Попробуй меня понять

Пара по конструированию артефактов подходила к концу, а стул в правом ряду так и остался пустым. Я несколько раз ловил себя на том, что поглядываю на него, отвлекаясь от собственной работы. Это раздражало. Ролан Реальтус не был моей заботой. Он был моим мучителем. Полтора года он отравлял мне жизнь, и если сегодня он решил не приходить на пару — да гори оно всё синим пламенем, мне-то что? Но я вспоминал Аннабет. Её ясные глаза, когда она рассказывала о том, как брат обещал забрать её с курсов. То, как она вчера упоминала, что «брат опять был странный». Она любила его. Маленькая глухонемая девочка любила своего никчёмного брата, который забыл её посреди города, который пил и нюхал всякую дрянь, но оставался для неё братом. И ещё я вспоминал утро. Его лицо. Расширенные зрачки, тёмный, нечитаемый взгляд. Я тогда списал всё на наркотики, но что-то не давало мне покоя. Что-то в этом взгляде было неправильное, не такое, как у обдолбанных дружков Ролана. Те просто тупели, смеялись, теряли связь с реальностью. А Ролан… он был слишком напряжён для наркомана под кайфом. Слишком сосредоточен. Слишком… никакой. Магистр Торвальд объявил конец пары. Я собрал инструменты, сдал заготовку — получилось неплохо, базовый защитный амулет, без изысков, но рабочий — и вышел в коридор. Аннабет пока на музыке, у меня есть часа полтора. А потом — забрать её, отвезти домой, дождаться окончания её занятий с магистром Лоэном. И вечером — моё время. Уроки, подготовка к завтрашним парам, может, даже сон. Но сначала — найти Ролана. Я остановился посреди пустого коридора и прикрыл глаза. Целительская магия — это не только заживление ран и снятие боли. Это, в первую очередь, диагностика. Умение чувствовать живое тело, его токи, его излучение. Каждый человек оставляет в мире биоизлучение — слабый, почти неощутимый след, который рассеивается за несколько часов. Но если знаешь, что искать, и если человек недавно проходил рядом — можно поймать след. Я знал биоизлучение Ролана слишком хорошо. Полтора года мы учились в одной группе, сидели в одной аудитории. Я чувствовал его спиной, затылком, кожей. Не хотел, но чувствовал. И теперь я мысленно потянулся к этому знакомому следу, как тянутся к нити в клубке. Слабый, рваный, но узнаваемый шлейф. Он не выходил из академии. Он уходил вглубь, в сторону старого крыла, где располагались подсобные помещения, склады старых артефактов и заброшенные лаборатории. Я пошёл по следу. Коридоры становились темнее и уже, запахи — пыльнее. Студенты сюда не заходили. Здесь обитали только лаборанты, да и те не часто. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен. След вёл вниз, к подвальному этажу, и становился всё сильнее. Дверь в старую подсобку была приоткрыта. Я остановился на пороге, вглядываясь в полумрак. Внутри пахло пылью, старым деревом, металлом — и чем-то ещё. Кислым запахом пота. Запахом страха. Запахом боли. — Реальтус? — позвал я негромко. Ответа не было. Я толкнул дверь и вошёл. Он был там. Ролан лежал на куче старых мешков в углу подсобки. Его мантия была сорвана и скомкана, рубашка расстёгнута, волосы слиплись от пота. Лицо — белое, как бумага, на скулах — лихорадочный румянец. Глаза были открыты, но он, кажется, не видел ни меня, ни стен, ни вообще ничего в этом мире. Его тело сотрясала крупная дрожь, а пальцы рук скрючились, вцепившись в мешковину так, что побелели костяшки. Я узнал это состояние сразу. Не по учебникам — по жизни. На втором курсе я видел такое у одного из дружков Ролана, того самого, которого потом отчислили. Жёсткая ломка. Абстинентный синдром. Организм, который привык к регулярной дозе и вдруг её не получил. Но у того парня ломка началась через несколько часов после последнего употребления. А Ролан… если у него такая жёсткая ломка сейчас, значит, он не употреблял как минимум двое суток. Двое суток. Я стоял и смотрел на него. Двое суток без наркотиков. А вчера он был пьян в стельку, но алкоголь — это другое. Алкоголь не заменяет ту дрянь, на которую он подсел. И если он не принимал ничего двое суток, то всё его поведение — сегодняшнее утро, ступор в моей комнате, странные взгляды, то, как он остановил Маркуса, — всё это было не под кайфом. Всё это было на трезвую. Но тогда что это было? У меня не было времени додумывать. Ролан вдруг выгнулся дугой, его челюсти сжались с такой силой, что я услышал скрежет зубов, а мышцы на руках и ногах свело судорогой. Он не кричал — то ли не мог, то ли не хотел привлекать внимание. Просто хрипел сквозь стиснутые зубы, и этот хрип был страшнее любого крика. Я бросился к нему. Целительская магия хлынула из моих ладоней, как вода из прорванной плотины. Я опустился на колени рядом с ним и положил руки на его грудь, туда, где сердце билось с перебоями, то замирая, то пускаясь вскачь. Заклинание мышечного расслабления — то же, что я использовал на Маркусе, но в сто раз осторожнее и тоньше. Не парализовать, не обездвижить, а просто снять спазмы, дать мышцам отпустить. Судороги начали отступать. Ролан судорожно вздохнул — впервые за несколько минут полноценно, глубоко. Его челюсти разжались. Пальцы, скрюченные на мешковине, медленно разогнулись. Я перешёл ко второму заклинанию — обезболивание. Мягкое, рассеянное, охватывающее все болевые точки разом. Ломка — это не только судороги. Это боль. Боль в каждой кости, в каждой мышце, в каждом нерве, который орёт без наркотической подпитки. Я работал молча. Ролан дышал — часто, рвано, но уже не захлёбываясь. Его глаза, всё ещё расширенные, с чёрными провалами зрачков, медленно сфокусировались на моём лице. Он смотрел на меня — и я снова не понимал этого взгляда. В нём было что-то, чему я не находил названия. Не благодарность. Не ненависть. Что-то третье, что-то гораздо более сложное и пугающее. — Ты… — выдохнул он. Голос был сиплым, сломанным. — Зачем… — Заткнись, — сказал я ровно, не прекращая работы. — Береги силы. Он послушался. Закрыл глаза. Я чувствовал, как его пульс постепенно выравнивается, как спадает напряжение в мышцах, как боль отступает, загоняемая моей магией в глухую оборону. Я не мог вылечить его от зависимости — это не лечится магией, это лечится только временем, волей и мучительным трудом. Но я мог снять острые симптомы. Мог дать ему передышку. И пока мои руки делали своё дело, в голове крутилась одна и та же мысль. Если не наркотики — то что? Почему у него был такой взгляд? Утром, в моей комнате, когда он застыл столбом, глядя на меня, выходящего из душа. Почему он тогда залип? Почему его зрачки были расширены, а лицо — бледным, почти серым? Если это не действие какой-то дряни, то что? Болезнь? Проклятье? Или что-то ещё, что-то, о чём я не думал, потому что мне даже в голову не приходило об этом думать? Ролан снова открыл глаза. Теперь они были чуть более осмысленными. Он смотрел на меня снизу вверх — я всё ещё стоял на коленях рядом с ним, мои руки лежали на его груди. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не решался. — Кер… — прохрипел он. — Я сказал — заткнись, — повторил я, но на этот раз мягче. — У тебя был жёсткий приступ. Ты двое суток не употреблял. Я снял спазмы и боль, но это временно. Тебе нужно к целителю. К настоящему целителю, а не к студенту-артефактору. Он слабо мотнул головой. То ли отрицал необходимость, то ли просто не хотел никого видеть. Я не стал спорить. Убрал руки, поднялся с колен. В подсобке было тихо, только где-то капала вода и шуршали мыши за старыми ящиками. Я смотрел на него сверху вниз. Он лежал на мешках — жалкий, разбитый, мокрый от пота. Аристократ. Наследник великого рода. Главная звезда нашего курса когда-то. Теперь — просто наркоман в ломке, забившийся в тёмный угол, как раненое животное. Я должен был чувствовать злорадство. Должен был радоваться, что мой мучитель получил по заслугам. Но я не чувствовал ничего, кроме усталости. И какого-то странного, неудобного сочувствия, которое я гнал от себя, но оно возвращалось. — Я заберу Аннабет с музыки через час, — сказал я сухо. — Если хочешь, чтобы она не волновалась, приведи себя в порядок. Она любит тебя. Не знаю, за что, но любит. Я развернулся и пошёл к двери. У самого выхода остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И… Реальтус. Если тебя найдут здесь в таком состоянии, это будет скандал на всю академию. Деканат не станет разбираться, что у тебя ломка. Просто отчислят. И тогда твоя мать узнает обо всём не от меня и не в гостиной, а из официального письма с печатью. Он ничего не ответил. Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В музыкальной школе пахло деревом и воском. Я сидел в холле, на той же скамейке, где оставил Аннабет полтора часа назад, и пытался привести мысли в порядок. Голова гудела. Руки всё ещё чувствовали тепло его кожи, судорожное биение сердца под ладонями, дрожь мышц, которые я усмирял своей магией. Двое суток без наркотиков. Это объясняло многое — и его бледность, и тени под глазами, и то, что он не участвовал в травле вместе с Маркусом. Он просто был истощён, обессилен, раздавлен собственным организмом. Но это не объясняло его взгляда. Взгляда, который я видел утром. Который я не мог забыть уже целый день. Что это было? Что? Я тряхнул головой. Ладно. Не моё дело. У меня есть работа. У меня есть Аннабет. У меня есть оплаченный контракт и надежда на будущее. А Ролан Реальтус — пусть сам разбирается со своими проблемами. Я не его нянька. Я — гувернер его сестры. Но внутри меня что-то скреблось. Какое-то неоформленное, смутное подозрение, которое я не мог облечь в слова. Что-то важное ускользало от меня, пряталось на границе сознания и не давалось в руки. Дверь класса распахнулась, и Аннабет выбежала в холл. Её щёки раскраснелись, глаза сияли. Она подбежала ко мне и быстро зажестикулировала: «Кер! У меня получилось! Я сыграла целую мелодию на перчатке! Учительница сказала, что у меня талант!» Я улыбнулся. Может быть, впервые за день — по-настоящему. «Я горжусь тобой, Аннабет. Расскажешь по дороге?» Она закивала и схватила меня за руку. Мы вышли из школы и направились к особняку. Аннабет рассказывала про мелодию, про вибрации, про то, как «низкие ноты щекочут пятки», а я слушал и кивал, и где-то глубоко внутри меня, под слоями усталости и тревоги, теплилось чувство, которому я не знал названия. Может быть, это было то, что люди называют счастьем. Маленьким, хрупким, чужим счастьем, которое не принадлежало мне, но которое я мог охранять.