Хороший муж. Римские будни.

Суббота началась для Драко Малфоя с того, что Скорпиус разбудил его в пять утра. — Папа, — тихий голос раздался прямо у уха. — Папа, я нарисовал дракона. Драко открыл один глаз. На подушке рядом с его лицом лежал лист пергамента, на котором красным карандашом было изображено нечто, отдалённо напоминающее зубастую репу с крыльями. У репы был длинный хвост и почему-то три глаза. — Замечательный дракон, — прохрипел Драко, моргая. — У него… очень выразительные глаза. — Это папины глаза, — серьёзно сказал Скорпиус. — Я нарисовал тебя в виде дракона. Драко сел на кровати и взял рисунок в руки. На другой половине постели Астория издала едва слышный вздох — притворялась, что спит. Она всегда так делала по субботам, когда Скорпиус приходил к нему. Сыну было разрешено будить только отца. — Скорпиус, — сказал Драко, разглядывая три глаза. — Почему у дракона три глаза? — Чтобы видеть, где враги. Ты же говорил, что Малфои всегда должны быть начеку. Драко на секунду прикрыл глаза. Он действительно говорил это — когда Скорпиусу было четыре и он расплакался в парке после того, как какой-то мальчик назвал его «сыном Пожирателя». Драко тогда не знал, как утешить сына. Он сказал то, что говорил ему когда-то отец. И сейчас, глядя на три глаза нарисованного дракона, он вдруг остро пожалел об этом. — Знаешь что, — сказал Драко, откладывая рисунок. — Сегодня мы пойдём в парк. Тот, большой, в центре. С магглами. И ты покажешь мне свой лучший замок из песка. Скорпиус просиял так, что на мгновение стал похож на своего отца — не теперешнего, а того, семилетнего, который ещё не знал, что такое метка на руке и война. — А Лили придёт? — Лили, наверное, занята. — Тогда я построю замок один. Но Лили сказала, что без неё у меня не получится стена с бойницами. — Ты сын Драко Малфоя, — сказал Драко, вставая с кровати. — Ты можешь всё. Даже стены с бойницами. Он не сказал Скорпиусу главного — что их позвали на обед к Гарри и Джинни, и Лили придёт. Пусть будет сюрприз. Дети любят сюрпризы. Астория зашевелилась на своей половине кровати — знак, что пора заканчивать с нежностями. Драко натянул халат, взял сына за руку и вывел его из спальни. Перед тем как закрыть дверь, он услышал, как Астория сказала в пустоту: — Сегодня ужин у моих родителей. Не опаздывай. Он не ответил. Он уже знал, что опоздает. Он всегда опаздывал к Гринграссам. Лондонское солнце было обманчивым — светило ярко, но не грело. Драко надел на Скорпиуса тёплую куртку, сам накинул маггловское пальто — чёрное, дорогое, но без единого магического знака, и они аппарировали на край Гайд-парка, подальше от глаз. Скорпиус обожал Гайд-парк. Здесь можно было бегать, кричать, падать в лужи, и никто не смотрел косо. Магглы думали, что он просто шумный ребёнок. Другие маги — их было немного, Драко специально выбирал время, когда народу поменьше — делали вид, что не узнают блондина с острым лицом и мальчика с такой же светлой головой. Они гуляли около часа. Скорпиус построил три замка из песка, стены с бойницами получились кривыми, но папа сказал, что так даже лучше, покормил уток — Драко зачем-то купил у уличного торговца целую булку хлеба, хотя эльфы дома предупреждали, что уткам хлеб вреден, и теперь нёсся по дорожке, размахивая палкой, которую вообразил мечом Годрика Гриффиндора. — Папа! — крикнул он, остановившись. — Папа, смотри! Там девушка упала! Драко поднял взгляд. В тридцати шагах от них, на скамейке у пруда, сидела девушка. Она не упала — она просто склонилась вперёд, доставая что-то из сумки, и со стороны это могло показаться падением. У неё были тёмные кудри — пышные, непослушные, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она носила длинное шерстяное пальто цвета горчицы — слишком лёгкое для такой погоды, и ботильоны на низком каблуке. Драко остановился как вкопанный. Его сердце, которое последние пять лет билось размеренно, как метроном, вдруг пропустило удар. Потом другой. Потом, кажется, остановилось вовсе. Он смотрел на её профиль — прямой нос, сжатые губы, сосредоточенный взгляд. Она что-то искала в сумке, хмурилась и поправляла выбившуюся прядь привычным движением — заправить за ухо, потом убрать обратно, потому что волосы не слушались. «Она здесь, — пронеслось в голове. — Она вернулась. Через пять лет. Сидит на скамейке, как ни в чём не бывало, как будто не разрушила мою жизнь. Как будто…» — Папа, ты плачешь? — спросил Скорпиус, дёргая его за рукав. Драко не плакал. Но его глаза защипало, а в горле встал ком, который невозможно было проглотить. Он не знал, что сделает, если подойдёт к ней. Ударит? Обнимет? Закричит: «Зачем ты это сделала?» Или просто упадёт на колени и попросит объяснить, почему она уехала, не сказав ни слова? — Папа, — Скорпиус тянул настойчивее. — Ты меня слышишь? — Да, — выдавил Драко. — Да, я… подожди здесь минуту. Он сделал шаг вперёд. Потом второй. Его ноги двигались сами, не слушаясь мозга, который кричал: «Остановись! Ты не готов!» Готов или нет — это было неважно. Пять лет неизвестности. Пять лет вопросов без ответов. Пять лет сна с фотографией в ящике стола. Он почти дошёл до скамейки, когда девушка подняла голову. Лицо было чужим. Совсем чужим — более круглым, с более мягкими чертами, с карими, а не янтарными глазами. Она была моложе Гермионы лет на пять, может, на семь. Другая форма бровей, другой изгиб губ. Только волосы — такие же непослушные, такие же тёмные, такие же знакомые до боли. — Простите, — сказала девушка с лёгким акцентом — кажется, ирландским. — Вы что-то хотели? Драко стоял перед ней, открыв рот, и чувствовал себя полным идиотом. Ноги отказывались разворачиваться. Язык отказывался говорить. — Я… — начал он. — Мне показалось, что я… Ничего. Извините. Он развернулся и пошёл обратно к сыну. Его трясло. Не мелкой дрожью — крупной, как в лихорадке. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставил себя улыбнуться Скорпиусу. — Всё в порядке, — сказал он. — Просто обознался. — Ты побледнел, папа. Как молоко. — Я всегда бледный. Пойдём, купим тебе мороженого. Скорпиус, конечно, не поверил. Ему было пять лет, но он был сыном Драко Малфоя — он умел читать ложь в глазах с тех пор, как научился говорить. Но он промолчал. Потому что папа всегда говорил, что настоящие мужчины не задают лишних вопросов, когда кому-то плохо. Они купили мороженое. Скорпиус выбрал шоколадное, хотя Драко предлагал клубничное. Они сели на другую скамейку, подальше от той, чужой девушки с кудрями. Скорпиус ел мороженое, пачкая щёки. Драко смотрел вдаль и ничего не видел. Драко ненавидел Гермиону Грейнджер. Он повторял это себе так часто, что слова превратились в молитву — или в заклинание. Каждое утро, глядя в зеркало: «Я ненавижу её». Каждый вечер, засыпая: «Я ненавижу её». Каждый раз, когда Скорпиус спрашивал, почему мама и папа не спят обнявшись, как родители Лили: «Потому что я ненавижу её». Но ненависть — это чувство. А чувства — это роскошь, которую позволяют себе люди, которым есть что терять. Драко давно ничего не терял. Он уже потерял всё. Вот парадокс, который мучил его больше всего: он ненавидел её за то, что она ушла. Но если бы она осталась, он ненавидел бы её за то, что она сделала. Статья была правдой. Каждое слово, каждая дата, каждая деталь. Драко действительно изменял Астории. И Гермиона не назвала своё имя — не из трусости, как он сначала подумал, а из странной, извращённой формы милосердия. Она могла разрушить его брак полностью. Могла выставить его на посмешище: «Любовница Драко Малфоя — Гермиона Грейнджер, героиня войны». «Пророк» разорвал бы эту историю на куски. Но она сохранила молчание. Сохранила его репутацию. Сохранила его брак. Почему? Этот вопрос разъедал его изнутри, как кислотное зелье. Если она хотела ему отомстить — она сделала это половинчато. Если хотела спасти его — почему опубликовала статью вообще? Если хотела разрушить его семью — почему не добила? Драко перебирал варианты тысячи раз. В ванной, под шум воды. В кабинете, глядя в потолок. На кухне Поттеров, когда Джинни рассказывала что-то смешное про Лили. Он перебирал и отбрасывал, отбрасывал и перебирал, пока голова не начинала идти кругом. Ответа не было. Гермиона уехала в Рим и забрала ответ с собой. — Папа, — Скорпиус доел мороженое и теперь вытирал лицо рукавом — Драко молча протянул ему платок. — Тот динозавр с тремя глазами, которого я нарисовал… — Дракон. — Дракон, — послушно поправился Скорпиус. — Он грустный? — Почему ты так решил? — Потому что у него три глаза. Если у тебя три глаза, ты всё время видишь то, чего не хочешь видеть. Как ты, когда смотришь на маму. Драко замер. От пятилетнего ребёнка — таких слов он не ожидал услышать. Он посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом — и понял, что Скорпиус говорит не со зла. Он просто констатирует факт, как любой ребёнок, который вырос в доме, где родители не разговаривают друг с другом, а только играют роли. — Скорпиус, — Драко взял сына за плечи и посмотрел ему в глаза. — Я очень люблю тебя. Ты это знаешь? — Знаю. А маму ты любишь? Драко открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты слишком мал для таких вопросов. — Лили говорит, что её родители любят друг друга. Они целуются по утрам. — Скорпиус склонил голову набок. — Вы с мамой не целуетесь. Драко почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не отвращение — нет. Просто осознание того, что их с Асторией ложь настолько прозрачна, что её видит даже пятилетний ребёнок. Они думали, что хорошо притворяются. Думали, что улыбки на публике и отсутствие скандалов дома — этого достаточно. Достаточно для кого? Для газет? Для родителей Астории? Для памяти Люциуса Малфоя, который сгнил в Азкабане, но чей портрет всё ещё висел в гостиной и свысока смотрел на наследника? — Мы с мамой… — начал Драко и запнулся. Он не знал, как объяснить пятилетнему ребёнку, что его родители живут в одном доме, но не вместе. Что они враги, которые подписали перемирие. Что их брак — это руины, на которых они зачем-то продолжают строить фасад. — Мы с мамой учимся, — наконец сказал он. — Учимся быть хорошими родителями. Иногда это трудно. — А вы учитесь любить друг друга? — спросил Скорпиус с такой серьёзностью, что Драко захотелось засмеяться — или заплакать. — Я… — Он сглотнул. — Я не знаю, сын. Честно. Не знаю. Скорпиус кивнул, как будто услышал всё, что хотел, и побежал к уткам с остатками хлеба. Драко остался на скамейке, глядя в спину сыну, и думал о том, что этот маленький человек — единственное, что он не испортил. Пока что. Но если он продолжит в том же духе — холодный брак, ложь перед камерами, бесконечное «мы с мамой устали на работе, дорогой», — то однажды Скорпиус вырастет и возненавидит его. Как когда-то сам Драко возненавидел своего отца. Нет. Не так. Он не ненавидел Люциуса. Он жалел его. Сожалел о том, что отец выбрал тьму. Боялся повторить его судьбу. Но страх — это тоже не любовь. А что тогда любовь? Драко когда-то думал, что знает. Гермиона. Её смех, её упрямство, её пальцы, чернильное пятно на фаланге. Те несколько месяцев, когда он чувствовал себя живым. Настоящим. А потом она уехала. И теперь он сидел на скамейке в Гайд-парке, смотрел на своего сына, который кормил уток, и понимал, что единственный человек, с которым он когда-либо был честен, добровольно исчез из его жизни. Обед у Поттеров. Дом Гарри и Джинни в Годриковой впадине был полной противоположностью Малфой-мэнора. Там пахло свежей выпечкой, деревом и детьми. Везде валялись игрушки, на стенах висели кривые детские рисунки ,некоторые в рамках — Джинни вешала самые лучшие, а на кухонном столе всегда стояла ваза с живыми цветами, которые менялись в зависимости от настроения хозяйки. Сегодня цвели красные розы — Джинни была в хорошем расположении духа. — Малфой, ты выглядишь как варёный мракл, — сказала она, едва Драко перешагнул порог. — Опять не спал? — Я всегда не сплю, Поттер. — Это нездорово. — Это жизнь. Джинни фыркнула, но спорить не стала. Она была слишком хорошим солдатом, бывшим членом Ордена, чтобы не заметить, что с Драко что-то не так — бледнее обычного, напряжён, взгляд бегает. Но она не спросила. Потому что Джинни Уизли— и Поттер, конечно— знала: если человек не говорит, значит, не готов. И лезть в душу раньше времени — только усугубить. Гарри вышел из гостиной с Лили на плечах. Девочка держала отца за волосы и кричала: — Дядя Драко! Дядя Драко! А Скорпиус принёс рисунок дракона с тремя глазами? Он обещал! — Принёс, — сказал Драко, и Скорпиус тут же вытащил из кармана смятый пергамент. — Вот. Полюбуйтесь. Лили сползла с отцовских плеч, схватила рисунок и уставилась на него с благоговением. — Три глаза! — восхищённо прошептала она. — Это гениально. Я хочу такого дракона. — Ты не можешь хотеть дракона, — терпеливо объяснил Скорпиус. — Драконы — это не игрушки. — А я хочу! — Девочки… — начал Гарри, но дети уже умчались в сад, оставив взрослых на кухне. Драко рухнул на стул и провёл рукой по лицу. — Поттер, — сказал он после долгой паузы. — Ты когда-нибудь ошибался? Так, что потом всю жизнь жалел? Гарри сел напротив, подвинул к Драко кружку с чаем. Помолчал. На его лице появилось то странное выражение, которое бывает у людей, переживших войну: смесь горечи и странной, необъяснимой мудрости. — Каждый день, — сказал Гарри. — Каждый божий день. — И как ты с этим живёшь? — Напоминаю себе, что нельзя изменить прошлое. Можно только не повторить его в будущем. Драко криво усмехнулся. — Это звучит как цитата из дешёвого альбома для вдохновения. — Потому что это цитата из дешёвого альбома для вдохновения. Джинни купила его на распродаже. — Гарри улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Но это не делает её менее правдивой. Ты о чём? О Гермионе? Драко вздрогнул. Имя прозвучало как выстрел в тишине. — Откуда… — Ты только на неё так реагируешь, — пожал плечами Гарри. — Даже спустя пять лет. Я не идиот, Малфой. Я знаю, что между вами было. Я был тем, кто узнала обо всём самым первым. — И ты не сказал ни слова? — А что бы это изменило? — Гарри отпил чай и поставил кружку. — Она уже уехала. Ты женат. Ваши отношения — это ваше дело. Но если ты хочешь знать, что я думаю… она не вернётся. Не сейчас. — Почему ты так уверен? — Потому что она Гермиона. Если она решила исчезнуть, она исчезла. Никто не найдёт её, пока она сама не захочет, чтобы её нашли. Драко сжал кружку так, что костяшки побелели. — Я видел её сегодня, — сказал он тихо. — В парке. Но это была не она. Просто девушка с похожими волосами. Я на секунду поверил, и сердце… Он не договорил. Не мог. Потому что признаться Гарри Поттеру — человеку, который когда-то был его врагом, а теперь стал чуть ли не единственным другом, — в том, что он до сих пор любит женщину, которая его предала, было выше его сил. — Дерьмо, — коротко сказал Гарри. — Сочувствую. — Не нужно. Я сам во всём виноват. — В том, что она написала статью? — В том, что дал ей повод. Гарри ничего не ответил. Он просто сидел напротив и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Вечер. Ужин у Гринграссов. К родителям Астории Драко ездил с таким же энтузиазмом, как на собственные похороны. Особняк Гринграссов находился в Уилтшире, в получасе лёту от Малфой-мэнора, но по атмосфере это был другой мир — холодный, стерильный, где каждая улыбка стоила ровно столько, сколько было написано в контракте. — Драко, дорогой, как ты похудел! — воскликнула миссис Гринграсс, целуя его в обе щёки. — Астория, ты плохо кормишь мужа? — Мама, Драко сам решает, сколько ему есть, — ответила Астория с идеальной улыбкой. Мистер Гринграсс, седой мужчина с лицом, напоминающим хорька, пожал Драко руку и сразу же увёл в кабинет — обсуждать инвестиции. Разговор был скучным и бессмысленным, как всегда. Драко кивал, соглашался, подписывал бумаги, которые ему подсовывали, и думал о темноволосой девушке на скамейке в Гайд-парке. О том, как её волосы вились на ветру. О том, как она подняла голову, и её лицо оказалось чужим. Когда он вернулся в гостиную, Астория сидела на диване с Скорпиусом на коленях. Сын дремал, уткнувшись носом ей в плечо. Со стороны они выглядели как идеальная семья. — Ты задержался, — тихо сказала Астория, не глядя на него. — Твой отец много говорит. — Ты всегда так говоришь. Они помолчали. Скорпиус вздохнул во сне и что-то прошептал — кажется, «дракон». — Астория, — Драко сел рядом, осторожно, чтобы не разбудить сына. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы… начать сначала? — В каком смысле? — В прямом. Мы не любим друг друга. Мы не разговариваем. Мы спим вместе, но при этом раздельно. Зачем мы это делаем? Астория наконец повернулась к нему. В её глазах была такая глубокая, выжженная усталость, что Драко на секунду стало страшно. — Ради Скорпиуса, — сказала она. — Ради репутации. Ради того, чтобы мои родители не умерли от позора. Ради твоей матери. Много причин. Просто… не делай мне больно, Драко. Не задавай вопросов, на которые нет правильных ответов. Она встала, перекладывая спящего сына на руки, и вышла из гостиной. Драко остался сидеть, глядя на пустой диван, и думал о том, что сегодня он дважды ошибся. Сначала — приняв чужую девушку за Гермиону. Потом — решив, что разговор с Асторией может что-то изменить. Некоторые ошибки нельзя исправить. Можно только жить с ними. Ночь. Вернувшись в Малфой-мэнор, Драко поднялся в спальню Скорпиуса. Сын всё так же спал — эльфы переодели его в пижаму, укрыли одеялом с вышитыми драконами — подарок Тео, и оставили ночник в виде совы. Драко сел на край кровати, поправил одеяло и долго смотрел на лицо сына — беззащитное во сне, ещё не тронутое той горечью, что отравляла жизнь его отца. — Я не знаю, как быть, — прошептал Драко. — Я не знаю, как быть хорошим отцом, если я сам разбит. Но я попробую. Для тебя. Только для тебя. Скорпиус не ответил. Он спал. Драко вернулся в свой кабинет, достал из ящика конверт с фотографией Гермионы и долго смотрел на неё при свете свечи. На её смех. На её волосы. На её глаза — янтарные, живые, которые смотрели на него так, как никто больше не смотрел и не посмотрит. — Зачем ты это сделала? — спросил он у пустоты. — Зачем ты уехала? Зачем ты оставила меня здесь, с ней, с этой ложью, с этим…? Он не закончил. Он убрал фотографию обратно в конверт, конверт — в ящик, ящик запер на ключ, а ключ положил в карман пижамы. Там, где сердце. В спальне, на другой половине кровати, Астория притворялась, что спит. Когда Драко лёг, она не повернулась. Она вообще перестала поворачиваться к нему по ночам два года назад. Где-то в Риме Гермиона Грейнджер выключила свет в своей маленькой квартире и легла спать. Ей снились серые глаза и белые волосы. Она не знала, что в Лондоне мужчина, которого она когда-то любила, сжимал край подушки и шептал в темноту её имя. Они оба не знали, что их встреча была намного ближе, чем они думали.