The Scent of Bitter Snow

​Монастырь Хуанцзи просыпался раньше солнца, для Му Цина этот час всегда был самым тихим и самым тяжёлым. В предрассветных сумерках, когда туман ещё цеплялся за верхушки древних сосен, мир казался серым и плоским, лишённым красок. Но это была иллюзия. Как только первый луч касался золочёных крыш главных залов, иерархия возвращалась на своё место, придавливая Му Цина к земле привычным грузом обязанностей. ​Холодная вода жгла пальцы, когда он наполнял деревянные вёдра у колодца. Камни под ногами были влажными, скользкими от ночной росы, а воздух пах хвоей. Му Цин двигался быстро, почти бесшумно — это была привычка человека, который с раннего детства усвоил один простой урок: если ты на виду и ты замедлился, тебе просто добавят работы. А работы и так было через край. ​ Омег в монастырях не жаловали. ​Официально, конечно, учения пути самосовершенствования проповедовали равенство душ перед лицом Небес. Но на практике монастырь Хуанцзи был местом для тех, кто стремился к силе, власти и бессмертию. Тяжёлые поручения, грязная работа в прачечной, бесконечная чистка кухонных котлов и колка дров — всё это «почему-то» всегда доставалось именно Му Цину. ​— Му Цин! — донёсся резкий голос старшего ученика из-за угла пристройки. — После того как закончишь с водой, подметёшь западный двор. И чтобы ни одной хвоинки не осталось! ​ Му Цин коротко кивнул, даже не оборачиваясь. Его губы сжались в тонкую линию. ​ — Будет исполнено, — ответил он бесстрастно. ​Западный двор был огромен, и старые сосны сбрасывали иглы быстрее, чем человек мог их собирать. Но спорить было бесполезно. ​Когда ворота монастыря с тяжёлым стоном распахнулись, он как раз нёс второе коромысло к кухням. Скрип дерева на мгновение перекрыл все остальные звуки, но за ним последовал гул голосов, который заставил Му Цина замедлиться. ​Гости. В такой ранний час? ​Он опустил взгляд, следуя неписаному правилу: слугам и младшим ученикам не полагалось рассматривать прибывших знатных особ. Он видел только пыль на своих истоптанных сандалиях и щербатый камень дорожки. Но нос обмануть было сложнее. ​ Запах ударил внезапно, пробиваясь сквозь привычный аромат сырости и дыма. ​Альфа. ​Но это был не тот грубый, подавляющий запах, к которому Му Цин привык в монастыре, где альфы-ученики постоянно пытались доказать своё превосходство, источая ароматы жжёного дерева или острого мускуса. Этот запах был другим. Сильный, чистый, но при этом невероятно мягкий — словно весенний ветер, принёсший аромат цветущих вишен и горного снега. ​ Му Цин невольно нахмурился. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежала странная дрожь. Омежья сущность, которую он так тщательно прятал за слоями смирения и холода, на мгновение встрепенулась. ​У главных ворот стояла небольшая группа людей. В центре — двое юношей, чьи фигуры резко контрастировали с серыми одеждами постоянных обитателей Хуанцзи. Один из них был высоким, широкоплечим, с лицом воина, который привык сначала класть руку на рукоять меча, а потом задавать вопросы. Его взгляд был настороженным, почти вызывающим. ​Но второй... ​Второй казался слишком светлым для этого сурового, пропахшего пылью веков двора. Белые одежды из тончайшего шелка сияли в первых лучах солнца. Его поза была расслабленной, а на губах играла спокойная, почти детская улыбка. Его глаза светились искренним интересом, будто он пришёл не в место суровых тренировок, а в чудесный сад. ​ — Это Его Высочество наследный принц Сяньлэ, — почтительно, с непривычным подобострастием произнёс настоятель, выходя навстречу гостям. — Для нашего монастыря большая честь, что он будет обучаться именно у нас. ​Му Цин замер. Вода в вёдрах качнулась, по инерции плеснув на его и без того влажные штаны. ​Принц. Золотое дитя империи. Тот, о ком шептались в каждой лавке у подножия горы. ​Вот почему вокруг него воздух казался другим. Это было не просто благородное происхождение, это была аура человека, который никогда в жизни не знал отказа, холода или нужды. Человека, рождённого под счастливой звездой. ​В этот момент принц, словно почувствовав на себе чужой взгляд, повернул голову. ​Их глаза встретились. ​Му Цин сразу же отвёл взгляд, уставившись на свои побелевшие костяшки пальцев, сжимающих коромысло. Но мгновения хватило, чтобы запечатлеть в памяти этот взгляд — ясный, открытый и пугающе прямой. ​ — Ты там, с вёдрами! — внезапно окликнул его наставник, заметив заминку. — Подойди! ​Му Цин поставил вёдра и шагнул ближе, стараясь сделать своё лицо максимально невыразительным, стереть с него любую тень недовольства или любопытства. Он хотел быть прозрачным, незаметным, частью ландшафта. ​— Да, учитель, — он низко поклонился, скрывая лицо. ​— Проводи гостей к восточным кельям. И подготовь там всё для отдыха Его Высочества. ​Му Цин почувствовал, как внутри закипает привычное раздражение. Опять. Проводи, принеси, убери. Он не был проводником, он был учеником, пусть и занимавшим самое низкое положение. Но сейчас спорить было бы самоубийством. ​ — Следуйте за мной, — сухо произнёс он, не поднимая головы. ​Он развернулся и зашагал в сторону жилых корпусов. Он слышал за спиной шаги — уверенную поступь воина и лёгкое, почти невесомое шуршание шелков принца. ​ — Здесь очень красиво, Фэн Синь, — раздался за спиной мягкий голос. — Смотри, какой вид открывается на долину. ​— Ваше Высочество, сосредоточьтесь, — буркнул в ответ воин. — Мы здесь для обучения, а не для прогулок. И этот монастырь кажется мне... мрачноватым. ​Му Цин стиснул зубы. «Мрачноватым». Конечно, после золотых дворцов столицы каменные стены Хуанцзи могли показаться тюрьмой. Но для Му Цина эти стены были единственным шансом вырваться из нищеты, шансом доказать, что омега из канавы может достичь небес. ​Они прошли через узкий коридор между залами, где воздух был густым от запаха благовоний. Му Цин чувствовал, как запах принца — этот раздражающе чистый аромат альфы — преследует его, обволакивает, заставляя сердце биться чуть быстрее. Это было физиологическое предательство организма, и Му Цин ненавидел себя за него. ​— Спасибо, что помогаешь нам. ​Голос прозвучал совсем рядом. Му Цин резко остановился, едва не споткнувшись. ​В монастыре Хуанцзи слугам не говорили «спасибо». Младшим ученикам не выражали благодарности. Их существование воспринималось как само собой разумеющееся, как наличие камней в мостовой. ​Му Цин медленно обернулся. ​Се Лянь стоял в паре шагов, глядя на него с мягким любопытством. В его взгляде не было того оценивающего превосходства, которое Му Цин видел у каждого встречного аристократа. Не было и жалости — того самого унизительного сочувствия, которое ранило больнее всего. Принц смотрел на него просто как на человека. ​ — Это моя работа, — отрезал Му Цин. Его голос прозвучал резче, чем следовало, почти грубо. ​Фэн Синь, стоявший чуть позади, тут же нахмурился, его рука легла на рукоять меча. ​— Эй, полегче на поворотах, — прорычал он. — Ты знаешь, с кем разговариваешь? ​— Фэн Синь, перестань, — Се Лянь поднял руку, останавливая своего телохранителя. — Он прав, это его работа, но это не значит, что мы не можем быть признательны. ​Принц снова перевёл взгляд на Му Цина. ​ — Он вообще всегда такой? — вполголоса спросил Фэн Синь, обращаясь к Се Ляню, но так, чтобы Му Цин слышал. ​Му Цин проигнорировал их. Он чувствовал, как кончики его ушей начинают гореть. Присутствие этого альфы было слишком... интенсивным. Для омеги, который годами учился подавлять свою природу, чтобы выжить в мужском коллективе, такая близость к чистому, нефильтрованному источнику силы была пыткой. — Восточные кельи, — сказал Му Цин, останавливаясь у подножия деревянной лестницы, ведущей к отдельному павильону. — Здесь ваши покои. Дальше вам помогут личные слуги, если вы их привезли. Если нет — распоряжения будут отданы позже. ​ Он уже собирался развернуться и уйти, надеясь затеряться в лабиринте монастырских стен, когда голос принца снова настиг его. ​ — Как тебя зовут? ​Му Цин замер, его плечи напряглись. Вопрос был простым, но для него он прозвучал как вызов. В этом месте у него не было имени, было только звание — «чернорабочий», «принеси-подай», «грязный омега». ​— Му Цин, — бросил он через плечо. ​— А я Се Лянь. ​ — Я знаю, — ответил Му Цин. ​ Он наконец посмотрел на принца. Тот улыбался. Это была не та дежурная улыбка, которую раздают подданным, а какая-то... искренняя. И это бесило. Как может человек быть таким светлым в таком несправедливом мире? Как он может стоять здесь, в своих одеждах ценою в годовой бюджет деревни, и пытаться играть в дружелюбие с тем, кто только что таскал воду? ​ — Тогда... надеюсь, мы поладим, Му Цин, — произнёс Се Лянь. ​Му Цин посмотрел ему прямо в глаза. В его собственных глазах отразились годы обид, тяжелого труда и холодного расчёта. ​— Нет, — тихо сказал он, так, что услышал только принц. — С такими людьми, как вы, я никогда не ладил. ​ Он развернулся и ушёл, не дожидаясь реакции, не кланяясь, нарушая все мыслимые правила приличия. Его сердце колотилось о рёбра, а в ноздрях всё ещё стоял запах горного снега и вишни. ​Уходя, он кожей чувствовал взгляд, оставшийся у него за спиной. Взгляд принца, в котором не было ожидаемого гнева. Там было лишь бесконечное, неуемное любопытство. ​ Весь оставшийся день Му Цин работал с удвоенной силой. Он вымел западный двор так, что на нём не осталось ни пылинки. Он начистил медные котлы на кухне до зеркального блеска. Он колол дрова, пока на ладонях не лопнули старые мозоли, а пот не стал застилать глаза. ​Ему нужно было это физическое изнеможение. Только оно помогало заглушить навязчивые мысли о «белом чужаке». ​Вечером, когда монастырь погрузился в глубокие сумерки, Му Цин сидел на краю своей узкой койки в общей келье для младших учеников. Запах пота, нестираной одежды и сырости был привычным и даже успокаивающим. Здесь он был на своём месте. В грязи. ​Но перед глазами всё равно стоял образ Се Ляня. ​«Надеюсь, мы поладим». ​Му Цин усмехнулся, и эта усмешка была горькой. Принц пришёл сюда за славой, за героическими подвигами, за бессмертием. Он был подобен комете, пролетающей мимо серой скалы. Скале не место в небе, а комете никогда не понять, каково это — быть вросшим в землю и каждый день терпеть удары стихии. ​Он лёг на жесткую циновку и закрыл глаза. ​— Глупый принц, — прошептал он в темноту. — Ты даже не представляешь, куда попал. ​За стеной раздавался храп других учеников, где-то ухнула сова, а Му Цин всё не мог уснуть, чувствуя, как его привычный, выстроенный годами холодный мир начинает трещать по швам от одного лишь присутствия человека, который пах весной. ​