Я ничего не чувствую

Он пьет. Я наблюдаю, как дергается его адамово яблоко, словно червь, копошащийся под кожей. Глоток. Еще. Он уже не чувствует ни вкуса, ни запаха. Он туп. Он слаб. Умрет сегодня и даже не поймет, что этот стакан — последний аккорд в его никчемной симфонии. А я знаю. И это чертовски приятно. Моя киска захотела выпить. Я дал ей то, что заслужила. «Она». Так я зову его в своих мыслях. Потому что никакой он не мужик. Настоящий мужик бы не разваливался на части под взглядом. Не ползал бы на коленях, не умолял о подачках, не продавал бы себя за гроши в баре. Это… тварь. Пустое мясо с дырой между ног. Я смотрю, как пустеет стакан. На дне — жалкие остатки порошка, таблеток, виски. Коктейль. Самый изысканный яд, который я когда-либо создавал. Я только смотрю. Тревожусь, чтобы сохранить трезвость. Чтобы впитать каждую секунду: как его лицо станет бледным или зелёным, как расширятся зрачки, как он осознает — но будет поздно. Смачный коктейль. Я ждал этого. Месяцы. Каждый рассвет, когда он возвращался, пропахший чужими телами. Каждое «люблю», произнесенное с перегаром. Каждая ложь, каждый удар под дых. Я копил эту ненависть, кирпичик за кирпичиком, возводя стену, обреченную однажды рухнуть. На него. Здесь, в этом проклятом баре, я отринул любовь. Любовь — это просто слово, иллюзия. Есть лишь привычка, страх перед пустотой, жалость, но любви нет. Я полагал, что любил его, а теперь понимаю: это была болезнь. Он ставит стакан. Звук окончательный, глаза его мутнеют от того, что происходит внутри. Зрачки сжимаются, расширяются, все сразу. Он моргает. Веки обременены. Он хватает себя за горло, лицо искажается. Недоумение. Ужас. Первобытный, животный ужас осознания: все кончено. Он пытается встать. Ноги чужие. Падает, удар головой. Окрестным пьянчугам плевать. Здесь такое нормально. Его тело сворачивается, извивается, на губах коричневая пена. Он пытается сказать… «Фрэнк». «Помоги». Я не слушаю. Мне безразлично. Наклоняюсь в упор. Он смотрит в мои глаза. — Ты стухшее мясо, — шепчу я. Его рука дергается, тянется к штанине, я отшатываюсь, не позволю себя касаться. Ни при жизни, ни после. Он задыхается, пена стекает с подбородка, смешиваясь с кровью из кишок. Глаза закатываются, белки желтеют, краснеют, лопаются. Удушье. Четыре минуты… Думал, умрет быстрее! Он всегда был живучим, как таракан, но тараканов давят и травят. — Тебе пора, — говорю я. — Домой. Домой, Джерард. Домой — прямиком в землю, или в морг, или в мусорный бак. Мне все равно. Дыхание становится никаким. Тишина. Он мертв. Я выпрямляюсь, смотрю на бармена. Тот все понял, в его глазах желание, чтобы это быстрее закончилось. Бросаю дополнительные деньги на стойку. — Отстой, — говорю. — Прекрасно. Бармен кивает. Иду к выходу, не оглядываюсь. Это не Джерард, это мясо, гнилое мясо, которое я наконец выбросил. Холодный воздух. Темнота. Фонари, как свечи на похоронах. Иду по пустой улице. Голова чиста. Ни злости. Ни боли. Ни сожаления. Только слова. Моя шхуна нашла свою мель. Самый жестокий коктейль. Как средство. Как цель. Останавливаюсь. Смотрю в грязное небо. — Я ничего не чувствую, — говорю вслух. Это факт. И это прекрасно.