The Scent of Bitter Snow

Ложь Се Ляня, прозвучавшая на тренировочном поле, стала не просто благородным оправданием — она превратилась в тектоническую трещину, прошедшую под самым фундаментом монастыря Хуанцзи. Му Цин чувствовал, как эта невидимая расщелина расползается под его ногами каждый раз, когда он переступал порог общей столовой или ловил на себе косые, полные подозрения взгляды других учеников. Воздух вокруг него стал плотным, удушливым, пропитанным негласным осуждением. Наставник не был дураком. Он десятилетиями наблюдал за амбициями, страхами и скрытыми пороками юношей, стекавшихся в монастырь со всего государства Сяньлэ. Старик прекрасно понимал: Му Цин скрывает нечто гораздо более темное, глубокое и серьезное, чем «неудачный блок во время парного спарринга». Однако статус Се Ляня как Наследного принца, любимого ученика и главной надежды всей империи создавал вокруг него абсолютный, неприкосновенный купол. Наставник не мог обвинить принца во лжи открыто — это означало бы поставить под сомнение безупречную честность будущего божества. Поэтому он нанес удар по тому, кто был слабее. По тому, чье присутствие в монастыре и без того считалось милостью. Наказание было суровым в своей изощренности. Принцу Сяньлэ строго запретили тренироваться в одиночестве — теперь за каждым его шагом, каждым взмахом меча и даже минутами отдыха неотступно следил Фэн Синь или личные императорские гвардейцы. Му Цина же, под предлогом «необходимости восстановить дисциплину и смирение», отстранили от занятий боевыми искусствами на целый месяц, приговорив к изнурительной и унизительной трудовой терапии. Его сослали в заброшенное святилище на самой дальней, дикой окраине монастырских земель, которое не видело человеческой заботы и ремонта как минимум полвека. Это место пахло застарелой пылью, гниющим деревом, мышиным пометом и горьким, въедливым привкусом полного забвения. Крыша павильона частично обвалилась, пропуская внутрь дождевую воду и серый осенний свет, а некогда величественные статуи богов обросли лишайником и паутиной. Му Цин работал там с остервенением, которое граничило с истинным безумием. Он просыпался за два часа до рассвета, когда туман еще лежал на склонах гор тяжелым саваном, и возвращался за полночь. Юноша оттирал въевшуюся плесень с алтарей куском грубой мешковины до тех пор, пока на ладонях не лопались мозоли, а пальцы не начинали кровоточить, оставляя бурые разводы на сером камне. Он таскал тяжелые валуны, расчищая обвалы, и заменял прогнившие доски пола, превращая физическое истощение в свой единственный, самый надежный щит. «Если я устану настолько, что не смогу стоять... если мышцы будут гореть от боли, а легкие — разрываться от нехватки воздуха... возможно, голоса в моей голове наконец замолкнут», — думал он, со злостью швыряя очередной обломок черепицы в сторону. Голоса шептали ему о его ничтожестве, о том, что его тайна висит на волоске. Му Цин ненавидел Се Ляня за это спасение. Ненавидел со всей страстью уязвленной гордости. За то, что принц Сяньлэ, рожденный в золоте и шелках, добровольно прыгнул в его нищую, постыдную грязь, заставляя Му Цина чувствовать себя не просто должником, а паразитом, высасывающим чистый свет из чужой, безупречной жизни. Каждая мазь, каждый бинт, наложенный руками принца, казались Му Цину клеймом его собственной слабости. Но самое невыносимое, самое пугающее и одновременно желанное было в том, что Се Лянь все равно приходил. Каждый вечер, когда тени на склонах гор удлинялись и окрашивались в багровые тона, принц находил способ сбежать от своей бдительной свиты и удушающей опеки Фэн Синя. Он появлялся в заброшенном святилище тихо, словно дух этих мест, неизменно пропахший дорогими благовониями, чистотой и горным ветром. В руках он приносил завернутую в шелковые платки еду, явно украденную со стола старейшин или императорских поваров, и редкие, дорогие заживляющие мази. В тени обветшалых, покрытых трещинами колонн, под тихий шелест падающих листьев, они вели свои тайные, запретные спарринги. Без мечей — только на деревянных палках или голыми руками. И здесь Се Лянь преображался. Он был в искреннем, почти детском, чистом восторге от «грязных» приемов Му Цина. Его, воспитанного на классических трактатах и благородных стилях, искренне восхищало, как Му Цин мгновенно подстраивается под обстоятельства: как он использует неровности земли, как швыряет горсть земли в глаза, как бьет исподтишка под колено или локоть, превращая свою физическую слабость и недостаток веса в смертоносную, неуловимую маневренность. Для Наследного принца это была захватывающая, опасная экзотика, новая грань боевого искусства. Для Му Цина же это была хроника его выживания. Жестокая летопись жизни в трущобах, где честный бой по правилам означал только одно — быструю и безжалостную смерть в сточной канаве. Фэн Синь не верил ни единому слову в наспех состряпанной истории про «неосторожность на тренировке». Его инстинкты, отточенные годами абсолютной преданности и защиты принца от любых угроз, буквально кричали об опасности. Он не был слепым и видел, как сильно меняется Се Лянь в последнее время. Принц, который раньше был открыт как ясный день, стал скрытным, замкнутым. Он начал лгать Наставнику, придумывать нелепые предлоги, уходить по ночам, оставляя свою постель пустой, и подолгу шептаться с Му Цином в темных углах монастырских коридоров. Но сильнее всего Фэн Синя пугало другое. Он заметил, как Му Цин — этот колючий, ядовитый и неприступный сорняк, который всегда смотрел на мир исподлобья — становился едва заметно мягче, покладистее в присутствии принца. В его движениях исчезала привычная судорожная готовность к нападению, а взгляд становился глубже. И эта едва уловимая перемена пугала Фэн Синя сильнее, чем любая внешняя угроза, сильнее любого наемного убийцы или злого духа. Она угрожала тому порядку вещей, который Фэн Синь поклялся защищать ценой своей жизни. Конфликт, зревший неделями, взорвался за несколько дней до праздника Середины Осени. Му Цин возвращался из дальнего святилища поздно вечером. Небо уже окрасилось в чернильные тона, и на нем зажглись первые холодные звезды. Его тело мучительно ныло от многочасовой тяжелой работы, плечи ломило, а в руках он нес массивную, тяжелую охапку хвороста для кухни. На узкой горной тропинке, зажатой между вековыми соснами и крутым обрывом, дорогу ему преградила высокая фигура. В холодном, мертвенном свете луны Фэн Синь казался каменным монолитом. Его массивная фигура перекрывала тропу полностью, не оставляя возможности пройти мимо. — Ты. Нам нужно поговорить, — процедил Фэн Синь. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Тяжелая ладонь демонстративно лежала на рукоятке меча, а широкие плечи были напряжены так, словно он готовился к схватке с опасным демоном. Му Цин остановился в нескольких шагах от него. Он не бросил хворост, лишь крепче прижал его к груди, используя как своеобразный щит. Его взгляд, устремленный на телохранителя, был холодным и острым, как лед на вершинах гор Сяньлэ. — У меня нет времени на твои нотации и лекции о жизни, Фэн Синь. Я устал. Дай мне пройти к кухне, — сухо ответил Му Цин, пытаясь сделать шаг в сторону. — Это не просьба, — Фэн Синь резко шагнул вперед, сокращая и без того малое расстояние. С этим шагом его аура альфы — тяжелая, агрессивная, подавляющая, пахнущая грозовым озоном и каленым железом — хлынула вперед, заполняя все тесное пространство между деревьями. Этот запах буквально давил на плечи, требуя подчинения, заставляя инстинкты любого слабого существа трепетать от страха. — Я знаю, что ты ведешь двойную игру, Му Цин, — тихо, но отчетливо произнес Фэн Синь, буравя его взглядом. — Я не знаю, как именно, но ты манипулируешь Его Высочеством. Он лжет Наставнику из-за тебя. Он пачкает свою безупречную репутацию ради твоего сомнительного спасения. Ты — яд в его жизни, сорняк, который обвивает его шею и душит ее. Из-за тебя он становится уязвимым. — «Пачкает»? — Му Цин издал короткий, резкий и невероятно горький смешок, запрокинув голову. — Тебе легко рассуждать о чистоте и незапятнанной чести, Фэн Синь. Твой мир всегда был ограничен золотыми стенами императорского дворца, шелковыми одеждами и правилами чести, которые прекрасно работают... но только для богатых и сытых. Мой мир — это гнилые трущобы, постоянный голод, холодные зимы и кражи, которые вы, господа, высокомерно называете грехом, а я называл своим единственным завтраком. И знаешь что? Его величество видит этот мир. Он не отворачивается от него со смешком. Он не боится грязи. А ты... ты ослеп. Ты видишь только свою фанатичную, ослепляющую преданность, которая больше похожа на поводок! — Я вижу угрозу своему принцу! — Фэн Синь окончательно сорвался. Потеряв контроль от дерзости слуги, он сделал молниеносный рывок вперед и мертвой, стальной хваткой вцепился в плечо Му Цина, прямо туда, где под тонкой тканью скрывался свежий рубец. Хворост с громким треском и шумом рассыпался по каменистой земле, катясь под уклон. — Он уходит по ночам в это чертово святилище! Он ворует еду для тебя, как обычный уличный воришка! Он... он... — Фэн Синь внезапно осекся на полуслове. Его ноздри резко расширились, судорожно втягивая ночной воздух. Вместе с запахом пота и пыли от Му Цина исходило кое-что еще. Нечто, что юноша так отчаянно, так тщательно пытался подавить все эти годы с помощью горьких отваров и жесткого самоконтроля. Сквозь плотную ткань пробивался тонкий, едва заметный, но абсолютно отчетливый аромат дикой мяты, смешанной со сладковатым привкусом лечебных трав. — Ты... — Фэн Синь отшатнулся назад так резко, словно его ударили сильным разрядом тока. В его широко распахнутых глазах отразился неподдельный шок, который через секунду сменился глубоким омерзением. — Ты... омега. Тишина, наступившая после этого выкрика, стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Казалось, даже ночные птицы замолчали, а ветер перестал свистеть в иглах старых сосен. Му Цин замер, его лицо мгновенно бледнело, становясь похожим на маску из белого нефрита. Сердце колотилось о ребра со страшной силой, как пойманная в силки птица. Его самая страшная тайна, его пожизненный приговор, его самый постыдный секрет, который мог в одночасье разрушить все, к чему он стремился, был раскрыт. И кем — Фэн Синем. — Значит, вот в чем дело... Вот какая у тебя карта в рукаве, — голос Фэн Синя упал до опасного, леденящего шепота. Он смотрел на Му Цина так, словно видел перед собой ядовитую змею. — Ты используешь свою позорную природу. Ты привязываешь его к себе этим... этим дешевым, грязным запахом. Ты мерзкая, хитрая тварь, Му Цин. Ты решил, что если пробудишь в нем альфийский инстинкт защиты, если заставишь его почувствовать жалость к слабому омеге, то он сделает для тебя все? Спрячет, защитит, возвысит? — Я использую все, что у меня есть, просто чтобы выжить в этом проклятом мире! — в ярости выкрикнул Му Цин, резко дернув плечом и вырываясь из ослабевшей хватки телохранителя. Его глаза лихорадочно блестели от подступающих слез бессилия и злости. — Но Се Лянь... Се Лянь защищает меня не из-за моей природы, идиота ты кусок! Он даже не знает об этом! Он делает это просто потому, что он — единственный человек во всем этом высокомерном, прогнившем монастыре, у которого есть живое, сострадательное сердце, а не сухой свод правил вместо него! — Заткнись. Убирайся отсюда, — Фэн Синь посмотрел на него с таким холодным, абсолютным отвращением, что Му Цин невольно сделал шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от боли. — Если ты не исчезнешь из его ближнего круга, если не найдешь повод покинуть монастырь до начала праздника Середины Осени, я сам пойду к Наставнику. Мне плевать на гнев Его Высочества. Я расскажу старейшинам о твоем истинном поле. Я расскажу о ваших ночных прогулках, о твоей лжи и о том, как ты грязно обманываешь доверие Наследного принца. Ты не достоин стоять с ним рядом. Ты не достоин даже пыли на его сапогах. Фэн Синь развернулся и стремительным шагом направился в сторону жилых корпусов, оставив Му Цина стоять в полной темноте посреди рассыпанного хвороста. Юноша медленно опустился на колени, его руки дрожали, когда он пытался наощупь собирать ветки, а из глаз все-таки покатились горячие, горькие слезы. Праздник Середины Осени в монастыре Хуанцзи всегда считался временем особенным — периодом временного, хрупкого перемирия между строгой дисциплиной и земными радостями. В этот день суровые правила устава слегка ослабевали. Ученикам старших курсов позволяли выпить немного легкого фруктового вина, на столах в изобилии появлялись дорогие сладости и традиционные лунные пряники с разнообразными начинками, а перед Главным храмовым залом монахи и слуги зажигали сотни ярких бумажных фонарей, превращая территорию в сияющее море огней. Но для Му Цина этот праздничный вечер стал временем поминок по его последним надеждам. Угрозы Фэн Синя, произнесенные на лесной тропе, непрерывно висели над его головой, как натянутая до предела тетива лука, готовая спустить смертоносную стрелу в любой момент. Му Цин намеренно стоял в глубокой тени резного деревянного павильона, как можно дальше от шумных, смеющихся групп молодых аристократов. В его тонких пальцах была зажата глиняная пиала с самым дешевым, разбавленным вином, к которому он за весь вечер едва прикоснулся губами. Его внутренний контроль над собственным телом и запахом стремительно ослабевал — дикий стресс последних дней, хроническая усталость от изнурительной работы в святилище и капля алкоголя делали свое разрушительное дело. Тонкий, едва уловимый, но отчетливый аромат дикой мяты и горьких лекарственных трав начал медленно, струйками просачиваться сквозь плотные облака монастырских благовоний и запахи жареного мяса. Се Лянь, как и следовало ожидать, находился в самом эпицентре праздничного веселья. Он весело смеялся, помогая младшим ученикам зажигать огромный, искусно сделанный бумажный фонарь в форме летящего журавля. Принц был окружен искренним обожанием, почтением и ярким светом костров. В своих праздничных бело-золотых одеждах он казался прекрасным юным божеством, временно сошедшим на эту грешную землю. Существом настолько чистым, возвышенным и недосягаемым, что само его присутствие в одном пространстве причиняло Му Цину почти физическую, острую боль. — О, поглядите-ка, кто тут у нас прячется. Сам «мастер» новейших методов уборки, — раздался за спиной грубый, издевательский голос, мгновенно вырвавший Му Цина из его мыслей. Чжун — тот высокомерный альфа из знатного рода, который умышленно ударил Му Цина мечом во время памятной тренировки на плато — медленно подошел к нему. Он был изрядно пьян, его щеки горели нездоровым румянцем, а глаза лихорадочно, зло блестели в полумраке павильона. От него сильно разило перебродившим крепким вином и тяжелым, агрессивным, гнилостным мускусом — типичным запахом альфы, почуявшего легкую добычу. — Что-то ты совсем приуныл в этой темени, служанка, — Чжун с силой опустил свою тяжелую, горячую ладонь на плечо Му Цина, намеренно сжимая пальцы. — Может, мне стоит тебя немного развеселить? А то стоишь тут, как сыч на поминках. Знаешь, я тут подошел поближе и почувствовал... очень странный, интересный запах. Свежая мята? Хм-м. Знаешь, в наших краях говорят, что омеги из простонародья под хорошим вином становятся очень... сговорчивыми и податливыми. Даже такие колючие, породистые суки, как ты. Му Цин резко дернулся, пытаясь сбросить его руку, но пальцы Чжуна, подогретые алкоголем и проснувшимся инстинктом превосходства, впились в его плечо с силой стальных тисков, заставляя рану под одеждой снова отозваться тупой болью. — Уйди отсюда, Чжун. Живо, — тихо, сквозь зубы процедил Му Цин, его глаза опасно сузились. — Я не в настроении для твоих пьяных, идиотских игр. Пошел вон. — А я как-то не привык спрашивать разрешения у прислуги, — грязно прорычал Чжун, придвигаясь к нему почти вплотную. Его тяжелое дыхание опалило лицо Му Цина. — Ты что, серьезно подумал, будто если Наследный принц один раз случайно заступился за тебя на плато, то ты теперь стал неприкосновенным сокровищем? Нет, Му Цин. Сними розовые очки. Ты — просто нищий слуга. Грязь под нашими ногами. Омега, который возомнил о себе слишком много и решил, что может стоять в одном ряду с господами. Чжун резко, со всей силы дернул Му Цина на себя, пытаясь силой вовлечь его в грубые, пьяные объятия и прижать к своей груди. Его свободная рука бесцеремонно скользнула вниз, к талии Му Цина, намереваясь сжать ее там, где под тонкой рубахой все еще ныла и горела не зажившая до конца рана от меча. Му Цин не собирался звать на помощь. Его пальцы уже крепче перехватили глиняную пиалу с вином. Он готовился к одному: с размаху разбить тяжелую глину о переносье Чжуна, а затем со всей силы жестко ударить его ногой в коленный сустав сбоку — грязно, жестоко, по-уличному. Так, чтобы этот ублюдок остался хромым на всю жизнь и никогда, ни при каких обстоятельствах не забыл этот праздник Середины Осени. Но его удара не потребовалось. Се Лянь оказался между ними настолько быстро, что окружающим показалось, будто он не прибежал, а просто материализовался из воздуха, соткавшись из лунного света и ярости. Праздничная музыка, доносившаяся от главных столов, громкий смех и разговоры учеников мгновенно, в одну секунду стихли в этой части сада, когда духовная аура Наследного принца вспыхнула и развернулась подобно всепожирающему лесному пожару. Это была не та привычная всем, мягкая, теплая и сострадательная сила, к которой привыкли обитатели монастыря Хуанцзи. Это была чистая, первобытная, сокрушительная мощь истинного доминантного альфы, чей личный выбор, чье внутреннее «я» поднялось на защиту того, что он считал своим по праву. Се Лянь одним молниеносным движением перехватил запястье Чжуна, которое тот держал на талии Му Цина. Сухой, отчетливый хруст треснувших костей и суставов прозвучал в наступившей абсолютной тишине пугающе громко. — Убери. Свои. Руки. От него, — Се Лянь произнес это почти шепотом, очень тихо, но от этого низкого, вибрирующего звука у всех присутствующих мороз прошел по коже. Чжун, мгновенно и полностью протрезвев от дикой боли и накатившего первобытного ужаса, судорожно задрожал. Нечеловеческая аура Се Ляня давила на него сверху вниз с такой колоссальной силой, что у парня начали подкашиваться колени, а изо рта вырвался жалкий, приглушенный стон. — Ваше... Ваше Высочество! — заикаясь, пролепетал Чжун, пытаясь отступить, но принц держал его руку мертвой хваткой. — Мы... мы просто... шутили с ним... Он же омега, он скрывал это... он просто прислуга... — И что с того? — Се Лянь сделал еще один медленный шаг вперед, буквально заставляя Чжуна пятиться и валиться на колени. В глазах принца не осталось и следа от привычной мягкости — там горел холодный, беспощадный огонь истинного Бога Войны. — Если он омега, по-твоему, это дает тебе хоть какое-то право прикасаться к нему без его на то согласия? Это дает тебе право использовать свою силу для унижения тех, кто слабее? В монастыре Хуанцзи нет и никогда не будет места подобному мусору. Убирайся с моих глаз вон, Чжун. Живо. Пока я не вспомнил, что я все еще являюсь первым мастером меча этой империи и имею право карать за бесчестье. Се Лянь резко разжал пальцы, и Чжун мешком повалился на траву. Не помня себя от пережитого страха, скуля и прижимая сломанную кисть к груди, он вскочил и бросился прочь из павильона, не оглядываясь. Фэн Синь, стоявший на краю освещенного круга чуть поодаль, смотрел на всю эту развернувшуюся сцену с растущим, леденящим душу ужасом. Он увидел в поведении Се Ляня то, чего боялся больше всего на свете — не просто привычное, благородное сочувствие принца к несправедливо обиженному слуге. Это был чистый, яростный собственнический инстинкт альфы. Се Лянь сейчас не просто спасал товарища по монастырю — он перед всеми открыто заявлял свои права на этого конкретного человека. — Фэн Синь, — Се Лянь резко обернулся к своему телохранителю. В его глазах все еще плясали опасные, золотистые искры не остывшего до конца гнева, а дыхание было глубоким. — Помоги мне. Мы отведем Му Цина в мои личные покои. Ему больше нельзя оставаться здесь, среди этих... людей. Му Цин шел рядом с принцем, едва переставляя неслушающиеся ноги. Он спиной чувствовал, как в спину ему вонзаются десятки взглядов других учеников — взглядов, полных жгучей ненависти, презрения и бешеной зависти. Юноша прекрасно, отчетливо понимал: этот праздничный вечер — официальное начало его полного и неизбежного конца в стенах монастыря Хуанцзи. Фэн Синь шел на шаг позади них, и вся его аура, весь его запах были насквозь пропитаны тяжелой, бессильной яростью и осознанием надвигающейся катастрофы. Оказавшись в просторной, богато убранной комнате Наследного принца, Му Цина снова бережно усадили на мягкие, дорогие шелка. Се Лянь, не произнося ни единого слова, быстрыми шагами подошел к столику, принес таз с теплой водой, чистые полотна и новую мазь. Его руки все еще заметно дрожали от остатков той ярости, что охватила его в саду. — Почему ты ничего не сказал мне раньше? — тихо, сдерживая бурю внутри, спросил Се Лянь. Он опустился на колени перед Му Цином и начал осторожно, слой за слоем снимать испачканную одежду, чтобы промыть рану, которая от резких движений во время стычки снова открылась и начала слабо кровить. — Почему ты позволяешь им так обращаться с собой, Му Цин? Почему молчишь? — Потому что я никто для них, Ваше Высочество, — выдохнул Му Цин, в изнеможении закрывая глаза и откидывая голову назад, на деревянную спинку. Каждое прикосновение прохладной воды к коже заставляло его вздрагивать. — Я — нищий слуга. Омега, пробравшийся туда, где ему не место. Вор. Для этих породистых господ я — законная добыча, вещь, которую можно сломать. А вы... вы своим благородством только делаете хуже, поймите же вы наконец! Каждое ваше великодушное спасение, каждый ваш ласковый взгляд — это еще один весомый повод для их утроенной ненависти ко мне. — Я не могу просто стоять и смотреть, как тебя уничтожают! — Се Лянь резко поднял на него свой взгляд, и в нем было столько искренней, чистой и глубокой боли, что Му Цину на секунду захотелось закричать от собственного бессилия. — Му Цин... ради тебя я сейчас нарушаю абсолютно все правила и догмы, в которые верил с самого детства. Я лгу Наставнику, я покрываю тебя, я дерусь со своими же учениками, я готов пойти против всех... Почему ты не хочешь просто довериться мне? Почему ты продолжаешь с такой силой строить и укреплять эту глухую стену между нами? — Потому что за этой проклятой стеной находится моя единственная жизнь! — Му Цин резко подался вперед, сокращая расстояние между их лицами, его голос сорвался на хрип. — Ваша тайна, Ваше Высочество — это всего лишь ваше милосердие, красивая прихоть богатого принца. Моя тайна — это мое физическое выживание каждый день. Мы никогда, слышите, никогда не будем равны, Се Лянь! Вы бинтуете мне раны сегодня, в этой красивой комнате, но завтра... завтра вы взойдете на золотой трон империи, станете богом, а я так и останусь лежать в этой монастырской пыли и грязи. Не заставляйте меня любить это бремя. Не заставляйте меня привыкать к вашей милости, потому что падать потом будет слишком больно. Се Лянь очень долго молчал. В комнате слышно было только их прерывистое дыхание и треск свечи. Принц медленно, аккуратно затягивал последний, тугой узел на чистой повязке вокруг плеча Му Цина. Его теплые пальцы задержались на бледной коже юноши чуть дольше, чем того требовали правила приличия, нежно оглаживая плечо. — Я не прошу тебя любить это бремя, — едва слышно, почти губами прошептал Се Лянь, не поднимая глаз. — Я просто прошу тебя... умоляю, больше не исчезай из моей жизни. Я... я просто не вынесу мысли, если однажды приду туда, а тебя больше нет рядом. Му Цин ничего не ответил на это признание. Он лишь отвел взгляд в сторону, чувствуя, как сердце сжимается от сладкой, но смертельно опасной тоски. Когда через час Фэн Синь молча выводил Му Цина из покоев принца, чтобы проводить его до жилого корпуса слуг, телохранитель на секунду прижал его к стене в темном переходе. Он наклонился к самому его уху, и в его низком голосе отчетливо слышалась горькая, страшная обреченность человека, который проиграл главную битву своей жизни: — Ты победил, Му Цин. Поздравляю. Он выбрал тебя, а не свои правила. Но запомни мои слова: если твоя уличная грязь, если твои тайны коснутся его чистой души, если из-за тебя его сияние померкнет хотя бы на йоту... я убью тебя лично. Я уничтожу тебя раньше, чем ты успеешь открыть свой рот, чтобы извиниться перед ним. Му Цин лишь горько, едва заметно усмехнулся уголками губ, даже не попытавшись вырваться. — Я знаю, Фэн Синь, — тихо ответил он. — Я знаю это лучше тебя. Он развернулся и медленно пошел по направлению к своей холодной, сырой келье на окраине монастыря. Юноша знал: праздник Середины Осени официально закончился. И теперь за его грехи, за его происхождение и за его тайну придется платить самую высокую цену — и не только ему самому, но и тому прекрасному, чистому принцу, который так неосторожно, так слепо полюбил его темную тень.