Попробуй меня понять

Дорога от музыкальной школы до особняка Реальтусов занимала минут двадцать пешком. Аннабет всю дорогу не замолкала — её пальцы порхали в воздухе, рассказывая о вибромузыке, о том, как учительница похвалила её за чувство ритма, и о том, что в следующем месяце будет маленький концерт для родителей и она очень хочет, чтобы я пришёл. «Обязательно приду», — пообещал я. И вдруг меня осенило. Идея была странной. Даже рискованной. Но чем дольше я её обдумывал, тем разумнее она казалась. Я ведь целитель. Пусть и на артефакторском факультете, пусть и без полного образования, но основы физиологии и психосоматики мне вбивали в голову на первом курсе. Глухонемота Аннабет — это не просто отсутствие слуха и речи. Это постоянный сенсорный голод. Она не слышит голосов, не слышит шагов за спиной, не слышит мурлыканья кошки. Но она чувствует вибрации. Она сама говорила сегодня, что низкие ноты «щекочут пятки», а высокие отдаются в ладонях. А что, если дать ей источник постоянных, приятных вибраций? Что-то тёплое, живое, что будет урчать у неё на коленях? Котёнок. Маленький, пушистый, мурчащий котёнок. Идея была очевидной, но я не был уверен, как на неё отреагирует леди Реальтус. Всё-таки животное в доме — это ответственность, даже если в доме полно прислуги. Но попробовать стоило. Мы подошли к особняку, и я заметил у ворот большой дорожный экипаж. Слуги грузили чемоданы. Значит, леди Реальтус ещё не уехала. У меня внутри всё сжалось — сейчас или никогда. В холле царила предотъездная суета. Дворецкий Вэррон руководил погрузкой, горничные сновали с какими-то коробками, и посреди всего этого организованного хаоса стояла леди Реальтус. Она была в дорожном костюме — строгом, элегантном, тёмно-зелёном, — и держала в руках папку с документами. Увидев нас, она отложила папку и шагнула навстречу. Аннабет бросилась к матери. Леди Реальтус опустилась на колени — прямо на мраморный пол, не заботясь о дорожном костюме, — и обняла дочь. Это было так неожиданно, так непохоже на вчерашнюю холодную, строгую женщину, что я на мгновение отвёл взгляд. В конце концов, это не моё дело. Это семейное. Личное. Они обнялись, Аннабет быстро зажестикулировала, рассказывая о курсах и музыке, а леди Реальтус смотрела на её пальцы и кивала. Потом она поднялась, поправила дочери воротничок и повернулась ко мне. — Господин Керон. Как прошёл день? — Хорошо, госпожа. Аннабет отлично занималась. Мы пообедали в «Чайной Розе» — там безопасно, для детей. Потом были занятия по вибромузыке. У Аннабет талант. Леди Реальтус чуть приподняла бровь, и я запоздало сообразил, что, наверное, звучал слишком фамильярно. Но она ничего не сказала. Только кивнула. — Я рада. Вэррон, — она обернулась к дворецкому, — всё готово? — Последний чемодан грузят, госпожа. Молодой господин Ролан вернулся полчаса назад и заперся в своей комнате. Похоже, ему нездоровится. На лице леди Реальтус мелькнула тень. Всего на секунду — но я заметил. Усталость. Тревога. И что-то ещё, похожее на вину. Она перевела взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, и её пальцы чуть сжались. — Я зайду к нему перед отъездом, — сказала она негромко. Потом снова посмотрела на меня: — У вас что-то ещё, господин Керон? Вы мнётесь. Я действительно мялся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, как начать. Идея с котёнком вдруг показалась мне глупой, детской, неуместной. Кто я такой, чтобы давать советы леди Реальтус? Наёмный работник, студент, вчерашний нищий. — Говорите без экивоков, — велела она, и её тон был тем самым, вчерашним: холодным, властным, не терпящим возражений. — Я ценю прямоту. Я выдохнул. — У меня идея. Возможно, глупая. Но я подумал… Аннабет нельзя использовать классический слуховой артефакт, я знаю. Её случай слишком сложный. Но она хорошо реагирует на вибрации. Музыка, ритм, тактильные ощущения. А что, если… что, если завести ей котёнка? Леди Реальтус моргнула. Я поспешил продолжить, пока она не решила, что я спятил: — Я понимаю, это звучит странно. Но с точки зрения целительства — это имеет смысл. Кошка мурлычет на определённой частоте, и эта частота, по исследованиям, способствует заживлению костной ткани и снижению уровня стресса. Для Аннабет, которая живёт в мире без звуков, постоянный источник приятной вибрации — это… как якорь. Живой, тёплый якорь. В доме есть прислуга, кот не потребует много сил. Зато поддержка для её организма и, главное, для её эмоционального состояния будет серьёзной. Я замолчал. Леди Реальтус смотрела на меня, и я не мог прочитать её лица. Оно снова было закрытым, как утром. — Вы говорите как целитель, — произнесла она наконец. — Я и есть целитель, — напомнил я. — Точнее, учусь. Но ведущий дар — целительство. На артефакторику пошёл, потому что взнос за целительский факультет был мне не по карману. Она медленно кивнула, словно что-то припоминала. Может, мою анкету из агентства. — Котёнок, — повторила она. — Вы это серьёзно? — Абсолютно. Я понимаю, что это не моё дело — предлагать такое. Но я сегодня видел, как Аннабет слушает музыку всем телом. Если у неё будет живое существо, которое можно обнимать и которое будет мурчать в ответ… — Я осёкся. — Простите. Я, наверное, переступаю границы. — Вы их переступаете, — согласилась леди Реальтус. Но уголок её губ дрогнул — не в улыбке, но в чём-то близком. — Однако в ваших словах есть логика. Она повернулась к Аннабет, которая стояла рядом и смотрела на нас с любопытством — она не слышала разговора, но явно понимала, что он касается её. «Аннабет, — позвала её леди Реальтус, и её пальцы задвигались в жестах. Я впервые видел, как она использует язык жестов. Движения были замедленными, не такими беглыми, как у дочери, но вполне понятными. — Господин Керон предлагает завести тебе котёнка. Что ты об этом думаешь?» Я ожидал радости. Но реакция Аннабет превзошла все мои ожидания. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она замерла на секунду, как будто не могла поверить. А потом она повернулась ко мне, и её пальцы взорвались таким бешеным каскадом жестов, что я едва успевал улавливать: «Котёнок? Настоящий? Мой? Кер, ты серьёзно? Мама, можно? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я буду за ним ухаживать! Я буду его кормить! Я буду его расчёсывать! Можно?» Леди Реальтус подняла руку, останавливая поток жестов. «Хорошо», — показала она. Аннабет издала какой-то нечленораздельный звук — то ли писк, то ли смех — и бросилась обнимать мать. Потом меня. Я стоял, чувствуя, как маленькие руки сжимаются вокруг моей талии, и не знал, что делать с этим неожиданным, неуклюжим, но совершенно искренним проявлением благодарности. — Вы определённо переступаете границы, господин Керон, — сказала леди Реальтус, и теперь в её голосе звучала сухая ирония. — Но пока это идёт на пользу моей дочери, я готова это терпеть. Вэррон, позаботьтесь о том, чтобы к моему возвращению в доме появился котёнок. Здоровый, привитый, желательно из хорошего питомника. — Будет исполнено, госпожа, — отозвался дворецкий. Аннабет всё ещё обнимала меня. Я осторожно похлопал её по плечу и жестом показал: «Иди переодевайся, скоро занятия с магистром Лоэном». Она кивнула, отстранилась и убежала вверх по лестнице, напоследок обернувшись и помахав мне с площадки. Леди Реальтус проводила её взглядом. Потом перевела глаза на меня, и я увидел, как с её лица спадает маска. Не полностью — но достаточно, чтобы я заметил. — Господин Керон, — сказала она. — У меня мало времени. Экипаж ждёт. Но прежде чем я уеду, я хочу попросить вас ещё об одном. — Слушаю, госпожа. Она помолчала, подбирая слова. Её пальцы рассеянно коснулись папки с документами, лежавшей на столике у лестницы. — Присмотрите за Роланом. Я ожидал чего угодно, но не этого. — За… Роланом? — Да. Я знаю, о чём вы думаете. Вы думаете, что он ваш враг. Что он полтора года травил вас в академии. Вэррон доложил мне о том, что выяснилось вчера. Я не слепая и не глухая. Я молчал. Она продолжала: — Но я прошу вас присмотреть за ним. Не потому, что вы обязаны. Не по контракту. А потому, что… — она снова помолчала, и я впервые увидел на её лице что-то похожее на беспомощность, — потому что больше некому. — Госпожа, — начал я осторожно, — я не уверен, что Ролан примет мою помощь. — Он не примет ничью помощь, — отрезала она. — Но это не значит, что она ему не нужна. Она опустилась в кресло у лестницы. Не села — опустилась, как человек, у которого вдруг кончились силы. Я стоял перед ней, не зная, куда девать руки. — Ролан не всегда был таким, — сказала она негромко. — Он был способным. Талантливым. Весёлым. Он мечтал стать артефактором, как отец. Но его отец умер, когда Ролану было двенадцать. Сердечный приступ — мгновенно, ничего нельзя было сделать. И я осталась одна. С двенадцатилетним сыном, с огромным состоянием, которое норовили растащить по кускам все кому не лень, и с бизнесом, который нужно было вести. Я не могла позволить себе сидеть дома и горевать. Я должна была работать. День и ночь. Месяцами в разъездах. И я… упустила его. Она смотрела в сторону, на лестницу, по которой только что убежала Аннабет. — А потом появилась Аннабет. Я оказалась с младенцем на руках, с состоянием, которое всё ещё пытались оспорить, и с сыном-подростком, который чувствовал себя брошенным. Я старалась. Клянусь, я старалась. Но времени на всё не хватало. И я упустила его. Безнадёжно упустила. Она замолчала. В холле было тихо. Где-то наверху хлопнула дверь — Аннабет переодевалась. Где-то за стенами слуги грузили чемоданы. — Я не прошу вас его перевоспитывать, — сказала леди Реальтус. — Я не прошу вас стать его другом. Просто… присмотрите. Если с ним что-то случится, я хочу узнать об этом первой. — Почему вы просите меня? — спросил я тихо. Она посмотрела на меня. Взгляд у неё был острый, умный, всё понимающий. — Потому что вы посторонний, — сказала она. — Парадоксально, но постороннему я доверяю больше, чем родственникам. Вы под магической клятвой. Вы не можете навредить моей семье. Любой мой кузен или деловой партнёр может предать — из-за денег, из-за зависти, из-за старых обид. А вы… вас в любой момент можно уволить за любое кривое слово. Это делает вас безопасным. Безопаснее, чем кто-либо ещё в этом доме. Я медленно кивнул. В этом была своя железная логика. Циничная, холодная, но логика. — Хорошо, — сказал я. — Я присмотрю. — Спасибо, — она поднялась. Усталость на её лице снова спряталась за маской, но теперь я знал, что под ней. — Мне пора. Она подошла к лестнице и на мгновение остановилась, положив руку на перила. — Он не плохой, — сказала она, не оборачиваясь. — Он просто потерялся. И я не смогла его найти. И она поднялась наверх — попрощаться с сыном перед долгой дорогой. Я остался в холле один. Вэррон где-то распоряжался погрузкой, Аннабет переодевалась, Ролан лежал в своей комнате — больной, разбитый, запершийся от всего мира. А я стоял посреди чужого дома и чувствовал, как на мои плечи ложится тяжесть, которой я не просил. Присмотреть за Роланом. За человеком, который полтора года травил меня в академии. За человеком, который сегодня утром залип в моей комнате с чёрными от расширенных зрачков глазами. За человеком, который двое суток не употреблял наркотики и корчился в ломке в подвальной подсобке, пока я снимал ему спазмы и боль. Я не знал, смогу ли. Я не знал, хочу ли. Но я дал слово. И, кажется, впервые за долгое время моё слово что-то значило. Экипаж леди Реальтус отъехал от ворот через полчаса. Я стоял у окна своей комнаты и смотрел, как он скрывается за поворотом Изумрудного переулка. Аннабет занималась с магистром Лоэном в библиотеке. Ролан сидел за запертой дверью своей спальни. Дом затихал. Я сел на кровать и уставился в стену. В голове крутились слова леди Реальтус: «Он не плохой. Он просто потерялся». Я не верил в это. Не мог поверить. Для меня Ролан Реальтус был и оставался главным источником боли и унижения на протяжении полутора лет. И никакая душещипательная история о потерянном мальчике не могла этого изменить. Но была Аннабет. Девочка, которая любила брата. Девочка, которая вчера ждала его час на улице и не держала обиды. Девочка, которая сегодня обнимала меня за то, что я предложил завести котёнка. Ради неё, наверное, стоило попробовать. Я встал, подошёл к двери и вышел в коридор. Комната Ролана была в другом крыле, дальше по лестнице. Я не знал, что скажу. Не знал, откроет ли он. Но я обещал присмотреть. А свои обещания я привык выполнять. Я подошёл к его двери и тихо постучал.