Съедобно

В сорока двух квадратных метрах элитной высотки никогда не бывает тихо. Даже когда Хэ Тянь остаётся один. Гудит вентиляция в санузле, шелестит кондиционер, тонко поёт где-то в стене проводка — здание живёт своей механической жизнью, и этот низкочастотный гул уже въелся в подсознание так же глубоко, как запах перегара въелся в диван. Квартира пахнет. Плохо. Смесью прокисшего пива, чужих духов с цветочными нотами, табачного дыма и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — пролитым виски, который неделю назад впитался в ковёр, потому что кто-то из гостей споткнулся и рухнул прямо с бутылкой. Тянь не вызывал клининг. Не собирается. Ему, в общем-то, плевать. Сейчас он сидит на этом самом сраном диване — чёрная кожа, потёртая на углах, подушки сбились в комки — и рассеянно трогает шишку на костяшке правой руки. Вчера влез в драку после вечеринки. С кем? Он уже не помнит. Кажется, какой-то альфа из параллельного класса ляпнул что-то про его «слишком правильное лицо старосты». Тянь тогда рассмеялся. А потом ударил. Несколько раз. В зеркале на стене напротив отражается гостиная — и сам Тянь. Рубашка расстёгнута на три пуговицы, воротник помят и растрепан.Чёрные волосы влажными прядями падают на лоб, под глазами — тени, губы сухие. На вид — красивый, да. Ухоженный даже в таком состоянии. Но глаза… серые глаза смотрят в своё отражение без всякого выражения. Как у рыбы дохлой на льду. На полу валяется бежевый лифчик. На журнальном столике — три пустые бутылки из-под дорогого виски (пустыми они стали ещё вчера к часу ночи), перевёрнутая пепельница, из которой уже высыпались окурки прямо на столешницу из чёрного стекла, и чьи-то ключи с брелоком в виде панды. Тянь даже не знает, чьи. Может, девушки. Может, парня. Ему всё равно. Звонок в домофон разрывает гулкую тишину одним протяжным, злым сигналом. Тянь не шевелится. Звонок повторяется — серия коротких, агрессивных нажатий. Кто-то долбанит кнопку с такой силой, будто хочет её сломать. — Открывай, мразь. Я знаю, что ты дома. Голос Чена приглушён домофоном, но интонация та же, что и всегда: холодная, стальная, с примесью брезгливости. Тянь медленно поднимается. Подошвы его дорогих домашних тапок скользят по ламинату — давно не мытому, липкому от пролитого пива. Он идёт к двери не спеша, даже специально задерживается на пару секунд у зеркала в прихожей, чтобы поправить волосы. Чисто назло. Хэ Чен входит, едва щеколда отщёлкивает, — не дожидается приглашения. Ключи у него всё ещё свои, и этот факт Тянь ненавидит с какой-то глухой, животной злобой. Старший брат останавливается в прихожей, и его ботинки — дорогие, начищенные до зеркального блеска — утопают в ворохе чужой обуви: кроссовки, лодочки на шпильке, мужские ботинки на два размера больше. Чен молчит. Стоит и смотрит. Он выше на полголовы, шире в плечах — как бетонная плита, которую невозможно сдвинуть. Те же чёрные волосы, зачёсанные назад.Те же серые глаза — только холоднее на несколько оттенков, как лёд на глубине, куда никогда не попадает солнце. Сейчас они медленно обводят гостиную, задерживаясь на каждом свидетельстве вчерашнего бедлама. — Твою мать, — голос Чена низкий, с хрипотцой. — Опять. Тянь откидывается на спинку дивана, закидывает ногу на ногу. Ухмыляется уголком рта — той ухмылкой, которую не показывает в школе. — Привет, братец. Хочешь виски? Вроде бутылка где-то закатилась под холодильник. — Ты деградируешь на глазах, — Чен делает шаг вперёд, и паркет под его весом жалобно поскрипывает. — У дяди была приличная квартира. Он оставил её тебе, потому что думал… не важно, что он думал. Он ошибался. — Трогательная речь, — зевает Тянь, прикрывая рот ладонью. — Вступление затянуто. Переходи к сути. Чен резким движением отшвыривает ногой пустую банку из-под энергетика. Та с грохотом врезается в стену, оставляя вмятину на обоях — дорогих, итальянских. — Суть? Суть в том, что ты превратил всё в помойку. И себя — тоже. Ты думаешь, эти твои «друзья» приходят к тебе, потому что ты интересный человек? — О, нет, конечно, — Тянь притворно округляет глаза. — Я ж богатенький мальчик, у меня квартира в центре. Я в курсе. Спасибо, что просветил. Чен сжимает челюсть. Желваки ходят под тонкой кожей. — Посмотри на себя. Отличник, староста, любимчик учителей — это всё маска. Ты просто научился врать. Всем. Учителям, одноклассникам, этим… — он кивает на бежевый лифчик на полу, — …дурачкам, которые таскаются к тебе на вечеринки, думая, что ты крутой мальчик из богатой семьи, а на самом деле ты просто… — Кто? — Тянь подаётся вперёд. Серые глаза сужаются, и в них появляется что-то хищное, дикое, то, что он прячет за маской пай-мальчика. — Продолжай. Чен делает шаг вперёд. Останавливается в полуметре. Смотрит сверху вниз. — Ты бомж. Не по деньгам — по духу. — Голос его становится тихим. Страшным. — Бесполезный кусок мяса, который трахает всё, что движется, потому что больше он нихера не умеет. Ты даже яичницу себе не можешь пожарить, Тянь. Ни одной базовой вещи. Потому что всю жизнь за тебя всё делали другие — сначала прислуга, теперь эти… твои ночные бабочки. В комнате повисает тяжёлая, вязкая тишина. Гудит холодильник на кухне. Где-то за стеной сосед сверлит — дрель въедается в бетон, как в череп. Тянь медленно поднимается. Он ниже брата — на пару сантиметров, не больше, — но сейчас это неважно. Он смотрит прямо в серые глаза напротив, и в его взгляде нет ничего, кроме пустой, выжженной злобы. — Ты закончил? — голос тихий, ровный, без той ленивой усмешки, что была минуту назад. — Или тебе нужно ещё раз повторить, что я не просил твоей заботы? Не сейчас, не тогда, не никогда. Чен смотрит на него долгую секунду. Потом усмехается — криво, горько, с таким отвращением, будто перед ним лежит дохлая крыса. — Ты жалок. Знаешь это? Просто жалок. Он разворачивается, проходит к двери и хлопает ей так, что со стены в прихожей падает небольшое зеркало. Стекло разлетается осколками по полу — мелко, звонко, зло. Тянь остаётся один. Стоит посреди гостиной, смотрит на осколки в прихожей, на пыльный луч света, пробивающийся сквозь грязное окно. Где-то в груди — пустота. Не боль, не обида, не злость. Просто дыра. Такая большая, что в неё можно провалиться с головой. Он медленно садится обратно, нашаривает на столике пачку сигарет — помятую, почти пустую. Руки не дрожат. Никогда не дрожат. Он зажигает, затягивается глубоко, так что лёгкие обжигает, и выпускает дым в потолок, где когда-то висела дорогая хрустальная люстра — дядя любил красивые вещи. Тянь её разбил три месяца назад. Случайно. Или нет. Он доминантный альфа. У него есть деньги, квартира, машина (ждёт в подземном паркинге, чёрный «мерседес», подарок отца на день рождения), внимание омег, девчонок, бет, уважение учителей, статус старосты. И ничего. Абсолютно ничего. --- В школе Хэ Тянь — образец. Ровно в семь сорок пять он заходит в класс, аккуратно вешает пиджак на спинку стула, раскладывает тетради. Причёсан, побрит,да и похуй,что пока ничего не растёт ,пахнет хорошим парфюмом — цитрус и кедр, ничего вызывающего. Когда учительница спрашивает, он поднимает руку — не выкрикивает, не дёргается, ждёт. Отвечает чётко, уверенно, с лёгкой доброжелательной полуулыбкой. — Прекрасно, Хэ, — говорит старая литераторша Ван, и Тянь скромно опускает ресницы, будто смущённый похвалой. На первой перемене к нему подходит заплаканная омежка из параллельного — какая-то ерунда с домашкой по истории, подруга заболела, не с кем сверить. Тянь наклоняет голову, слушает внимательно, терпеливо. Говорит тихо, мягко, почти по-отечески. Девочка уходит с покрасневшими щеками и счастливыми глазами. Тянь провожает её взглядом и на секунду, на одно короткое мгновение, ловит в отражении оконного стекла своё лицо — вежливое, открытое, доброе. Его тошнит от этого лица. Никто не видит, как утром он стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на себя пять минут, не моргая. Как потом сплюнул зубную пасту в раковину с таким остервенением, будто хотел выплюнуть кишки,собственную жизнь. Никто не знает, что сегодня он проснулся в четыре тринадцать — как и каждое утро последних двух недель, — долго лежал с открытыми глазами в кромешной тьме спальни, а потом вышел на балкон в одной пижаме, курил одну за одной и смотрел, как медленно, этаж за этажом, зажигаются окна в соседних домах. Светятся чужие жизни. Ему не светит никто. --- Последний урок — китайская литература. Тянь сидит у окна, листает учебник, делает пометки ручкой — серебряной, «Монблан», подарок дяди к прошлому Новому году. Он знает этот параграф наизусть, потому что прочитал его ещё в восемь утра, пока учительница рассказывала о поэзии династии Тан с таким видом, будто открывала великую тайну. Тайны нет. Тайн вообще нет. Когда звенит звонок, он собирает вещи неторопливо, движения экономные, отточенные. В коридоре его ждут. — Хэ! Ах ты ж сука такая, — голос Цзянь И разносится по всей рекреации, заставляя проходящих первоклашек вздрагивать. — Ты сегодня вообще с нами? Или ты уже настолько крутой, что забыл, как выглядят смертные? Цзянь И стоит, прислонившись к стене у пожарного выхода. Он светится — реально светится, как новогодняя гирлянда, которую воткнули в розетку на максимальной мощности. Волосы цвета спелой пшеницы торчат в разные стороны, галстук завязан узлом, который можно разглядывать как арт-объект — абсолютно бесформенным, жирным узлом, съехавшим набок. Светлые, почти прозрачные глаза горят, и на губах — вечная, ни на секунду не спадающая ухмылка. Он сложен как спичка — тонкий, узкий, но в нём столько энергии, что, кажется, если его не остановить, он взорвётся и разнесёт всё крыло школы. Рядом — Чжань Чжэнси. Если Цзянь И — это фейерверк, то Чжэнси — бетонная стена, на фоне которой этот фейерверк запускают. Русые волосы небрежно растрепаны, густые брови нависают над глазами необычного, мутновато-голубого цвета — как небо перед снегопадом, когда облака ещё не опустились, но солнце уже скрылось. Лицо — каменное, непроницаемое. Он кивает Тяню — коротко, едва заметно, как будто экономит каждое движение. — А я думал, у тебя сегодня свидание с учебником, — Тянь подходит, засовывает руки в карманы брюк, и в его голосе нет той сладкой патоки, которой он поливал учителей весь день. Есть только ленивая, почти скучающая насмешка. — Ты такой громкий, что у меня закладывает уши. — А ты такой нудный, что у меня кровоточат яйца, — парирует Цзянь И без задержки, и его голос звенит как колокольчик — задористый, острый, злой в своей весёлости. — Серьёзно, Тянь, сними эту маску добренького старосты, она тебе не идёт. Ты как задница — гладкий снаружи, а внутри всё дерьмо. Чжэнси издаёт короткий звук — не то вздох, не то усмешка. Тянь смотрит на Цзянь И с прищуром. — Ты прямо сегодня смелый. Может, тебе не хватает хорошего пинка? — Ой, напугал, — Цзянь И закатывает глаза, и это выглядит настолько театрально, что даже проходящая мимо учительница физкультуры замедляет шаг. — Ты меня уже три года пинаешь, я до сих пор жив. Не умеешь бить, Хэ. Хватка у тебя только на консервных банках и девственницах. — Заткнись, И, — бросает Тянь беззлобно, но в голосе проскальзывает та самая грубость — настоящая, без прикрас. — Иначе я расскажу всем, как ты в прошлом месяце плакал над дохлой птицей перед школой. — А я расскажу, как ты на прошлой неделе послал нахуй завуча за её спиной, а потом повернулся и сказал ей «да, конечно, госпожа Линь, я всё исправлю», — парирует Цзянь И, не моргнув глазом. — Ты лицемер, Тянь. Добрый, хороший мальчик из богатой семьи, весь в белом. А на деле — мудачок ещё тот. Тянь усмехается — коротко, жёстко. Его серые глаза на секунду вспыхивают, и в этой вспышке видно то, что обычно скрыто за маской: усталость, цинизм, и какая-то дикая, нечеловеческая пустота. — Мудак? — переспрашивает он, поправляя воротник. — Ну хотя бы честный. В отличие от некоторых. — О, какой ты вдруг стал честный, — Цзянь И не унимается, но в его голосе нет настоящей злобы — есть только привычная, отточенная годами дружбы перепалка. — Ты с собой сегодня честный? Может, признаешься, что всё-таки куришь как паровоз, хотя перед учителями пахнешь жвачкой? — Я не жую жвачку, — лениво отвечает Тянь. — У меня есть ополаскиватель. — Охереть, какой уход, — Цзянь И прикладывает руку к груди, изображая обморок. — Чжэнси, ты слышал? У него ополаскиватель! А то мы думали, он зубы не чистит, такой весь гнилой внутри. Чжэнси молчит. Его мутновато-голубые глаза переходят с Цзянь И на Тяня, и в этом взгляде нет ни осуждения, ни удивления. Просто констатация факта. Он наконец открывает рот, и голос у него низкий, спокойный, как дальний гром: — Вы оба придурки. Тянь хмыкает — искренне, впервые за сегодня. Чжэнси — единственный, кто может вставить слово и не раздражать. Он сам такой же: редко говорит, но если говорит — то по делу. И он никогда не требует от Тяня быть «хорошим». Просто принимает таким, какой есть. Мудаком. Уставшим. Пустым. — Короче, — Цзянь И хлопает в ладоши, — хватит вам там переглядываться как влюблённые дурачки. Тянь, ведёшь нас к себе? У тебя есть выпивка, у нас есть желание не идти домой. Чжэнси молчит как рыба об лёд, у меня дома ремонт — не продохнуть от этой краски, а у тебя, я надеюсь, есть кондиционер и нормальные закуски, а не те просроченные чипсы, которыми ты нас кормил в прошлый раз. — Не нравится — не ешь, — пожимает плечами Тянь. — Можешь заказать доставку. На свои деньги. — Ах ты ж скупердяй, — Цзянь И тычет в него пальцем. — У тебя этих денег — куры не клюют, а ты жмёшься? — А ты жрёшь как не в себя, — парирует Тянь. — Мне на твою прожорливости не напастись. — Ладно, — неожиданно спокойно говорит Цзянь И, и его голос теряет половину громкости. — Ладно, Тянь. Мы просто хотим не быть сегодня одни, понял? Не будь засранцем. На секунду в коридоре повисает тишина. Тянь смотрит на Цзянь И — на его светлые волосы, на неуместно серьёзное выражение бледного лица, на то, как он перебирает пальцами край собственного галстука, нервно, быстро. Тянь отводит взгляд. — Пошли, — говорит он коротко, разворачиваясь. И добавляет, не оборачиваясь: — Но если разобьёте ещё что-нибудь — я вас лично вышвырну в окно. — Договорились! — Цзянь И мгновенно оживает, хватает Чжэнси за рукав и тянет вперёд. — Чжэнси, быстрее, пока он не передумал! Ты не представляешь, у него там новый телик — стодюймовый, я его ещё не облизывал! Чжэнси идёт молча, позволяя тащить себя. Он оборачивается и смотрит на спину Тяня — прямую, напряжённую. В его мутноватых глазах мелькает что-то, похожее на понимание. Они выходят из школы — трое подростков под низким серым небом. Впереди Хэ Тянь, засунув руки глубоко в карманы брюк, с сигаретой, которую он достал, даже не спросив разрешения, — прямо у ворот, под табличкой «Курение запрещено». Ему плевать. Он затягивается, щурит серые глаза и смотрит на высотку вдалеке. Там, на сорок втором этаже, его ждёт пустая квартира. С разбитым зеркалом. С запахом перегара. С бежевым лифчиком на полу, который он так и не выбросил. Домой. Какое ироничное слово.