь… надежда есть! Остаток дня, работая на пару с Рубиным, Данковский, как опьянелый, думал о словах Инквизитора. Заработался до поздней ночи, да так, что даже Стах ушел спать в Приют, несколько раз спросив Данковского о его самочувствии и предлагая подменить того на ночном дежурстве. Но Данковскому не было плохо, он не заболел, он плавал в самой настоящей эйфории. Та, от которой мутнеет в голове и сводит желудок. Уже в красках себе представил, как вернется в Столицу, как доведет начатое до конца. Да даже если его пристрелят там же, под флагом Свободной Страны, то он умрет с улыбкой на лице. В жизни появится великих масштабов смысл, уж точно больше, чем работа в Госпитале. Так загорелся предложением Инквизитора, что уж и забыл, что тот пообещал ему Гаруспика к полуночи. Стоял, склонившись над листами бумаги, на которых уже наметил некоторые планы, чтоб предложить их Карминскому, и мысли так громко звучали в собственной голове победными фанфарами, что не заметил чужого появления в комнате. И даже не сразу заметил ладонь на плече, а как заметил, судорожно перевернул лист чистой стороной вверх. Почему-то не хотелось, чтобы он смотрел. Даже если ничего не поймет, лучше перестраховаться… — Чего не спишь? — Бурах присел рядом на стул, где часами назад сидел Инквизитор. И Данковского даже слегка напугала мысль, что на этом стуле он теперь представляет больше Карминского. Видимо, ему действительно больше по душе блондинки, а от выгоревших летом волос на голове Гаруспика остался лишь серо-русый отлив. — Да тут… планы строю, в общем, — кое-как найдясь, сказал Данковский. — Зачем пришёл? — В Госпиталь? Ну, я врач. — Ах, да, точно. Извини, начальник, заработался что-то. Броско улыбнулся Артемию и тут же уставился на жаровню. Перед глазами — языки пламени, слизывающие с рук Инквизитора бумаги. Поедающий, но не наедающийся огонь. Как там он его назвал в самом начале? Phoenix meus? Забавно. Да, может, в чем-то Марк и прав, огонь действительно завораживал. И если в этом огне окажутся не только бумаги, но и кое-кто ещё, например Власти… — Ратушу нужно сжечь, — Даниил не заметил, как высказал мысли вслух. — Ты о чем? Что за Ратуша? — А? — Осознав, что только что сказал, он исправился: — Прости, сплю на ходу. Я пойду, прилягу, пожалуй. Там у туберкулёза одеяла промокли. Поменяй, будь добр, никто понятия не имеет, где взять чистое… Только встал, быстрыми шагами уже направился к дивану, как вдруг его перехватили за руку, и он замер, как вкопанный. На секунду Инквизитор исчез из головы, и вспомнился запах морозной улицы, стёртая льдом ладонь, ветки, застрявшие в волосах, пальцы, касающиеся пианино, и другие пальцы, нежно выводящие линии у него на теле. Он сглотнул, но не обернулся. Игра же закончена, что он тогда творит? Они же договорились даже не начинать… — Даниил, ты меня избегаешь? — Нет, — ответил Бакалавр, но когда Гаруспик, всё так же держа его за запястье, обошел и встал напротив, то отвернулся. — Точно? — Да, — нервно ответил, высвободил свою руку из чужой руки и постарался виновато улыбнуться. Нашел смелость взглянуть в чужие глаза. — Ну, построил горку? Последняя фраза что-то поменяла в Гаруспике. У того будто бы слезы навернулись в глазах, или это был отблеск лампы — непонятно. Желваки нервно выделялись на лице, губы были поджаты, а взгляд то уходил в сторону, то возвращался к его лицу. Он тоже постарался улыбнуться. — Да, построил. А ты ходил к Люричевой? — Фраза будто бы ему далась нелегко. — Ходил. Хорошенькая. Блефовал и сам не знал, зачем. Уж в жизни он бы так о Юлии не отозвался, слишком уничижительно. Тогда зачем? Неизвестно, да и Бурах не смог скрыть эмоций и удивленно приоткрыл рот. Затем уставился куда-то сквозь Даниила, и только тогда Инквизитор со своей революцией и фениксами окончательно покинул его голову. — Вот как, — сказал Бурах, грустновато хмыкнул и сделал шаг к двери. — Ну тогда, я пошел? — Зачем приходил-то? — К тебе. Думал, захочешь видеть меня. Начальника… Последнее слово будто вызвало в нем особенную боль, хотя было сказано со смешком, и тут Данковский уже сдался. Сколько можно ходить туда-сюда, сколько можно то касаться, то отталкивать? Ладно, у него были на то причины. У Даниила. Тот, вообще-то, в Город приехал вынужденно и наполовину ненароком, он был чужой и совершенно не знал, как вести себя с такими людьми. Он все потерял и, ясное дело, будет метаться между всем и ничем. А что у Бураха? Хотя… Да, все-таки, у Бураха этих метаний поменьше. Он никогда не отрицал, если и происходило что-то. Хотя бы взять пример с Кларой — признался, мол, да, было, думал так. Сам прикасался, сам пришел, сам тогда остался. Данковский, видимо, не такой уж контролирующий, как думал сам о себе. Потерянный — возможно. Но ни он, ни Артемий никак не могли поговорить начистоту. Он боялся его больше, чем Гаруспик боялся Бакалавра. Гаруспик, впрочем, вряд ли его боялся вообще когда-либо. У Бакалавра же животный страх перед ним никогда не пропадал, пусть и менялся его источник, и степень интенсивности, и… — Даниил, — Артемий снова сделал шаг к нему. — Что было второго числа? — А? Ну, ты пришел со мной в Омут… Отоспался, да и всё. — Между тем, как я пришел и как отоспался — что там было? — Гаруспик, будто бы наступая, сделал шаг вперед. Бакалавр же отступил назад. — Или, хочешь сказать, память отшибло? Даниил попытался отшагнуть дальше, но спиной уперся в шифоньер с хламом. Артемий остановился в сантиметрах тридцати. Было страшно, кроме всего прочего, потому, что его словно поймали с поличным. Будто его рассекретили. Но почему так страшно и стыдно — это же не он гладил его по голове! Не он! Хотя он наслаждался, что тоже было греховно. Да, все-таки, стыдно. Ну ведь не стоило пятиться же так позорно! — Я сыграл тебе Листа. — Мне, все-таки? Или начальнику? — Бурах улыбнулся, но дальше не пошел, видимо, заметив прикрытый страх в глазах Данковского. — Тебе. — Так чего же я сейчас тогда начальник?.. Даниил сделал шаг вперед. Действительно, чего это он? Кого он боится? Того, кто ему голову наглаживал пару недель назад? Было ещё более странным осознавать то, что с самим Карминский голос у него, значит, «прорезался», а с Бурахом застрял где-то в горле… — Я трезвый. Вот почему, — сглотнув, ответил Бакалавр. Опустил взгляд, все-таки, на большее его не хватало. — То есть, все это было только потому, что ты напился? — Наполовину, — замято ответил и прошел боком между шкафом и менху, встав к двери спиной, будто бы ища пути отхода. — Знаешь, навалилось столько всего… Я же говорил тебе про выгорание? Вдобавок, кажется, простудное что-то. Все силы уходят на работу, не до того сейчас… Да, я не могу сейчас об этом. Мне тяжело. — Хорошо, подождёт. Если тяжело, как сделать так, чтобы легче? Даниил без слов надел дубленку, подождал, пока Артемий накинет куртку. Наказали спящему санитару присмотреть за больными, а сами вышли на холодную, мёрзлую улицу. Гололёд уже сошел, и вместо него снег укрыл тонким слоем землю. Бурах достал фляжку из-за пазухи. Пахло коньяком. Помнится, когда-то Даниил при А. ругал вино и упоминал, что ему нравятся больше крепкие напитки. В них проще себя контролировать, либо же, напротив, бесконтрольно упасть в забытие. Но сегодня он наказал себе — никакой потери самого себя, ради планов на будущее. Выпил лишь для того, чтоб не шарахаться от яргачина по привычке, только глоток, может, два. А зачем Артемий вообще с собой коньяк таскает? Хотя, у него же выходной. Пускай делает, что хочет, Даниилу уже не до того. Наверное, у него своё что-то… Вот же дрянь, этим же самым напитком сегодня пахло от Карминского. Что, тоже подружились? Отчего-то стало так неприятно, но вряд ли Данковскому хотелось еще и над этим размышлять, голова и без того была забита. Стояли под падающим снегом, смотрели, как тот оседал на плечах. Наконец, почувствовав тепло в груди, Даниил сказал: — Ситуация немного поменялась. Пока не могу рассказать, в чём дело, тут не только во мне завязано, — пока говорил, видел, как Гаруспик нахмурился, но продолжил: — Ты меня не понимаешь, и я сейчас не о планах, которые вынужден держать в секрете. Ты не понимаешь, почему я веду себя так или иначе, почему терпеть не могу фортепиано, почему не хочу больше возвращаться в Омут, почему, при том, и к тебе я сам себе запретил ходить. Поэтому ты сейчас и задаёшься вопросом… — В целом, понимаю. Вопросов, кроме одного, нет. — Сказал Бурах, но, увидев укор в глазах собеседника, замолчал. — Потому что ты не понимаешь, что иногда лучшее — это не задаваться вопросами. Иногда, если на них ответить, станет хуже, и… Тот снова прикоснулся к его волосам — чёрные пряди уже закрывали глаза. Нужно было бы подстричься, да смысла нет, не перед кем щеголять. Бурах же запустил пальцы в них, погладил по голове едва ощутимо, коснулся виска. Данковский от удивления даже не договорил. Подшофе это действительно было приятно, а может, коньяк влиял лишь на то, насколько открыто он может теперь это принимать. По трезвости это казалось невозможным и до судорог невыносимым. Так стояли, Гаруспик гладил его по волосам, и гладил недолго, может, минуту. Затем он отстранился, спросил, может ли Даниил зайти к нему завтра, но он сослался на встречу с Инквизитором. Договорились, что, как будут готовы, встретятся, даже если это будет не скоро. Снег совсем замел плечи, голову, но они стояли и смотрели на падающие хлопья. Теперь воспоминания о прежнем будто разделились на «до» и «после». Даниилу казалось, что случай, как он брил Артемия перед тем, как зашить тому губу — верх извращенства и прямо-таки открытое домогательство. Все его действия, пьяные или же трезвые, теперь казались непростительно наглыми. Теперь даже стоять рядом с Артемием было трудно. Возможно, потому что понимал, что уже не останется здесь навсегда, едва ли даже надолго, и если он сейчас привяжется к нему, то уезжать будет до боли тяжело. А если не уедет, то вовсе умрёт до конца. Может, Бурах что-то такое тоже чувствовал. На прощание сказал, что надеется видеть его на работе и дальше. Конечно, он всё чувствует, у него же линии, Бодхо, Удург, или что там есть еще у степняков. Говорят, что у него огромное, полное любви сердце ко всему живому. Про Даниила… ясное дело. Но здесь Данковский себя видел, все же, скорее дальновидным, нежели бессердечным. Не хочется из-за мимолетной интриги класть под нож вновь воскресшие крупицы самого себя. Может, ему не предоставится больше и шанса в жизни почувствовать себя таким, каким он был вначале. Для этого нужен был своеобразный допинг, — идея, — без неё танатолога больше не останется, только пустая оболочка, и людей он любит пока не настолько, чтоб выбрать их вместо себя. Может, и любит, но идею и чувство внутренней полноты больше. А может, именно поэтому для сердца места у него не осталось — эти две вещи занимают, обычно, все его внутренние полости, все сечения и линии. В целом, оно и к лучшему. Значит такой он человек, и против себя воевать не нужно — казалось, только этим он и занимается последнее время.

***

…Год спустя. 20 ноября.

Оглушал гул метели. Снег залетал за ворот дубленки, в нос, в рот, в глаза, в ботинки. Даниил прижался спиной к менгиру, попытался еще раз вглядеться вглубь степи — бесполезно, нулевая видимость. Города не видно. Раньше не мог и подумать, что в Степи можно пропасть. Всё же как на ладони, найти выход было просто. Но Многогранник, который был путеводной звездой к Городу-на-Горхоне, теперь разрушен, и стало пусто на ночном небе. Теперь нет этого величественного бумажно-зеркального маяка, который, как луна, отражал солнечный свет по другую сторону планеты. Теперь в степи метель, непроглядная тьма, темнота. Тучи затянули небо, хоть глаз выколи. Даниил опустился на корточки, натянул капюшон от дубленки, покрепче застегнулся. Сейчас, он отдохнет и продолжит путь… Продрог до костей, а сейчас, кажется, согревается. А может быть, это начальные признаки обморожения. Он подкурил, и огонек от столичной зажигалки потушил ветер. Сейчас, ещё немного, и он встанет, пойдет, и Город возникнет перед ним, как оазис в пустыне… Кто ж его дёрнул пойти одному, нужно было кого-то позвать. Стах или Лара точно согласились бы, если б привел достаточно аргументов, на худой конец — Гриф, тот вообще любитель найти приключений на пятое место. И уж точно они бы почувствовали, прямо как Даниил, — Гаруспик пропал не просто так, не в этот раз!.. С этого все и началось. Бурах пропал. Казалось бы — привычное дело. До последнего мысли Бакалавра были заняты в принципе не этим. Сидя на втором этаже, в гостевой спальне, что теперь стала обителью революции, он смотрел на записки на стене, высеченные пером Инквизитора. Вся стена была в заметках, в планах, в вырванных страницах. Прямо по каменным резным плитам Омута были начерчены от руки линии, что соединяли узлы и сплетения. Помнится, когда Даниил думал, как же работают его чертоги разума, он представлял именно это, именно такую карту мыслей. Линии, бесконечно соединяющие факты, мнения, предположения… А теперь этим стали стены полукруглой комнаты, кое-где карта мыслей даже спускалась на пол. Никакой мебели, всю стаскали с Карминским на первый этаж. Они вдвоём торчали здесь неделю, и Даниилу даже пришлось взять отпуск. Обосновал болезнью. Этим вечером Бурах должен был зайти. Данковский тогда достаточно легко открестился от своих внеплановых отгулов — я заболел, Артемий, это заразно. Не волнуйся, вылечу себя сам, как-никак, диплом имеется. Наверное, Гаруспик думал, что встреча должна была быть чем-то домашним, чем-то, связанным с заботой. Он по-своему понял предложение Бакалавра встретиться и сказал, что обязательно принесет тинктуры и обезболивающее и поинтересовался — что, простудился-таки? Да, простудился. Или нет. Кажется, менингит, голова раскалывается. Голова действительно раскалывалась, но больше от бессонных ночей. Ну, в целом, Даниилу удалось поспать в среднем по два часа за сутки — невольно закрывались глаза, и он засыпал прямо сидя на полу перед настенной картой мыслей, пока Карминский долго, бесконечно долго смотрел в неё, делал новые пометки, наворачивал круги по Омуту, а затем, озарившись, будил Даниила. Говорил: если ты действовал из-под полы, то мы должны действовать открыто! На виду у всех проще спрятать. Если ты собирал толпу в подвале прачечной, мы соберем всех по две-три персоны в разных частях Города, а я, великий мозг-Карминский, налажу связь между всеми группами. Можно сделать радиочастоту, которая будет вещать наши планы и помыслы лишь на тех, кому она доступна — примерно так было и в Ратуше, Власти именно так и связывалась со своими представителями. Мы сами станем Властями, только пока фундамента страны. Так он говорил. Или высказывал идеи и того хуже сонному, исхудавшему, и усталому Бакалавру — нужно найти санитарную армию, то есть, подразделение Блока. Мы испепелим Столицу, предварительно эвакуировав простой народ. Или… или нужно использовать биологическое оружие! Или… Немыслимое количество информации Карминский всыпал в голову Даниила, сам же выбирал из всего обилия более стоящие варианты и уже намечал план революции, которая, по его расчетам, наступит всего лишь за год. А Даниил чувствовал, что его же «оружие» берет его за загривок. Пальцы болели от того, какие объемные дифирамбы под диктовку Инквизитора он переписывал, приклеивал на стены, вел между ними линии, а затем добавлял ремарки прямо на камень обсерватории. Нет, ещё и на работу в Госпитале его не хватит, ему нужно уволиться. Все одно, Карминский бюджет пока не растратил — Данковский, значит, поживет на его подачки. По крайней мере, на его подачки было проще жить, чем на подачки Бураха. Так и решил — сегодня всё оборву. И работу в Госпитале, и полностью связь с менху. Она лишняя, только отвлекает. Но Гаруспик не зашел — ни в оговоренные десять вечера, ни через час, ни через два… Клялся, мол, девятнадцатого числа, Даниил, буду у тебя на пороге ровно в десять вечера. Нет, Даниил, не останусь с детьми, уж ночь без меня потерпят. Нет, Даниил, я не пойду решать проблемы Уклада, пускай у них вырастет голова на плечах. Нет, Даниил, в Госпиталь за работу посажу Стаха. Нет, Даниил, я больше не исчезну так, как привык. Ага, как же. Зря Данковский только поверил… Значит — точно пора вернуть все так, как было. Ничего уже не выйдет, ничего уже не важно. Punctum. И когда Даниил уже сидел на полу Омута в полудрёме, прислонившись к стене и прикрыв глаза, то снова возник тот сон. Злополучный двенадцатый день, как незаживающая давняя рана, возник перед его глазами сомнамбулической пеленой. Вот, он приходит к Бураху. Тот смотрит в степь, сжигает что-то в бочке… Кричит на Даниила, зовет несчастным и пустым. Вот, бумажный журавлик… Вот, бумажный журавлик… Бумажный журавлик, снова. Заело же! Дальше журавлика сон снова не двигается!.. Стало почему-то так невообразимо страшно. Стоп-кадр, как в столичном cinema, как заело плёнку. Журавлик, журавлик, журавлик… Сквозь сон почувствовал испарину на собственном лбу и прикосновение к волосам, вздрогнул от него и проснулся. Подумал, что Бурах, всё же, пришёл и снова трогает его за волосы, но нет — лист с диктантом Карминского отклеился со стены и упал ему на голову. Взял в руки, посмотрел, и всё сжалось. Согнул, скрутил, аккуратно поддел пальцем конец бумаги, загнул другую сторону… Журавлик не собрался. Попробовал снова, и снова такой же результат. Снова, и снова, и снова… Резануло в груди. Гаруспик клялся, обещал, что придет. И такое тепло в его глазах… Он соскучился. Он смотрел так ласково на Даниила, обеспокоенно, когда тот, худой и не выспавшийся, врал про свою болезнь, кое-как доковыляв до Госпиталя на ватных ногах. Как Бурах, соглашаясь со всем, мягко развернул его за плечи и отправил домой, в Омут. Как пообещал, что придет. Пообещал. Даниил встал, чувствуя, как в горле что-то встало комком. Как страх, собирающийся за диафрагмой, придушил его лёгкие. Накинул дубленку, повязал шарф, связанный Равель, подумал, и засунул за пазуху кинжал Грифа. Все одно, он уедет — резать теперь не страшно, добраться до него Уклад не успеет за запятнанные законы. Если надо будет — порежет, хоть тот же Уклад, хоть тех же старообрядцев, возымевших собственную волю пойти против нового Старшины. Внутри зрело чувство, что в этот раз что-то точно не так. Нужно проверить, вот и ноги повели в Госпиталь. А там Стах. Заспанный, недовольный, закутанный в махровые госпитальские одеяла — так и вышел на порог бывшего Театра. Говорил, недовольно и заспанно: что, где Бурах? Не знаю, опять, наверное, или с детьми, или с Укладом. Что? Нет, ничего не говорил. Даниил, у тебя все хорошо? Может, валерьянки? Ты какой-то… не такой. Пойдем, посидим, авось притопает… Вот и все, что удалось выжать из Стаха. Махнул рукой на того, пошёл в сторону Приюта. Лара сказала то же самое, но более обеспокоенно. Беспокоилась и за непутевого Артемия, и за малость тронувшегося Даниила. Опять записала в юродивых, да что ж такое! И тут из-за ее спины протиснулась Клара. Та бесцеремонно схватила под руку танатолога, отвела в сторону, и от нее, наконец, он услышал хотя бы что-то. Мишка и Спичка рассказали только ей — папа куда-то собирался и наказал им лечь спать к десяти, как в дверь затарабанили. Он тут же посерьёзнел, одел их и выпустил во двор через заднюю дверь, и говорил нервно — А ну, ногами отсюда, того! Отбежали примерно квартал, и тут крики! То ли его, то ли чужие. Как прибежали к Ларе, думали, рассказать или нет — да что она сделает, настоятельница? Рассвирипеет, возьмёт ружье, побежит спасать папу и сама сгинет. Попроси, Клара, кого-нибудь сильного, чтоб спас Папу! И Клара напросилась идти с ним, спасать грубого и тупоголового отца таких смышлёных детишек, но Данковский ее развернул и сказал, что разберется сам. Быстрым шагом пошёл в сторону Земли. В сердце бедных кварталов, в дом, к которому сходятся все дороги Кожевенного, Дубильщиков, Жильников, Сырых Застроек, Заводов… Чем ближе к дому Бурахов, тем обильнее шел снегопад. Сначала падал преспокойно, большими хлопьями, затем поднялся ветер. Идти становилось всё труднее, видимости всё меньше. Конечно же, Город всегда шел наперекор. Когда надо бы буран, чтоб никуда не идти, он дарит чистое небо, а когда нужно идти так быстро и смотреть во все глаза… Около дома Исидора от самых ворот было бесчисленное количество следов и явно не детских. Отпечатки мужских ног. Ботинки не городские, а степные меховые обмотки. Точно, это мужичьё степняков. Еще были несуразные отпечатки — большие, неправильной формы… черви? Разве они еще здесь? Ушли же под Землю… Нет, наверное, это быки. Зачем тут вообще были быки? Наверное, все же, черви… Ведомый вопросами, Даниил, рассматривая следы, постепенно пришёл к дому. Свет не горел, некоторые окна побиты. Подёргал дверь — распахнулась во внутрь. Забежал, а в доме будто было дышать тяжело от концентрации смерти. Пахло то ли кровью, то ли гнилью, еще и так темно, хоть глаз выколи. Быстро проверил первый этаж, поднялся на второй. А там, на кровати Бураха… бумажный журавлик. Точно, бумажный журавлик. Сложенный будто зубами, с рваными краями, грязный… Это кровь?! Вся его постель была в крови! Остолбенев, Даниил попятился назад. Затем выбежал из дома и ноги его сами повели к степи. Ветреный снегопад становился метелью по мере приближения к Заводам, около Берлоги Гаруспика стал сильнее, и чем ближе к пустоши, тем больше превращался в буран. Около Цеха Даниил заметил следы, ведущие перпендикулярно от Города, в сторону заснеженной степи. Поплелся по ним, но чем дальше, тем их больше заметало. И когда понял, что стоит уже в сердце враждебной природы, то не увидел следов. Ни своих, ни чужих. Огляделся, а смотреть было совсем тяжело. Никак не понимал, откуда пришёл, Города не видно! Заметил лишь одиноко стоящий менгир. Понял, что не чувствует ни пальцев, ни лица, едва ли мог шевелить губами. Подошёл к каменному столбу, оперся на него и закашлялся. От ледяного ветра и снега, залетающего прямо в рот, было тяжело дышать. Гул метели оглушал, снег залетал за ворот дубленки, в нос, в рот, в глаза, в ботинки. Даниил прижался спиной к менгиру, попытался еще раз вглядеться вглубь степи — бесполезно, нулевая видимость. Города не видно. Даниил опустился на корточки, натянул капюшон от дубленки, покрепче застегнулся. Сейчас, он отдохнет и продолжит путь… До того продрог до костей, а сейчас, кажется, согревался. А может быть, это начальные признаки обморожения. Он подкурил, и огонек от столичной зажигалки потушил ветер. Когда кончилась сигарета, взял вторую, чувствуя, как засыпает — стало теплее. Да, это признаки обморожения. Метель оглушала, снег слепил глаза, руки едва ли достали зажигалку. Чирк! И она выпала из рук куда-то под ноги. Отчаявшись, только Даниил собрался убрать папиросу обратно в карман, как его ослепил свет. Чьи-то руки заботливо поднесли огонек, Даниил прикурил, и только тогда смог разглядеть слой крови на чужих руках. — Тепло ли тебе, девица? — то ли со счастливым, то ли с отчаявшимся смешком сказал знакомый голос, но затем посерьёзнел: — Это не детская сказка, ты околеешь. Пошли давай… — А? — едва ли расслышав, переспросил Даниил, чувствуя, как что-то в груди наконец успокаивается. — Вставай, говорю! — И Гаруспик, подхватив его под локоть, помог подняться на ноги. — Пошли домой… Пытался что-то спросить у Бураха, но едва ли мог перекричать метель. А Бурах шарфом прикрыл ему нос, натянул меховой капюшон чуть ли не до глаз, взял под руку и повел его из степи. И как только он ориентируется? Что, тоже линии, или наобум? Но вопросов задавать не хотелось, даже мозг замерзал, думать было тяжело. Так и дошли, кажется, до заводов. Артемий долго ковырялся в дверном замке исполинской железной двери и, отперев ее, повел Даниила в подвал Машины. Все осталось почти так же, как тогда, в девятый день, когда Данковского слишком зверски перевязали. Добавилась только пузатые чугунные маленькие горны. Бурах отряхнул Бакалавра от снега, закинул пару полен в печку, что доходила ему до пояса, поджег бересту, раздул огонь и прикрыл поддувало чугуна. Только после этого сам разделся. Улыбался Даниилу. На челюсти были синяки, но, кажется, увечий на нём больше не находилось. Значит, кровь на руках не его? А чья тогда? И та кровь, которой была пропитана его постель в Молчащем Доме… Снег застыл у него на ресницах и бровях инеем. Он отошел к умывальнику, и, пока тот смывал с себя кровь, Данковский, присев перед печкой, грел руки прямо у открытого огня, едва ли ощущая тепло. — Что, меня искал? — спустя некоторое время Бурах заговорил сам. — Нет, от тоски решил в Степи замерзнуть, — привычно закусился Данковский, но затем, смягчившись, продолжил. — Ты же сам все понимаешь, так не дави лишний раз. Стало теплее. Снял дубленку и как Бурах кинул ее куда-то на топчан. Стянул шарф, перчатки и воровато сел на пол около печки — да уж, манер у него поубавилось за считанные месяцы. Прикрыл глаза, и так разморило от тепла, что хотелось заснуть. Вскоре ему в руки всунули кружку с кипятком, и кружка была чугунная. Где-то серебристая, где-то чёрная, как из военной части. Вспомнились слова, что Даниилом иногда играют вместо солдатика, но сил злиться не было. Да и не хотелось злиться, хотелось просто всё закончить. Сказать, мол, Ворах (да, уже не Бурах!), увольняйте меня, я слетел с катушек и притёрся с Инквизитором. Было приятно, когда вы гладили меня по голове и играли мне свой кривой Собачий Вальс, но мне, знаете, больше по душе блондины. Ну, как Карминский. Безумные блондины с лоботомией и ретрофренологией, и нравятся они мне не как люди, а как средство поражения власти. У вас же волосы только летом выгорают, да и на Властей вы чхать хотели с высоты своей твердолобости… — Бурах, — собравшись с силами, обратился он к присевшему рядом менху. — Собственно, зачем я хотел встретиться… — Настолько хотел, что аж в степь приперся? — Его голос стал даже не обеспокоенным, не радостным, а недовольным! Видимо, решил отчитать. — Я же тебе говорил, не ходить никогда в Степь! Либо не в одиночку. А ты еще и в метель!.. — Артемий! — С нажимом повторил Данковский, встав. Отставил кружку с кипятком, подождал, пока с ним поравняются, и только тогда продолжил: — Так вот, зачем я хотел встретиться. Я хотел, чтобы ты… — Ты меня услышал? В степь больше ни ногой. Тем более, в такую погоду… Перебивает! Еще и перебивает! Еще и… еще и улыбается. Нежно, ласково, будто объяснял что-то несмышлёнышу. Хотелось одеться, уйти и просто больше не прийти в Госпиталь. Да, вот так просто! Желательно еще и уехать из города на пару с Карминским, и дело с концом. Закончить всё indifferens к чужим чувствам, провалиться сквозь землю. Было бы в духе Артемия, тот был любителем исчезать. Будто чувствуя, что Данковскому это всё сильно не нравится, Бурах смягчился и поправил ворот его рубашки, наспех застёгнутой через пуговицу у горла. Расстегнул примерно три штуки, и сделал так, как надо. Что, новая привычка? Как мило, только Данковскому этого уже не надо. Кровь ещё не вымылась у него из-под ногтей, а рубашка, вообще-то, крахмаленная… — И потом, — он продолжил, видя, что Данковский пока говорить не намерен. — Всё закончилось. Я и сам туда больше не пойду. Меня… выгнали. — Что? Почему? — Даниил отпрянул от чужих рук и сглотнул. — Они тебя, что?.. — К отцу хотели отправить, я не дался. Сказали, что я настолько осквернил их законы, что меня надо бы стереть. Пришлось побить нескольких, а остальным объяснить, что если так хотят, я уйду сам, мне же легче. Сами навешали мне это наследство, а теперь… — запнулся, и уже и тени улыбки на лице не осталась. — Забудь. Ты, я смотрю, тоже чем-то занят. У тебя судьба какая-то другая теперь, не знаю… Стах говорил, что Карминский чуть ли не живет у тебя. Как разговор зашёл про Инквизитора, Артемий тут же сделал шаг назад, будто бы уже не видит в комиссаре товарища, коллегу, или на каком они были уровне взаимоотношений, пока спина к спине боролись в Термитнике. Данковский не нашёл ответа, и Бураха это будто бы кольнуло. Он присел перед печкой, помешал кочергой угли, наломал еще бересты и подкинул. Выдув оставил приоткрытым, а кочергу кривым концом прямо в печке. Посмотрел на эту картину, перевел взгляд на Даниила и улыбнулся. — Если вдруг понадобится, — усмехнулся он, взглядом показывая на неё. — Ты, видимо, поругаться пришел со мной. — Я… ладно, забудь. Почему они захотели тебя выгнать? — Сглотнул, вспоминая, сколько за эпидемию он сталкивался с этой аграрной культурой. — Legem transgressus sum aqua scriptam et unda deletam… Дикий народ, законы у них тоже дикие. Бурах пожал плечами. — Не хочу об этом думать. А латынь у тебя красивая, — улыбнулся, ловя взгляд танатолога. — Знаешь, почему твой Марк говорил со мной на ней? — Прости, мой? — у Данковского даже глаза округлились. — Перед тобой хотел выщеголять, да и меня помучить. Спасибо, что не купился, — ответил Бурах, проигнорировав уточняющий вопрос. — Я сразу понял, что он не по твою душу. Точнее, по твою, но он не собирался тебя репрессировать. Что, сейчас пытается набиться к тебе в союзники? Уговаривает подвести власть под эшафот?.. Так я и думал. — Нет, — Даниил ответил слишком серьезно, на что Артемий лишь недоверчиво покивал, пропустив мимо ушей. — Послушай, Артемий, даже не знаю, к чему ты ведешь, но я пришёл, вообще-то, поговорить кое о чем… — А может, не надо? Подошёл, положил руку на плечо. Та скользнула к вороту, огладила мятую накрахмаленную ткань рубашки, по швам жилета пальцами спустилась обратно к плечам. Пальцы задержались на ключице, там, где был старый, ужасного вида рубец. Даниил сглотнул. Понял, что Артемий уже все знает — такое у него страдательное лицо. Откуда, правда, непонятно. Линии его, наверное… — Представляешь, меня выгнал мой же народ, — понизив голос, сказал менху. Или уже не менху. Пальцы у него были чуткими, мягкими, самыми настоящими руками хирурга. Или пианиста, как бы забавно это ни звучало. — А ты? Тоже меня больше не хочется? Надоел я вам всем, значит… — Я… — Ну, как, прогонишь? — Артемий улыбнулся, но глаза выражали иное. — Ты умеешь. Хочешь, кочергой… — Тёма, ну прекрати уже!.. — Тёма, — повторил за ним Бурах, будто бы пробуя на вкус новое прозвище. Его глаза были нежно полуприкрыты, иней на ресницах уже растопился и росой остался на глазах. — Тёма… В полусумраке Берлоги было теперь… уютно. Ничего не осталось от того страшного желтовато-зеленоватого освещения, хотя лампочка всё та же, всё так же качалась на голом проводе под потолком. Ничего из «убранства» подвала не изменилось, кроме печки, а в печке — кочерга… Нет, явно не та же. Почему-то Даниил вдруг уверовал в историю о том, как Лара ее завязала в узел. Может, он бы так же поступил. На старом ожоге отблёскивал свет от лампы. Другая половина лица, чистая, не была видна, оказалась в тени. Не зная, что же его ведет, Даниил пальцами коснулся ожога. Шершавый. Артемий прикрыл глаза, но повреждённый глаз полностью не закрывался — веки были снятуты бордовой обожжённой кожей. Пальцем Данковский провел до глаза и помог его прикрыть. Веки были тонкими, мягкими, словно надави, и тонкая кожа порвется, как крыло бабочки. Знатно танатолог же его тогда покалечил… — Кочергой я тебя точно не прогоню, — наконец, Данковский ответил и мягко улыбнулся. Ответил, правда, не то, что хотел сказать изначально. — Но я хотел сказать другое. Я, возможно, уеду. — Так я и думал, — досадным полушепотом сказал Артемий, все так же жмурясь от прикосновений Даниила. — Когда? — Может, через год. Может, чуть раньше. У меня появятся дела в Столице… — Понятно. Карминский, да? — Он кисло улыбнулся. — Да уж. Выцарапал ты себе место внутри меня. Вот бы еще прожить с тобой год. Целый огромный год… — Со мной? — Даниил отчего-то тоже перешел на шепот. — Да. С тобой. Данковский скользнул руками ниже, к переломанному носу. Что ж, кривоват, но зажил хорошо. Спустился пальцами к губам — шрам, оставленный каким-то мародером, едва ли виден. Может у Даниила и правда руки золотые, а может это на Артемии всё как на собаке заживает. Пока рассматривал губу, почувствовал, как по пальцам проехались поцелуем… Нет, ему показалось. Да, наверное, показалось. Или лучше себя в этом убедить, чтоб сердце не защемило. Он ведь только-только смог снова проникнуться раздражением к этому… мяснику. Да, точно, мяснику. Сейчас как еще раз проникнется, как оттолкнёт, и скажет: Ворах, вы переходите все границы. Вы неверно истолковали мои действия. Ворах, пожалуй, я пойду, — и больше действительно не прийти. А Артемий повторил то, что уже сделал. Поцеловал, но уже ощутимее. Взял руку Даниила в свою, прижался губами к пальцам, и даже после того, как он отстранился, Данковский все ещё ощущал губы на подушечках. Повторил, видимо, чтоб у танатолога и шанса не осталось уйти. По крайней мере, прямо сейчас. Внутри что-то рванулось, но тут же успокоилось — когда он выйдет отсюда, то и его лицо немного подзабудется, и рваный шрам подзабудется, как дубовый лист, протянувшийся через половину лица, и ресницы с отблеском талого инея, и светло-русые волосы, что летом становятся цвета нежной пшеницы, и голубые глаза, непривычно яркие, оттого иногда пугающие, и мягкие, чуткие руки, выводящие линии по телу, по лицу, по голове и волосам, и голос, и слова, — самые разные слова, плохие и хорошие, и такие, которые потом будешь прокручивать годами в голове и снах. — И правда, — сказал Бурах с улыбкой, поглаживая руки Данковского, — руки пианиста. — Вспомнил же… — Даниил неловко усмехнулся, вспоминая, как по пьяни тыкал ему ими в лицо. Когда Артемий притянул его руками к себе, положив их на плечи, Даниил испугался, что сейчас поцелуй уже придется губы в губы, и тогда он точно не… Но всё обошлось, его просто обняли. Обняли крепко, по-медвежьи, загребая руками, прижимая к себе, руками поглаживая спину, так медленно и нежно. Сквозь ткань одежды ощущалось, что не такой уж он и большой, каким казался, что всё никак не может отъесться и успокоить свою беготню. Хотелось плюнуть на все, посадить, откормить и гладить вот тем особым поглаживанием, которое сам Данковский никогда не ощущал. Не было похоти, азартного интереса, как тогда, во время бритья, не было ярких, взрывоопасных чувств, как тогда, в Омуте. Хотелось просто дать ему немного счастья, немного уюта, немного тепла… Наверное, это и есть любовь. Как жаль, что у Даниила нет сердца. Может, ощутил бы ее и раньше, может, захотел бы дать ее. Нет, ничего не обошлось. Даже от того, что Данковский прибавил к своему уезду год, — целый огромный год, — Бураху легче не стало. Стоит ли идти с ним потом прощаться? А как ему смотреть в глаза? Может, действительно просто исчезнуть? Играют оба, и проиграют тоже оба. Карминский договорился на локомотив, и он прибудет примерно через неделю, в лучшем случае — две… Что вело Бурахом, что активнее начал выражать сокровенное, неясно. Может, действительно чувствует — скорее всего, так и есть, — что остался Данковскому вовсе не год в Городе-на-Горхоне. Догадывался о правде, но решил поверить Даниилу. С Артемием, в принципе, было понятно, Даниил даже предполагал, за что Уклад так с ним обошелся. Потому что «косые взгляды» так никуда не делись — два врача сначала не отлипали друг от друга, а как пошли слухи, резко так отлипли. Ясное дело, что произошло, и понятно было, что происходило всё то время. А степные еще и чуткие на ухо, зрение и шестое чувство, степные мигом поняли, что происходит. Отчего-то Даниил вспомнил того мясника во время бунта — подслеповатого, того, который своим взглядом «разрешил» Бакалавру резать. Может, Даниил действительно это неправильно расценил. Может, это было ужасное, пугающее «мы знаем». Может, оно было предупреждением ещё тогда, до того, как все случилось. Решили сначала отыграться на своем дорогом яргачине, но обошлось. Значит, Данковскому может достаться вдвойне — и за него, и за их бесценного менху. — Целый огромный год… — повторил Данковский и почувствовал, как горлу что-то подступает. Однако, это из глаз выступили слезы, и он их сморгнул. — Целый огромный год.

***

…Год спустя. 1 декабря.

— И вот что, Данковский, — сказал Карминский, протёр очки и оперся плечом на стену около двери Омута. — Вы же понимаете, что едем мы, считай, на верную смерть? Восемьдесят восемь процентов, что так. — Я с самого начала это понимал. Изначально вы были для меня как смерть. Обошло, однако. — Аналитическим умом вы блещете, а вот с синтетическим мышлением у вас беда. — Марк улыбнулся, подоткнул очки поближе к переносице и подмигнул ему. — Да и эмпирического Бураху хватило, чтоб сложить два плюс два. Уже понял, что мы с вами исчезнем. К слову, о нем… — Не помешает. К утру я буду на станции, — отрезал Данковский, ощущая, как трясутся ладони в карманах брюк. Инквизитор это заметил и перед тем, как выйти за дверь, многозначительно кивнул в их сторону. — Меня здесь ничего не держит, Марк, я верен идее, fides immota est. — Лишь бы. Fides velut pendulum est: ipsum quidem movetur, me autem retinente. Доброй ночи, ожидаю вас к утру. Дверь за ним захлопнулась сквозняком. Бурах должен скоро прийти. Даниил побрел по лестнице наверх, зашёл в гостевую спальню, сел у исписанной стены и стукнул затылком об нее. Посмотрел на керосиновую лампу на подоконнике и прикрыл глаза. Сегодня будет больно. Так и просидел, не двигаясь, к оговоренным двум часам ночи, затем почувствовал под рубашкой дуновение сквозняка, поёжился, и понял — он пришел. Наверное, уже знал, что повод серьезный. Даниил был согласен с Инквизитором, «эмпирическое» у Бураха было развито филигранно. С каждым его тяжёлым шагом по лестнице танатолог чувствовал, как что-то сжималось в груди. Сейчас он зайдет, увидит исписанные стены и поймет, зачем Данковский отправил к нему посыльного аж к полуночи и попросил срочно явиться. Признаться, он сам не знал, что уезжает именно сегодня. Надеялся, что затянется на подольше, но Марк был бешеной собакой, которой семь верст на один зуб. Слишком быстро все спланировалось, скорректировалось, и… — Даниил, — услышал знакомый и немного испуганный голос. Не открывая глаз, почувствовал, как Бурах встал напротив и, осмотрев стену, перевел на него взгляд. — Что это? — Мои секреты от тебя, Тёма. — На лицо наползла горькая улыбка. — Ты только не уходи, ладно? У нас есть время до утра, а потом… — Ты пьян? Что происходит? — обеспокоенно спросил Бурах, и Данковский почувствовал, как тот присел перед ним и потрогал рукой лоб. — Нет, Тёма, я трезв, — ответил, открыл глаза и смахнул чужую руку со своего лица. — Знаешь, пьяным мне было легче с тобой. Слова вылетали сами. Такие, какие надо, было теплее. Может, и сейчас бы нашел, что тебе сказать, но не могу. Ты сам понимаешь, что происходит. У нас есть около четырех часов. Давай прощаться. И упал лбом в чужое плечо. Да, теперь действительно больно, в этом уж Даниилу своего и аналитического мышления хватило угадать. Бурах вдруг отстранился, отошёл и начал взглядом бегать по записям. По его выражению лица видно, что именно он читал. То ли, как они с Инквизитором собирались под коллекторами Ратуши протянуть взрывчатые вещества — на случай, если их схватят и начнут пытать. Ответ ли Блока на короткое письмо Карминского «С нами, или без нас», написанное восточным шифром, а ответ был выдавлен на Брайле: «Услышал». Полная карта канализационной системы Столицы, план Ратуши, нарисованный Карминским по памяти, примерная внешность Властей — но почему это дети?! И много, много чего… — Даниил, я не понимаю… — Понимаешь, ты у меня очень умный. Прости меня. Ты прав, мне нужна идея, а не спокойная жизнь. — Я-то прощу, ты только объясни… — Слышал, как Бурах содрал лист со стены, шёпотом читал что-то с него. — Он… Он, что, собирается тебя распять?! На площади?! На крыше Ратуши?! — План «ипсилон». Это если другие не сработают… — «Ипсилон»?! А «цет» тогда какой?! Совсем башню понесло?! — Артемий посрывал листы со стены, но бесполезно было пытаться стереть от туда хотя бы что-то — маркер с некоторых из них продолжался по граниту Обсерватории. — Последний такой — я вернусь. Сбегу, если быть точнее, — Данковский поднял глаза и увидел, каким то ли напуганным, то ли разъяренным, то ли отчаявшимся был бывший менху. На самом деле, последним планом было его подорвать в людном месте. Так, чтоб народ всё увидел, — Но это если в Стране не останется гвоздей для того, чтоб меня прибить. Такой я, несчастный, правда? Красивая была куколка… Ожидал новой ссоры. Так, чтобы по старому — может, и кочерга бы пригодилась, только прилетело бы ей явно Даниилу на этот раз. Так было бы лучше, была бы punctum, было бы не жалко оборвать все линии. Ожидал чего угодно, даже того, что Бурах развернется и уйдет, не сказав ни слова, это тоже была бы punctum. Исчезнет, как он и привык. Только опять всё пошло не по плану. Никакой Даниилу точки, не заслужил. Артемий смотрел на него непростительно долго без ответа. Затем сел рядом, приобнял и положил его голову себе на плечо. Прошелся рукой по волосам, уже не спрашивая разрешения, запустил все пальцы в копну и прошёлся по затылку, задевая, наверное, тысячи линий. И как у него это только выходит? Было чертовски хорошо… Однако, сейчас уже ничего не изменишь. — Переубеждать тебя бесполезно? — С легкой надеждой спросил Артемий, сглотнув. — Да, Тёма, бесполезно. Услышал, как тот усмехнулся. Ясное дело, никакого веселья не было. Просто грустная улыбка, просто пальцы потянули за волосы, сжимаясь в кулак, но, не доведя до боли, отпустили, просто чувствовал, как все его тело напряглось. Было просто больно. — Жаль, Ойнон. Вот тебе и целый огромный год… Сколько, говоришь, осталось? — Четыре часа. — Целых четыре часа. Как током дёрнуло. Четыре часа! Безбожно мало! Данковский вдруг выпутался из хватки, встал. Бурах даже верхней одежды не снял, торопился. Что ж, будет проще. Накинул на себя дубленку, небрежно повязал шарф, натянул перчатки. Под вопросительный взгляд Гаруспика махнул ему за собой. Спустившись с лестницы Омута, Даниил обернулся и осмотрел первый этаж. Разбитое окно было добито окончательно, чтоб больше никто не порезался, мебель с гостевой спальни неуклюже была разбросана по всему первому этажу, чёрт ногу сломит, а по стенам так и ползла черная плесень, съедая обсерваторию. Ползла так, что едва ли было видно сквозь неё белый гранит здания. Ничего ему отсюда не нужно, поедет пустой. Как ни с чем приехал, так и уедет ни с чем. Прощай, Омут. Прощай, теперь уже бездушная обсерватория, оплот разложения Данииловой головы. — Куда мы? — спросил Бурах, когда они уже вышли на крыльцо. — Гулять, — с легкой улыбкой ответил Данковский, сдерживая болезненные уколы в груди. Погода была на редкость спокойной в этой неспокойной природе. Ни ветра, ни бурана, лишь снег хрустел под ногами, отражая свет фонарей и россыпи звезд на небе. Такое тут небо всегда было чистое по ночам, Данковский заметил это еще во время Эпидемии. Даже Млечный Путь едва видно, он тянулся молочным поясом через черное полотно. Раньше одним своим концом входил в Многогранник. Да, лучше был бы буран, хоть под настроение. Может, локомотив бы не приехал, потерявшись в степи, и его бы замело, погребло бы в один большой курган. Но в этом Городе было всё не как у людей, и небо сияло кристальной прозрачностью, когда надо бы бурю. Прошли Площадь Мост, завернули в Жерло. Через заколоченный дом вышли к рельсам, а по ним пришли к Станции. Артемий хотел зайти на пассажирский вокзал, но Даниил повёл его на товарный. Там и встали, где обычно дети ждали поезд. Как тогда, в десятый день, когда убили Лилич, когда Данковский обнаружил смерть Евы и когда Бурах показал ему бумажного журавлика и попросил о помощи. — Есть шанс, что ты вернешься? Данковский улыбнулся. К его щеке притронулась рука Гаруспика, провела по ней, по отросшей щетине, по скуле и зашла к виску. Прикрыл глаза. Попытался точечно запомнить прикосновения, отпечатать их на своей коже так, чтоб точно когда-нибудь да приснились. — Я вернусь, Тём, — отчего-то нравилось вот так произносить его имя. — Или с победой, или без гвоздей. Могу и не вернуться, но я не верю в такой расклад. — Но ведь… — Понимаешь же, что бесполезно что-либо доказывать? — Почувствовал, как после этих слов рука Гаруспика дрогнула. — К сожалению Стаха, я не могу не прыгать выше головы, это мой обычный шаг. Я умираю без этого. Когда я отдал тебе приказ, то почувствовал, что разлагаюсь, sensus mortuus est. Если я снова уступлю тебе, если снова потеряю идею, я умру. Я не хочу умереть, будучи живым. Я проиграю дважды, если умру вот так, безбожно и по-идиотски, если стану тенью человека. Проиграю смерти и своей природе. Твоя природа, может, и спокойная жизнь, но моя… Я хочу построить новый мир. Не только для себя, не для своего эго, как ты говорил. Не ради меня все это. Ради нас… всех нас. Может, тебе это и не нужно, но я хочу дать это тебе, твоим детям, всем людям нашей страны. Высокопарно, но это мои чувства. И мои чувства говорят мне уехать. Почувствовал прикосновение губ к макушке. Этот жест точно надо запомнить, и вот это прикосновение к щеке, такое нежное, и то, как пальцы сходили ему на губы, огладив. Он, наверное, первым что-то почувствовал — помнится, как постоянно пялился на спящего Даниила. Ему, наверное, терпеть было труднее, ведь старался везде отличиться. Тяжело было тискаться с Бакалавром в перерывах междоусобных разборок Уклада. Хотя, может, вот ему и не тяжело как раз таки было, из-за заслонившей пелены чувств совершенно не увидел скорого мрачного будущего. Верил, что Данковский уж точно никуда теперь не денется, что можно пустить все на самостоятельное естественное развитие. Или просто доверился, старался поверить Даниилу на слово. Он обнял его, прижался, уткнулся в шею. На подмёрзший коже тёплое дыхание было практически обжигающим, и Даниил невольно вздрогнул. Шея покрылась мурашками, руки легли на чужую спину в ответ, но объятия Гаруспика были крепче, даже рёбра больно. — Если ты вернешься, — прошептал Бурах. — Намайтай үүрд байгаарай. Пообещай. — Я ничего не понял, но обещаю, — Даниил ответил и улыбнулся. — Если я приеду снова, если мне удастся, то я останусь. С тобой, по крайней мере, а уж где — это, положим, решим. Не всё же в Городе торчать, если я освобожу Страну. Покатаемся по миру, по Столице… Артемий поднял на него глаза. Полуприкрытые, внимательные, изучающие или, точнее, запоминающие момент напоследок — Даниил тоже старался всё запомнить. Как запомнил иней на ресницах, касания рук, выводящие линии на голове, как запомнил шершавую кожу, к которой прикасалось лезвие бритвы, как запомнил мёрзлую улицу около театра, на фоне фонаря которой очерчен силуэт Бураха. Горбатый, плечистый, черный силуэт. Теперь же он запомнит и этот момент. — Ойнон. — Да? — Боюсь это говорить, вдруг до сих пор я тебя неверно понял. Ну, мало ли. — Гаруспик отстранился, чтоб полностью видеть чужое лицо, наблюдал за каждым изменением в Бакалавре, будто стараясь «эмпирически» считать ответ заранее. — Если уедешь и не вернёшься — я пожалею только о том, что не сказал. Вернёшься — значит ты вернулся ко мне, и значит я сделал всё правильно. В общем, я… Он запнулся, отвёл взгляд, скользнул руками к плечам. Но Даниил, успокоив того, поправил ворот его куртки — сам Артемий так любил делать в последнее время. Он улыбнулся, но не поднял глаз, будто бы чего-то стыдился. Было так красиво и умилительно наблюдать за ним, правда, где-то за грудью щемило. — Я тебя люблю, — его голос дрогнул, и ему потребовалась пауза, чтоб продолжить. И всё то время Даниил не мог и глаз спустить с его лица — таким оно казалось неповторимым, вряд ли он увидит ещё на нем такие покорные глаза. Он сглотнул и продолжил: — Думал, что просто нравишься. Знаешь, как личность, что ли. Или как кумир, с некоторой стороны — всё-таки, доктор ты побольше моего. Или как друг. Но нет, люблю. Понял полностью только тогда, когда сердце разорвалось… — Тём, — ответил почти шепотом, улыбнулся, прикоснулся ладонью к его скуле, там, где ожог, огладил и продолжил: — И так было понятно, ты мог даже мне не рассказывать. Ego quoque a te morbor. Но я и не думал, что аж вот так. Я тебя, наверное, тоже. — Наверное? — Увидел нотку разочарования в чужих глазах и подоспел прикоснуться второй рукой. — Всё сложно, — сказал Даниил и горьковато поджал губы. — Понимаешь, я до конца не понимаю, какого это. Я знаю, что впервые с тобой ощутил такое. До того было всё несерьёзно, моментами, animi causa. Таковой в моей жизни не была лишь работа, идея и… и ты. Клара давно мне сказала, что у меня нет сердца. Оно есть, просто редуцировано, abortivum, informe, imperfectum. И я хочу убить свою последнюю идею, чтоб пустить тебя в свое куцее сердце в полной мере. Я тебя люблю, и мне нужно уехать для того, чтоб plene amare, чтоб se et sua alicui dedere… — Ну и загнул, — проворчал Гаруспик, улыбнулся и потрепал его по волосам. — Я иного и не ждал. Приятно видеть тебя таким, какой ты есть. Я рад… наверное. Бурах стоял всё с той же улыбкой, но глаза погрустнели. Он притянул его к себе, поцеловал в лоб, и от этих действий даже стало немного обидно — что, за глупого держит? Но потом думать об этом стало некогда. Со лба поцелуем тот тут же переместился в губы. Губы на вкус как горькие травы, горячая кровь и холодный отблеск металла. При том мягкие, обветренные, обкусанные. Шрам, проходящий через уголок, едва ли ощущался. Поцеловал нежно, едва ли весомо, ожидая — ответят или оттолкнут? Но не было смысла сомневаться. Данковский притянул того за плечи и углубил поцелуй. Его подхватили под спину, обняли так знакомо, по-медвежьи, и соскользнули поцелуями по щекам, по носу, по скулам, по глазам. К векам прижимались тёплые, родные губы, мурашки добежали уже под самые щеки. Руки невольно задрожали, и вряд ли все то было от холода. Боль разлуки сменилась счастьем на момент, но потом почувствовал, как мокнет щека, прижатая к чужой. Плакал не он, а Бурах. Беззвучно, немного, только проронив слезу на лицо Данковского. Обнял так крепко, как мог. Если он плачет, то… да, наверное, точно любит. Чтоб Медведь, Мясник, Потрошитель, или как его еще называли — и заплакать? Как это? Он же скала, фундамент Города, родитель всех брошенных детей. Но, наверное, слёзы у него тоже редуцированы, но есть, остались на крайний случай. Провел рукой по светло-русым волосам, не так умеючи, без линий и подобного, но так, как мог выразить нежность. Перебрал короткие пряди, поцеловал в висок, рукой утер единственную дорожку от его слезы. — А вот это ты зря, — шепнул Даниил, и его улыбка стала зажатой. — Мне теперь будет больнее ехать, не жалеешь. — Мне тебя жалко, Даня, — хитро блеснув влажными глазами, сказал ему Артемий. Дальше прошептал: — Очень жалко. А вот тебе меня нисколько. — Может, немного. — Потерся о чужую скулу виском. Тоже оброс, от того щетины неприятно сцепились. — Но я никогда не был эмпатичным человеком. Возможно, сейчас это плюс. Как приедет локомотив, я смогу тебя оставить вот здесь, сесть в него, уехать, и даже, возможно, почти сразу забуду о… — Ойнон, тебе бы сейчас помолчать, — проворчал Гаруспик, коротко поцеловал и, приобняв, посмотрел в сторону тупиковой ветки. Над станцией было кристально чистое небо. Кажется, они были видны как на ладони, но это их мало беспокоило. Степь уже не казалась такой враждебной, едва ли было холодно, только руки замёрзли. Но их заботливо грели в своих ладонях — мозолистых, шершавых, но нежных и внимательных, какими только могут быть руки хирурга. Даниил постарался запомнить и это, хотя вряд ли время будет подумать. Может, вспомнит, но уже на распятии. Так будет приятнее умирать, а такой расклад он видел, на деле, куда вероятнее возвращения в Город. Локомотив прибыл через пару часов. Карминский появился неожиданно, даже шагов не было слышно, будто тот просто материализовался из-за их спин. Кратко сказал, что пора идти и протянул руку Гаруспику на прощание, но тот лишь пристально посмотрел в его глаза, проигнорировав предложенное рукопожатие. — Ты же не живой, — сказал менху и брезгливо глянул на протянутую к нему ладонь. — У тебя рот протянулся через шею. — Это как посмотреть, доктор. Зато улыбка у меня самая замечательная, — с такой же названной улыбкой ответил Инквизитор и начал подгонять Даниила к локомотиву. С Гаруспиком решили не прощаться. Тот был уверен, что Бакалавр вернется, а он, хотя и не хотел давать ложных обещаний, не смог сказать ничего против. В товарном поезде не было окон, потому, перед тем, как ступить в него, посмотрел в сторону станции. Артемий помахал ему рукой, постоял так и, развернувшись, пошёл. Совсем не хотел смотреть на то, как Даниил уезжал. Может, оно и к лучшему — как он ушёл за черту Города, то стало легче уехать. Сел в вагон, Карминский запрыгнул за ним и захлопнул раздвижную дверь. Поезд тронулся. Зажёг керосиновую лампу, подошел к сумке, собранной Карминским. Там были какие-то планы восстания, телеграфные номера, куча писем, хотя тот имел привычку их сжигать. Достал чистый лист, повертел в руках, хотел сложить журавлика… Если раньше помнил как складывать примерно до половины, то теперь и забыл, как начать. — Когда этот несчастный журавлик появится в ваших руках, Даниил. — Карминский прикурил прямо в вагоне, расположившись, кажется, на гробу. И откуда он тут взялся? — Вы, наконец, выиграете. Но потребуется тому огромная цена, и... Как вы там говорили? — Год, — ответил Даниил, выпустил мятый лист из рук, и тот упал прямо к ногам. — Целый огромный год.