Остров

Корабль «Надежда» медленно входил в порт. Было раннее утро, солнце только начинало подниматься над морем, окрашивая воду в золотисто-розовые тона. На причале суетились рыбаки, готовя снасти к новому дню. Обычная жизнь. Обычные люди. Обычное утро. Четверо друзей стояли на палубе, глядя на приближающийся берег. За спиной остались недели ада, месяцы восстановления, годы, которые могли бы никогда не наступить. Впереди была новая жизнь. Если они, конечно, смогут в ней жить. - Странно, - тихо сказал Хенджин. - Там, на острове, я мечтал только об одном - вернуться домой. А теперь... теперь не знаю, что такое дом. - Дом там, где мы вместе, - ответил Чан, положив руку ему на плечо. - Мы всегда так говорили. Помнишь? - Помню. Тогда это казалось такой простой истиной. - Истины вообще редко бывают простыми, - Минхо усмехнулся. - Особенно после всего, что мы пережили. Чанбин молчал. Он стоял чуть поодаль, опираясь на перила, и смотрел на воду. За дни плавания он немного пришел в себя: окреп, начал есть, даже улыбаться иногда, но в глазах все еще плескалась тьма. Тьма, которую не прогонишь простым солнечным светом. - Чанбин, - позвал Хенджин. - Иди к нам. Он обернулся, посмотрел на друзей. Трое самых важных людей в его жизни. Трое, которых он предал. Трое, которые его спасли. - Иду, - сказал он и шагнул к ним. Корабль причалил. Сходни опустились. Они сошли на берег. Четверо мужчин, израненных, уставших, но живых. Навстречу им никто не бежал, никто не ждал с цветами и объятиями. Только чайки кричали над головой, да рыбаки перекрикивались на причале. - И что теперь? - спросил Минхо. - Теперь  жить, - ответил Чан. - По-настоящему жить. Первые недели были самыми трудными. Они сняли небольшую квартиру на окраине города вчетвером, как раньше. Спали в одной комнате, потому что поодиночке не могли уснуть. Ели вместе, потому что в одиночестве еда не лезла в горло. Молчали вместе, потому что слова все еще были тяжелыми, колючими, опасными. Чан первым начал выходить в город. Просто бродил по улицам, смотрел на людей, слушал их смех, их ссоры, их пустые разговоры. И удивлялся: как можно тратить жизнь на такие мелочи, когда где-то существует настоящий ад? Но постепенно привыкал. Втягивался. Начинал замечать красоту в этих мелочах. Минхо устроился на работу в маленькое кафе, не потому что нуждался в деньгах, а потому что нужно было чем-то занять руки и голову. Мыть посуду, подавать кофе, улыбаться посетителям. Простая работа для простых людей. Она помогала не думать. Хенджин снова взял в руки фотоаппарат. Сначала просто носил его на шее, щелкал случайные кадры: облака, деревья, прохожих. Потом начал снимать друзей. Их лица, их тени, их отражения в лужах. И постепенно, кадр за кадром, возвращал их себе. Возвращал себя им. Чанбин не выходил из квартиры почти месяц. Сидел у окна, смотрел на улицу и молчал. Иногда к нему подсаживался Хенджин, клал голову на плечо, и они сидели так часами, не говоря ни слова. Иногда приходил Чан с чашкой чая и просто ставил рядом. Иногда Минхо ворчал, что пора бы уже привести себя в порядок, но ворчал беззлобно, по привычке. - Ты не обязан прощать меня, - сказал однажды Чанбин, когда они сидели вдвоем с Хенджином. - Никто из вас не обязан. - Знаю, - ответил Хенджин. - Но я уже простил. Давно.  - Почему? - Потому что я знаю, каково это ненавидеть себя. И знаю, что ненависть ничего не лечит. Только любовь. Чанбин посмотрел на него долго, пристально, будто видел впервые. - Ты невероятный, - сказал он. - Вы все невероятные. - Мы команда, - Хенджин улыбнулся. - Помнишь? - Помню. - Чанбин улыбнулся в ответ впервые за долгое время. - Команда. Ночи были самыми тяжелыми. Во сне остров возвращался. Красная комната, желтые камеры, металлические столы, голоса в динамиках. Чан просыпался с криком, хватая воздух ртом. Минхо метался, сжимая простыни так, что рвалась ткань. Хенджин плакал во сне, и слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Чанбин не спал вообще. Боялся закрыть глаза: там, в темноте, его ждал отец. С улыбкой. С проводами. С ножом. - Ты опять не спал, - Хенджин садился рядом на рассвете, касался его руки. - Сколько можно? - Пока не пройдет. - А если не пройдет никогда? - Тогда научусь жить так. Но постепенно кошмары отступали. Не сразу, не быстро, но с каждым днем они становились короче, тише, дальше. Иногда удавалось проспать целую ночь без снов. Иногда с добрыми снами. О море. О солнце. О яхте. О времени, когда все было просто. - Мне приснилось, что мы снова на острове, - сказал однажды Минхо за завтраком. - Но не в лаборатории. На пляже. Смеялись, купались, ели кокосы. И Чанбин был с нами. Настоящий Чанбин. Не тот, который... Он не договорил. - Который предатель? - Чанбин договорил за него. - Можно говорить прямо. Я не сломаюсь. - Ты не предатель, - твердо сказал Хенджин. - Сколько раз повторять? - Я знаю, но вам, наверное, трудно забыть. - Трудно, - честно ответил Чан. - Но мы учимся. Все учимся. Они замолчали. Каждый думал о своем. Но молчание было не тяжелым, как раньше, а почти уютным. Домашним. - Знаете, - вдруг сказал Чанбин, - я благодарен вам. За то, что вы есть. За то, что не бросили. За то, что дали шанс. Я не заслуживаю... - Заткнись, - перебил Минхо. - Хватит себя жалеть. Ты заслуживаешь ровно столько же, сколько и мы. Ни больше, ни меньше. - Минхо прав, - Чан кивнул. - Мы все через это прошли. Все виноваты. Все прощены. Точка. - Точка, - эхом отозвался Хенджин. - И новая глава. ** Однажды вечером в дверь позвонили. Чан открыл, на пороге стоял мужчина в строгом костюме, с папкой в руках. - Вы господин Бан Чан? - спросил он официальным тоном. - Да, а вы? - Следователь Ли. Я веду дело об исчезновении профессора Со и его лаборатории. Чан напрягся. - Мы уже давали показания. В порту, когда вернулись. - Да, я в курсе, но появились новые обстоятельства. Из комнаты вышли остальные. Увидев следователя, Чанбин побледнел так, что Хенджин подхватил его под руку. - Молодой человек? - следователь посмотрел на Чанбина. - Вы, кажется, Чанбин Со? Сын профессора? - Да, - голос Чанбина дрогнул. - Нам нужно поговорить. Наедине. - Нет, - Чан шагнул вперед. - Все, что он скажет, он скажет при нас. Следователь посмотрел на него, потом на остальных, потом кивнул. - Хорошо. Пусть будет при всех. Они прошли в гостиную, расселись. Следователь открыл папку, достал фотографии. - Узнаете? На фото был остров. Точнее, то, что от него осталось - куски скал, обгоревшие деревья, обломки металлоконструкций. - Это снимки с вертолета, - пояснил следователь. - Мы обследовали район, который вы указали. Ничего не нашли, кроме этого. Остров практически исчез. Взорван до основания. - Мы знаем, - тихо сказал Чанбин. - Мы были там, когда это случилось. - Знаю. Ваши показания записаны. Но есть кое-что странное. - Он достал еще одно фото. - Это нашли в двадцати километрах от эпицентра взрыва. На фото была лодка. Надувная, точно такая же, как та, на которой они уплывали. И в ней человек. Пожилой, в белом халате, с седыми волосами. Чанбин всмотрелся в фото и замер. - Отец, - выдохнул он. - Это мой отец. - Он жив? - Хенджин схватил фото. - Он выбрался? - Похоже на то, - следователь кивнул. - Лодку нашли пустой, но следы указывают, что он высадился на материк. Мы ведем поиски. - Зачем вы нам это говорите? - Чан сжал кулаки. - Потому что, если он жив, он, скорее всего, будет искать вас. Вы единственные свидетели, которые могут дать показания против него. И единственные, кого он... - следователь запнулся, - кого он считает своей собственностью. Чанбин закрыл глаза. Тьма, которую он пытался прогнать, вернулась. Удвоенной. Утроенной. - Мы справимся, - твердо сказал Минхо. - Мы уже проходили через это. - На этот все будет по-другому, - следователь встал. - Он теперь не в лаборатории, не под защитой системы. Он один, без ресурсов, без команды. Но именно поэтому он опасен. Отчаянные люди совершают отчаянные поступки. - Мы поняли, - Чан тоже встал. - Спасибо за предупреждение. - Держитесь вместе, - посоветовал следователь на прощание. - Не разделяйтесь. И если что-то заметите, сразу звоните. Дверь закрылась. Четверо друзей остались одни. - Он вернется, - прошептал Чанбин. - Я знаю его. Он не остановится. - Пусть попробует, - Минхо достал пистолет, проверил обойму. - Мы готовы. - Нет, - Чанбин покачал головой. - Вы не понимаете. Он не придет с оружием. Он придет по-другому. Найдет слабое место. Ударит, когда не ждешь. - И что нам делать? Сидеть и ждать? - Нет. - Чанбин поднял голову, и в глазах его горела решимость. - Мы сами пойдем к нему. - Ты с ума сошел? - Хенджин схватил его за руку. - После всего, что было? - Именно поэтому. Потому что, пока он жив, мы не будем свободны. Никогда. Он будет преследовать нас во снах, в мыслях, в каждом темном углу. Я должен закончить это. Лично. - Мы с тобой, - Чан положил руку ему на плечо. - Куда бы ты ни пошел. - Команда, - Минхо кивнул. - Мы же команда. - Команда, - эхом отозвался Хенджин, хотя в глазах его стоял страх. Чанбин посмотрел на них, на троих людей, которые прошли через ад и не сломались. Которые простили его, спасли его, поверили ему. - Спасибо, - сказал он тихо. - За все. - Не за что, - ответил Чан. - Теперь мы в расчете. ** Они нашли его через три дня. Старый заброшенный склад на окраине города - идеальное место для засады. Чанбин знал, что отец выберет именно такое, слишком предсказуемо для гения, но профессор Со всегда был предсказуем в своей непредсказуемости. - Он там, - Чанбин указал на темные окна. - Один. - Откуда знаешь? - Знаю. Он всегда работал один. Даже в лаборатории у него не было помощников, только марионетки. Сейчас марионеток нет. - Идем? - Идем, но осторожно. Они проникли внутрь через разбитое окно. Внутри пахло сыростью, крысиным пометом и чем-то еще знакомым, тошнотворным. Тем самым запахом лаборатории, который они надеялись забыть навсегда. - Он здесь, - прошептал Хенджин. - Я чувствую. - Тсс. В глубине склада горел свет. Тусклый, одинокий, выхватывающий из темноты стол, стул и фигуру в белом халате. Профессор Со сидел, разложив перед собой бумаги, и что-то писал, не обращая внимания на вошедших. - Здравствуй, сын, - сказал он, не поднимая головы. - Я ждал тебя. - Ты знал, что мы придем. - Конечно. Ты всегда был предсказуем. Эмоции, чувства, привязанности - все это делает человека уязвимым. Я учил тебя этому с детства. - Ты учил меня быть монстром. - Я учил тебя выживать. - Профессор наконец поднял голову. В свете лампы его лицо казалось высеченным из воска: бледное, изможденное, но с горящими глазами. - Оглянись. Твои друзья здесь. Они пришли умирать за тебя. Это ли не доказательство моей правоты? - Они пришли, потому что любят меня, - твердо ответил Чанбин. - А ты никогда не понимал, что такое любовь. - Любовь - это химия. Выброс гормонов, запрограммированный эволюцией для продолжения рода. Не более. - Ты ошибаешься. - Докажи. Чанбин шагнул вперед. Остальные двинулись за ним, но он остановил их жестом. - Один, - сказал он. - Я должен сам. Он подошел к столу, сел напротив отца. Они смотрели друг на друга: два человека, связанных кровью и ненавистью. - Зачем ты это делал? - спросил Чанбин. - Зачем мучил людей? Зачем превратил остров в ад? - Ради науки, - просто ответил профессор. - Ради знания. Ради того, чтобы понять, что делает человека человеком. Где грань, за которой мы превращаемся в животных? Что ломает нас, а что делает сильнее? - И что ты понял? - Что мы все животные. Просто умеющие говорить. Под кожей, под культурой, под воспитанием тот же зверь, что и тысячу лет назад. Страх, боль, голод и маски слетают. Остается только инстинкт. - Ты ошибаешься, - Чанбин покачал головой. - Посмотри на них. - Он указал на друзей, стоящих в темноте. - Они прошли через твой ад. Видели смерть. Потеряли все. И остались людьми. Более того, они простили меня. Меня, который привел их туда. Это ли не доказательство, что ты неправ? Профессор посмотрел на троих мужчин в тени. Чан, Минхо, Хенджин: израненные, уставшие, но стоящие плечом к плечу. - Слабость, - сказал он. - Сентиментальность. Биологическая ошибка, которую эволюция давно должна была исправить. - Это не слабость. Это сила. Единственная настоящая сила в этом мире. Профессор молчал долго. Потом улыбнулся  той самой холодной улыбкой, от которой у Чанбина всегда холодело внутри. - Ты вырос, сын, - сказал он. - Стал сильнее. Интереснее. Жаль, что мы не продолжили эксперимент. Результаты были бы потрясающими. - Эксперимент окончен. Навсегда. - Ты так думаешь? - Профессор медленно встал. В руке его блеснул металл - небольшой пистолет, направленный прямо в грудь Чанбину. - Эксперимент заканчивается только тогда, когда последний объект мертв. - Папа, не надо... - Надо. Ты - моя самая большая ошибка. И я ее исправлю. Выстрел грянул неожиданно. Чанбин зажмурился, ожидая боли, но боли не было. Он открыл глаза, профессор стоял, удивленно глядя на дыру в собственном халате. Кровь расплывалась по белой ткани, как красные цветы. - Что... - прошептал он и начал медленно оседать. Сзади, с пистолетом в руке, стоял Минхо. Лицо его было бледным, но рука не дрожала. - Прости, - сказал он. - Но ты не тронешь его. Никогда больше не тронешь. Профессор упал. Чанбин бросился к нему, подхватил голову. Глаза отца смотрели на него - уже пустые, уже невидящие. - Папа, - прошептал Чанбин. - Зачем? Зачем ты заставил меня пройти через это? - Ты... - голос профессора был едва слышен. - Ты... мой лучший... эксперимент... Он замер. Чанбин смотрел на мертвое лицо и не чувствовал ничего. Ни боли, ни облегчения, ни пустоты. Только странное спокойствие, будто что-то тяжелое наконец отпустило его. - Прощай, отец, - сказал он тихо и закрыл ему глаза. Полиция приехала через час. Минхо отдал пистолет без сопротивления, объяснил все: остров, эксперименты, попытку убийства. Следователь Ли слушал молча, кивал, записывал. - Самооборона, - сказал он наконец. - Чистая самооборона. Свидетели есть, доказательства тоже. Вы свободны. - Спасибо, - Минхо опустил голову. - Я не хотел... - Вы спасли жизнь другу. Это не преступление. Они вышли со склада под утреннее солнце. Город просыпался, начинали ездить машины, открывались магазины, люди спешили на работу. Обычная жизнь, которая теперь принадлежала им. - Что теперь? - спросил Хенджин, щурясь от солнца. - Теперь жить, - ответил Чан. - По-настоящему жить. - А ты, Чанбин? - Хенджин посмотрел на друга. - Ты как? Чанбин поднял голову к солнцу, закрыл глаза. Тьма внутри, кажется, начала рассеиваться. Не исчезла совсем, такие вещи не исчезают, но отступила, давая место свету. - Я свободен, - сказал он. - Впервые в жизни по-настоящему свободен. - Тогда идем домой, - Чан обнял его за плечи. - Настоящий дом. Они пошли по улице: четверо мужчин, обнявшись, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Четверо друзей, прошедших через ад и вернувшихся оттуда живыми. Впереди была новая жизнь. Долгая. Трудная. Но своя. И они проживут ее вместе.