The Scent of Bitter Snow

Ночевка на высокогорном перевале Туманного Пика стремительно превращалась для Му Цина в отдельный, изощренный вид пытки. Как только солнце окончательно скрылось за острыми, рваными зубцами скал, температура воздуха резко упала ниже нуля. Ледяной, пропитанный влагой воздух ущелья пронизывал до самых костей, а плотный белесый туман, казалось, стал осязаемым — он тяжелыми, холодными каплями оседал на волосах, ресницах и насквозь пропитавшихся потом тренировочных робах учеников. Монастырский отряд разбил временный лагерь в глубокой каменистой расселине, частично защищенной от шквального ночного ветра. Посреди стоянки ярко вспыхнул костер, у которого Се Лянь демонстративно сел вместе с другими аристократами. Наследный принц держал спину безупречно прямой, вел неторопливую, подчеркнуто спокойную беседу о тактике ведения боя, но его взгляд — тяжелый, затуманенный глухой, непроходящей обидой — то и дело возвращался к самому темному, холодному краю. Туда, куда совершенно не долетало спасительное тепло пламени. Там, привалившись спиной к обледенелому валуну, в одиночестве сидел Му Цин. Ему было по-настоящему, смертельно плохо. Двойная, убойная доза блокатора, которую он принял перед самым выходом на марш-бросок, наконец дала сокрушительный побочный эффект. Токсичный яд коры горького дуба стремительно и безжалостно разрушал изнутри хрупкий омежий организм, полностью лишенный сил. Му Цина колотило в судорожном, непрекращающемся ознобе, кости ломало с такой силой, словно их поочередно дробили тяжелым кузнечным молотом, а перед глазами плыли рваные, пугающие цветные круги. Голова раскалывалась от пульсирующего давления, мысли путались и двоились, постепенно превращаясь в липкий, тягучий бред. Хуже всего было то, что искусственный древесный запах, призванный защищать его тайну, под влиянием критического перенапряжения и лихорадки начал стремительно разрушаться. Свежий прежде аромат жженого дуба стал гнилостным, тяжелым, пугающе похожим на запах тления, и Му Цин в ужасе понимал: еще немного, и сквозь эту мертвую, фальшивую стену хлынет концентрированная, безумная омежья мята. Она уже клокотала где-то глубоко в его груди, готовая сорваться наружу вместе с каждым тяжелым, прерывистым дыханием. «Нужно уходить. Прямо сейчас. Пока они не заметили, пока они все не уснули. Если я останусь здесь впотьмах до самого утра... я гарантированно выдам себя на первом же общем построении», — набатом стучало в его воспаленном, мечущемся мозгу. Му Цин бросил мутный, застилаемый слезами взгляд в сторону костра. Се Лянь о чем-то увлеченно спорил со старейшинами, а Фэн Синь сидел чуть поодаль, угрюмо чистя тетиву своего лука и демонстративно игнорируя само присутствие слуги. Поняв, что до него в этой суматохе абсолютно никому нет дела, Му Цин медленно, цепляясь онемевшими пальцами за острые выступы камней, поднялся на ноги. Каждый сдвиг тела отзывался невыносимой, подступающей к горлу дунoтой. Никем не замеченный в темноте, он тихо подобрал свой тощий холщовый мешок и, пошатываясь от слабости, сделал шаг назад, мгновенно растворяясь в непроглядной, сырой пелене горного тумана. Он принял окончательное, бесповоротное решение. Это суровое испытание станет его финалом в стенах монастыря Хуанцзи. Он уйдет сам, навсегда исчезнет в глухих, неизведанных горных тропах, спустится к подножию пика и затеряется в многолюдных трущобах столицы Сяньлэ. Хватит с него удушающей, ломающей кости заботы одного альфы и лютой, незаслуженной ненависти другого. Он больше никогда и ни для кого не будет обузой.Туман за пределами покинутого лагеря казался огромным, враждебным живым существом. Он мгновенно глушил любые звуки, полностью скрывал ориентиры и бесшумно заползал под одежду ледяными, влажными змеями. Му Цин шел абсолютно наощупь, едва волоча онемевшие ноги по скользкой круче. Контрабандные блокаторы окончательно лишили его естественного чувства равновесия: земля под сапогами то уходила куда-то глубоко вниз, то взмывала вертикально вверх, заставляя его то и дело спотыкаться. В голове шумело, словно от рева горного потока, а перед глазами в белесой мареве то и дело возникали пугающие призрачные силуэты — ему казалось, что из темноты на него смотрят насмешливые, торжествующие глаза покалеченного Чжуна или холодное, разочарованное лицо Се Ляня. — Ваше Высочество... я не хочу... я никогда не просил вас об этом... — в нарастающем бреду хрипло шептал Му Цин, с огромным трудом сглатывая сухую, горькую от ядовитых трав слюну. Он совершенно не знал, сколько мучительных часов продолжался этот кошмарный, изнурительный подъем в никуда. Ночной туман становился все плотнее, превращаясь вокруг него в сплошную, давящую белую стену, из которой не было выхода. Очередная резкая вспышка дикой головной боли заставила Му Цина зажмуриться всего на одну короткую секунду, спасаясь от режущей рези в глазах. Сделав шаг вперед, он был абсолютно уверен, что наступает на твердый скалистый выступ тропы, но подошва его сапога внезапно соскользнула в абсолютную, звенящую пустоту. Узкая каменистая тропа закончилась внезапным, никем не огороженным обрывом. Му Цин даже не успел толком закричать. Воздух со свистом метнулся в ушах, тощий холщовый мешок потянул его хрупкое тело назад, и юноша кубарем сорвался в глубокую, надежно скрытую туманом расщелину. Падение было недолгим, но сокрушительным. Он с грохотом прокатился по острому, отвесному склону, густо усыпанному мелкой щебенкой, и со всей силы врезался спиной и левым боком в жесткое каменное дно. В ту же секунду в его левую ногу пониже колена словно со всего размаху вонзили раскаленный металлический штырь. В замкнутом пространстве раздался отчетливый, сухой и страшный хруст ломающейся кости. От дикой, неописуемой вспышки болевого шока лихорадочный бред мгновенно испарился, сменившись леденящей, звенящей трезвостью. Му Цин крикнул от невыносимой муки, но густой туман безжалостно поглотил этот звук, превратив его в слабый, задушенный хрип, который не услышал бы никто и в полушаге. Он попытался сделать малейшее движение, чтобы отползти, но любая попытка сдвинуть сломанную конечность отзывалась такой яростной волной судорог, что он едва не терял сознание, задыхаясь от боли. Му Цин оказался заперт на самом дне глубокого, мрачного каменного мешка. Вокруг него не было ровным счетом ничего, кроме отвесных ледяных стен, мерно капающей сверху воды и непроницаемой белой пелены. Температура вокруг продолжала стремительно падать, и юноша, беспомощно лежа на сырых, острых камнях, отчетливо понял: без движения, со сломанной ногой и полностью истощенным гарнизонными блокаторами организмом он просто замерзнет здесь насмерть за несколько часов. До рассвета в этой ледяной могиле он гарантированно не доживет. Утро в лагере монастыря Хуанцзи началось не со штатного сигнала к общему построению, а с глухой, стремительно нарастающей паники. Се Лянь проснулся задолго до первых, едва пробивающихся сквозь плотную белeсую хмарь лучей рассветного солнца. Его выдернуло из тревожного полусна странное, гнетущее и удушливое чувство неизбежной беды, которое ледяным обручем сжимало грудь и не давало нормально дышать всю вторую половину ночи. Сердце Наследного принца колотилось неровно, тяжело, словно предчувствуя сокрушительный удар. Сбросив походное одеяло, он первым делом резко повернул голову и метнул ищущий взгляд в сторону дальнего, обледенелого валуна у самого края стоянки. Там было абсолютно пусто. Только брошенный накануне старый, обтрепанный веник сиротливо и неподвижно прижимался к шершавому камню, покрытому тонкой коркой утренней изморози. Самого Му Цина нигде не было видно. — Му Цин?.. — негромко, но с отчетливой, звенящей тревогой позвал принц, стремительно поднимаясь на ноги. Он оглядел каменистую расселину, надеясь увидеть знакомый силуэт среди просыпающихся учеников. Ответа не последовало. Лагерь оставался глух к его зову. Се Лянь, чувствуя, как внутри него ледяной волной поднимается дурное предчувствие, быстрыми, широкими шагами направился к Фэн Синю. Телохранитель уже бодрствовал и в данный момент молча сворачивал свое походное снаряжение, низко наклонив голову. — Фэн Синь! — резко окликнул его принц, заставив вздрогнуть. — Где Му Цин? Он ушел на утренний сбор воды к ближайшему источнику? Или Наставник вызвал его до рассвета? Фэн Синь мгновенно замер на месте, так и не завершив движение рук. Лямки его мешка выпали из пальцев. Когда он медленно выпрямился и повернулся к Се Ляню, его смуглое лицо показалось мертвенно-бледным, осунувшимся за одну ночь. Телохранитель бросил короткий, лихорадочный взгляд на пустующее, холодное место слуги у валуна, затем снова перевел глаза на Наследного принца. В глубине его зрачков на долю секунды промелькнул чистый, первобытный и неподдельный ужас. Фэн Синь лучше всех в этом проклятом лагере знал, в каком чудовищном физическом и ментальном состоянии Му Цин находился вчера вечером. И, самое главное, он прекрасно помнил, что именно, в какой убойной дозировке и с какими страшными побочными эффектами принял этот упрямый мальчишка перед выходом на Туманный Пик. Горький армейский подавитель при такой колоссальной нагрузке и морозе мог просто остановить его сердце. — Я... я не знаю, Ваше Высочество, — хрипло, едва выдавливая слова сквозь пересохшее горло, ответил Фэн Синь. Его руки, висящие вдоль тела, заметно дрожали, и он изо всех сил старался скрыть эту дрожь. — Ночью была сильная буря, туман сгустился до предела... этот идиот просто не мог уйти далеко от лагеря. Наверное, прячется где-то поблизости, пытается согреться. Се Лянь не стал дослушать его неуклюжих оправданий. В эту самую минуту внутри него, где-то в самых сокровенных, темных глубинах души, с яростным ревом заворочался огромный, окончательно пробуждающийся хищный зверь. Его доминантные альфийские инстинкты, которые он годами прилежно усыплял монастырскими сутрами, медитациями и строгими обетами чистоты, внезапно, в один сокрушительный миг затрубили об экстренной, смертельной опасности. Разум Наследного принца все еще отчаянно цеплялся за привычное, безопасное слово «друг», «верный слуга», но его собственное тело уже невозможно было обмануть фальшивыми догмами. Защитная аура Се Ляня вспыхнула столь мощно, жарко и разрушительно, что костер, едва тлевший в самом центре стоянки, мгновенно погас, придавленный к земле колоссальной волной чистой духовной энергии. Ученики, спавшие неподалеку, разом подскочили, тяжело дыша и не понимая, откуда снизошло это удушающее, давящее величие. — Поднимай весь отряд. Немедленно, — ледяным, вибрирующим от сдерживаемой ярости тоном приказал Се Лянь. В его карих глазах, обычно полных мягкости и сострадания, сейчас зловеще зажглись опасные, первобытные золотистые искры Альфы. — Мы прочешем каждый проклятый метр этого пика, каждую расщелину и каждый куст. Если с ним случилось что-то непоправимое... если он замерзнет насмерть из-за нашей слепоты и халатности... я лично спрошу с каждого из вас. Живо! Ученики, испуганные невиданным гневом принца, бросились выполнять приказ без лишних вопросов. Они разделились на небольшие группы и цепью двинулись вглубь непроглядного, холодного марева. Они искали Му Цина больше трех долгих, мучительных часов. Горный ветер крепчал, швыряя в лица колючую ледяную крупу, а белесый туман становился только плотнее, надежно храня свою страшную тайну. Ученики, подгоняемые непрекращающимся давлением ярости Наследного принца, рискуя сорваться со скользких уступов, прочесывали крутые склоны и завалы, звали слугу по имени, но ответом им был лишь заунывный вой бури. Се Лянь шел впереди всех, его движения были стремительными, а лицо превратилось в суровую, застывшую маску. Он чувствовал, как с каждой потерянной минутой его сердце разрывается от необъяснимой, дикой боли. Наконец, Фэн Синь, шедший чуть левее по заброшенной, едва заметной старой тропе, резко остановился как вкопанный. Его тело вытянулось в струну, а ноздри судорожно, часто расширились, улавливая потоки воздуха. Сквозь плотную, удушливую влагу, запах мокрого гранита и морозной хвои до его обострившихся рецепторов донесся едва уловимый, но совершенно однозначный, ни с чем не сравнимый аромат. Это больше не была сухая, мертвая и горькая кора дуба, которой он пытался заглушить чужую природу. Блокаторы в истерзанном, замерзающем теле Му Цина окончательно перестали действовать, полностью вымытые лихорадкой и шоком. И теперь из глубокой, темной расщелины у самого края тропы, словно невидимый, тонкий дым, поднимался чистый, концентрированный, безумный и лихорадочный запах дикой мяты. Это был панический, сладкий аромат омеги, находящегося на волосок от неизбежной гибели. Запах существа, которое беззвучно молило о помощи. Фэн Синь почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы от осознания того, что Се Лянь сейчас тоже почувствует это. Но медлить было нельзя — Му Цин умирал прямо под их ногами. — Ваше Высочество! — во все горло закричал Фэн Синь, перекрывая яростный шум ветра, и его сильный голос сорвался на хрип от подступившего страха. — Сюда! Скорее! Нашел! Се Лянь оказался у самого края отвесной расщелины через секунду, словно его перенесла туда сама буря. Он резко заглянул вниз, в клубящуюся белую пустоту, и в этот миг его сердце пропустило тяжелый, болезненный удар, на мгновение остановив весь мир вокруг. Там, далеко внизу, на глубине нескольких чжанов, на сырых, покрытых наледью острых камнях лежало неподвижное, хрупкое, пугающе хрупкое тело в испачканной грязью и кровью тренировочной робе монастыря Хуанцзи. — Му Цин! — в диком, разрывающем горло отчаянии крикнул Се Лянь. Его голос, усиленный эхом каменных стен, раскатился по ущелью, но ответом ему был лишь тихий, едва слышный, задушенный стон, больше похожий на хрип угасающего пламени. Наследный принц не стал ждать ни секунды. Он не собирался покорно стоять наверху, пока Фэн Синь с побелевшими от напряжения пальцами закрепит спасательные веревки на ближайшем скалистом выступе. Забыв о всякой осторожности, забыв о правилах безопасности, которые ему годами вдалбливали учителя, Се Лянь яростно активировал свою духовную энергию. Белой ласточкой он бесстрашно бросился вниз, прямо в разверзнутую бездну расщелины. Его прочные сапоги с глухим, тяжелым стуком приземлились каменный выступ, подняв фонтан ледяных брызг и мелкой щебенки, которая со звоном покатилась по углам каменного мешка. Он в один миг, почти не касаясь земли ногами, оказался возле Му Цина, обессиленно упав перед ним на колени прямо в ледяную жижу. Му Цин лежал на левом боку, судорожно, инстинктивно сжавшись в тугой комок, пытаясь сохранить последние крохи уходящего из тела тепла. Его лицо было мертвенно-белым, похожим на изваяние из холодного нефрита, искусанные губы зловеще посинели от сильного обморожения, а левая нога лежала под неестественным, ломаным и по-настоящему страшным углом, наглядно свидетельствуя о тяжелом переломе. Но самое главное, самое сокрушительное было вовсе не это. Здесь, на самом дне этого замкнутого, узкого каменистого мешка, куда не проникал ветер и где влажный воздух веками не выветривался, плотность окружающего запаха превышала все мыслимые, допустимые пределы. Полностью отрезанный от внешнего мира каменными стенами, Се Лянь оказался лицом к лицу с чистейшей, концентрированной, ничем не сдерживаемой омежьей природой. Сладкий, лихорадочный, пропитанный дикой паникой и болью аромат свежей мяты с размаху ударил принцу прямо в подсознание, сокрушительным тараном разбивая вдребезги все его многолетние монастырские строгие правила, обеты чистоты и наивные детские иллюзии. В эту самую секунду все разрозненные, странные фрагменты прошлого мгновенно встали на свои места, сложившись в единую, пугающе четкую картину. Вчерашняя дикая вспышка защиты на празднике Середины Осени, странное, дерганое и агрессивное поведение Фэн Синя, удушливые, контрабандные армейские лекарства, которые пахли горьким дубом, болезненная худоба слуги, его постоянное, упорное нежелание тренироваться в полный контакт, мыться в общих купальнях и вообще прикасаться к другим ученикам... Се Лянь застыл на коленях, словно громом пораженный. Весь его привычный, правильный, идеально выстроенный мир с оглушительным грохотом рухнул к его ногам, рассыпаясь мелкой пылью. «Омега... Му Цин... Все это время... все эти долгие годы он был омегой, живущим среди сотен альф», — эта единственная, обжигающая мысль за секунду выжгла его разум до самого основания, не оставляя места для других чувств. Но времени на глубокий шок, долгие размышления и осознание у него просто не было. Му Цин медленно, необратимо умирал от сильнейшего переохлаждения прямо у него на глазах. Из его узкой, вздымающейся груди вырвался рваный, сухой и хриплый свист, каждый вдох давался юноше с колоссальным, предсмертным трудом. Се Лянь, повинуясь инстинкту спасения погибающего омеги, резким движением руки рванул на себе высокий воротник робы, полностью высвобождая собственный, сдерживаемый годами запах. Воздух в расщелине мгновенно потеплел, заполнившись чистым, густым ароматом солнечного янтаря. Принц бережно, трепетно, словно держал в руках величайшую и самую хрупкую драгоценность в поднебесном мире, приподнял с камней ледяное тело Му Цина. Он с силой прижал его к своей широкой, пышущей жаром груди, до самого подбородка укутывая юношу в плотные, согревающие полы своей робы. Наследный принц щедро делился с ним всем своим физическим теплом, направляя потоки колоссальной духовной энергии через ладони прямо в чужое сердце, буквально силой вырывая угасающую жизнь из лап смерти. Му Цин сквозь пелену плотного, удушливого бреда и сковывающий по рукам и ногам холод наконец почувствовал это спасительное, идущее извне тепло. Сквозь темноту сознания до его затухающих рецепторов донесся родной, сильный и такой необходимый запах, который он подсознательно помнил. Он инстинктивно, повинуясь зову природы, слабо шевельнулся и полностью уткнулся носом в горячую, пульсирующую шею Се Ляня, ища безусловную защиту у альфы. Его онемевшие, исцарапанные пальцы судорожно, мертвой хваткой вцепились в дорогую ткань принцевских одежд, словно это был его последний шанс не сорваться обратно в небытие. — Ваше... Высочество... — едва слышно, прерывистым и хриплым полушепотом выдавил из себя Му Цин. Из его плотно закрытых глаз по бледным, исхудавшим щекам покатились горячие, быстро остывающие слезы. — Отпустите меня... умоляю, пожалуйста... я не хочу... я больше не хочу быть вашей позорной, грязной обузой... Се Лянь крепко зажмурился, чувствуя, как из его собственных глаз одна за другой выкатились крупные слезы жгучей обиды, сострадания и закипающего гнева на весь этот несправедливый мир. Он еще сильнее, до хруста сжал свои объятия, баюкая дрожащего омегу на своих руках, согревая его своим дыханием и делясь с ним каждым ударом сердца. — Дурак... какой же ты невыносимый дурак, Му Цин... — прерывисто, сдавленно зашептал Се Лянь прямо в его спутанные, пахнущие мятой волосы. Его обычно чистый голос мелко дрожал от сдерживаемого, рвущегося наружу рыдания. — Какая, к черту, обуза? О чем ты говоришь?! Почему... почему ты ничего не сказал мне раньше? Сверху, у самого края темной расщелины, сквозь пелену рассеивающегося тумана наконец показалось бледное, искаженное ужасом и осунувшееся лицо Фэн Синя. Телохранитель крепко держал в руках спасательную веревку, готовый в любую секунду прийти на выручку своему господину. Но, заглянув вниз, в глубину каменного мешка, и своими глазами увидев, как Се Лянь исступленно прижимает к своей груди бредившего, пахнущего чистой, концентрированной мятой Му Цина, он все окончательно понял. Понял, что маска сброшена. Веревка едва не выскользнула из его онемевших, внезапно ослабевших пальцев, с тихим шуршанием упав на камни. Страшная, удушающая тайна Му Цина в это морозное утро перестала быть секретом двоих. И теперь их общая, скрепленная ложью и ненавистью история изменилась раз и навсегда, открывая дорогу чему-то совершенно новому и пугающему.