Zombie: Im vivet

      

***

      Оззи щёлкнула языком, перелистнула страницу, и, задумавшись, тихо фыркнула. Сначала это был невольный смешок, но затем он перешёл в смех, тихий, немного хриплый, с нарастающим весельем. Она прикрыла лицо рукой и, откинув голову назад, засмеялась вслух.       — Мама, ты серьёзно? — выдохнула она, обращаясь в пустоту, будто мать могла её услышать. — Ты, простая портниха, которая не могла разрезать ткань без сантиметра, назвала дочь в честь египетского бога мёртвых?       Она захихикала снова, склонив голову набок и уставившись на тлеющий огарок свечи.       — Осирис. Вон оно как. Значит, уже тогда чувствовала? Или просто красиво звучало?       Оззи мотнула головой, не в силах сдержать улыбку.       — Могла бы хоть по-божески назвать, я не знаю... Анной, Мэри... Да даже Гертрудой! Но нет. Осирис. Мать твою... и мою. — Она снова фыркнула, — Зато теперь всё сходится. Ты шила платья, теперь я "шью" людей. Только ткани другие.       Корвус цокнул клювом в ответ на её смех, а Дорис, на инстинктивном уровне поняв настроение хозяйки, весело пискнула и спряталась в её рукаве.       — Всё логично, правда ведь? — Оззи уже говорила скорее самой себе. — Портниха родила некроманта. И имя подошло как влитое. Символично, не правда ли? — Она вытянулась на полу и уставилась на дубовые потолочные балки. — Знаешь, мам... может, ты и не знала, кем я стану. А может, наоборот, знала слишком хорошо… Но спасибо за жизнь.       И улыбнулась — спокойно, с чуть заметной грустью, но без сожаления. Потому что сожалеть ей было не о чём.       Оззи вновь пролистывает книгу. Её пальцы касаются начальных страниц, которые раньше она просто проскакивала. Но теперь, когда в голове витает мысль о предшественниках, она хочет знать, кто оставил ей всё это. Кто написал строки, которые отзывались в ней эхом по горным хребтам.       Первая страница. Пожелтевшая, с прожилками, как на старой коже. Почерк — всё тот же: чёткий, без эмоций, словно автор боялся сорваться в истерику от собственной памяти.       И вот — не название. Не помпезное вступление.       Просто:       "E.N.D.       1346, зима. Запись начата."       Оззи застыла. Она провела пальцем по буквам, едва ли могла на ощупь вычленить в них правду.       — Не имя. Аббревиатура? Или псевдоним? — она медленно обвела буквы кончиком ногтя. Каждая из них, казалось, горела слабо-зелёным в её глазах.

"E.N.D."

      — Конец.       Слово прозвучало у неё в голове приговором. Или вызовом. Кто-то начал эту книгу в 1346 году. И писал её один. Один почерк. Одна рука. Один разум. Шесть столетий.       "...в одиночку оживила 27 мертвецов. Сожжена церковью в 1489."       "...держал город в страхе 16 лет. Убит собирателем душ в 1754."       "...последний истинный некромант исчез без следа."       Оззи разом поняла: автор не просто описывал других некромантов. Он жил достаточно долго, чтобы увидеть их всех. Он — не летописец. Он — один из них. И, возможно, последний до неё.       — Живой до сих пор? Нет… Мёртвый. Раз его книга и фамильяр у меня. — Она закрыла книгу, и с тихим хлопком лампа вспыхнула ярче. В углу комнаты мелькнула тень, но девочка даже не вздрогнула. — Так значит, ты всё это время смотрел? Оставил мне свои записи, как наставления? Или как предупреждение?       Она предвкушающе улыбнулась.       — Ну, "E.N.D.", в каком бы адском котле не варилась твоя душа — я прочту всё до конца. И, быть может, напишу продолжение.       Пламя в её ладони снова вспыхнуло — уже осознаннее, сильнее. Нефрит, вплетённый в золото.

***

      Над улицами клубился утренний туман, рассекаясь от копоти и тёплого дыхания запряжённых лошадей. Каменные мостовые были ещё влажны от ночной сырости, и гул повозок отдавался в кирпичных фасадах, а город сам стонал, просыпаясь.       Кружева дыма поднимались из кованых дымоходов особняков, где кухарки уже разжигали плиты на угле. В одной из таких кухонь, под низким потолком, пахло овсянкой, молоком и свежими кексами. Служанки с туго затянутыми корсетами и в накрахмаленных передниках сновали туда-сюда, раскладывая завтрак на серебряные подносы: яйца, поджаренные гренки, копчёная сельдь и густой, крепкий чай.       Во внутренних двориках, окружённых увитыми плющом стенами, садовники уже обрезали розы, укрывая корни от приближающейся зимней прохлады. А наверху, в кабинетах, с тяжёлыми портьерами и резными книжными шкафами, джентльмены в сюртуках читали свежие выпуски The Times или Morning Chronicle — шелест страниц перемежался с редким звоном колокольчиков, когда слуги приносили утреннюю корреспонденцию.       На улицах, между экипажами и телегами с молочными бидонами, шныряли газетчики и мальчишки-разносчики. Их крик: «Восстание в Бирме!», «Парламент обсуждает налоги!» — терялся в гуле копыт.       И вот в эту повседневную ткань — шёлк и пепел, камень и дым — тихо вплетается нечто чуждое.       Освальд Эллай, в своём тщательно подобранном скромном костюме, проходит мимо витрин антикваров, где под стеклом сверкают старинные перстни, портсигары и театральные бинокли. В отражении витрины его не по-человечески яркие зелёные глаза и короткие смоляные волосы.       Пока Лондон живёт своей жизнью — она разворачивает свою.       Девочка идёт без спешки, будто бы ей есть куда торопиться, а на самом деле у неё весь день на то, чтобы вплести в свою сеть очередную нить.       За Амалией и оставшимися вещами уже отправился Карл, потому что в том мёртвом месте уже было нечего взять. Она даже сняла контроль с обычных скелетов — сильно много от костей ждать и не приходилось. Оззи чувствовала, как те упали безвольной кучей кто где был. Рейвенвуды теперь — дом, опора, прикрытие. Осталось укрепить внешнее положение: знакомства, внимание, слухи. Особенно в свете надвигающегося приёма, куда могут прийти не только добродушные лорды, но и носатые, подозрительные партнёры… из числа тех, кто работает с Фантомхайвами.       Сегодня она идёт в прачечную, но не для стирки. Отнюдь не для этого бытового дела.       На углу Вест-стрит и Парсонс-лейн стоит тёмный дом из чёрного кирпича, бывший в своё время трактиром, потом аптекой, а теперь — по вывеске — «Прачечная миссис Мёрдо». Здесь не стирают платья баронесс, но если дать правильную монету в правильные руки, можно услышать, кто куда отгрузил ящики опиума, кого видели у восточного порта в час, когда приличные люди уже спят, и в каком борделе заседают два банковских управляющих.       Внутри пахнет влажным углём, мылом и человеческой кожей — слишком многими телами в слишком тесном помещении. Пар стелется по полу.       Оззи проходит мимо котлов, над которыми клубится пар, и стучит трижды по трубе возле стены. Из-за двери выходит женщина — не старуха, а именно женщина, крупно подбитая, с округлыми плечами и острым взглядом. Это и есть миссис Мёрдо.       — Освальд, — хмуро, но узнающе. — Думала, мальчики твоего возраста в такую рань сидят за грамматикой.       — А я — за географией, — отвечает Оззи спокойно. — Хочу знать, кто прибыл в Лондон с грузами из Франции. Особенно интересует порт Грейвсенд. Последние два дня. А ещё кто ищет новых торговых партнёров среди старой знати.       Миссис Мёрдо вскидывает бровь.       — Торговля, значит? А я думала, ты просто хочешь навести порядок в подвале своих покровителей. Барон Рейвенвуд-то внезапно стал очень… подвижным.       Оззи молчит, взгляд твёрдый, как шило. Мёрдо пожимает плечами:       — Будет тебе. Заходи вечером. Придёт один старый знакомый. Может, у него и будет кое-что про… Винсента Фантомхайва.       Вот он — крючок. Оззи сдерживает улыбку.       — До вечера, миссис Мёрдо.       И выходит обратно в утренний Лондон. На лице — ничего, только лёгкий румянец холода. Но внутри уже строится план: если Фантомхайв сам не повернётся к ней — она вытащит его на свет, как гниющий корень из земли.       К вечеру прачечная опустела. Воду спустили, полы отдраили, а котлы замерли уснувшим зверьём. Но дым из трубы всё ещё шёл — в подполье кипела совсем иная работа.       Оззи, снова в облике Освальда, с гладко причёсанными волосами и в коротком чёрном сюртуке, спустилась по узкой лестнице за гладильной. Там не было ламп — только тёплый свет от каминного очага и керосиновой лампы на столе, заставленном бумажками, картами и стаканами с мутным содержимым.       Миссис Мёрдо сидела у стены, закатав рукава, а рядом — незнакомец. Мужчина лет сорока пяти, в поношенном пальто, с холёной тростью у коленей и лицом, как у скупщика долгов — узким, с ястребиным носом и темно-серыми глазами. Он посмотрел на Оззи с ленивым интересом, точно оценивая стоимость некоего предмета.       — Это он? — спросил.       — Освальд, — кивнула Мёрдо. — Умён, молчалив и задаёт правильные вопросы. Ты говорил, что у тебя есть новые слухи про Рейвенвудов. И, может быть, по… Фантомхайвам.       Имя упало на стол тяжёлой монетой. Мужчина усмехнулся.       — Кто бы мог подумать, что барон Рейвенвуд, благородный скупердяй, за три недели вложится в пароходную компанию, начнёт скупать сахарные активы и предложит сделку одному из старейших дистрибьюторов на Темзе. Причём — всё через третьи руки. Очень… целенаправленно.       Он потянулся к документу — счёт-фактура с печатью одной из бумаг, что редко выходят за пределы торгового дома Фантомхайв.       — Кто-то работает грамотно. Без следов. Но… — он прищурился. — …такие резкие подвижки в деньгах привлекают внимание. Особенно его.       — Винсент? — спросила Оззи тихо.       Мужчина кивнул.       — Ты не первый, кто хочет его зацепить. Но будь осторожен, мальчик. У этого человека тонкое чутьё. И… союзники. Один из его людей недавно засветился — дворецкий. Старик Танака, кажется. Последний раз его видели в доках, с ящиком, где было… кое-что живое. Возможно, не человек.       Оззи едва заметно вздрагивает. Корвус. Значит, яд дал результат. А это есть хорошая новость. Нить уже тянется. Осталось затянуть.       — Что мне нужно знать о самом Винсенте?       — Осторожен. Остроумен. Если улыбается — значит, уже всё понял. Торгует опиумом, чаем, вином, шёлком, оружием. Связан с Восточной Индией. Его боятся и любят. Но главное — он не прощает, когда с ним играют. Даже если игра шуточная.       Оззи опустила взгляд на пыльный каменный пол. Молчание повисло. А затем она выдохнула:       — Это делает игру интереснее.       Мужчина фыркнул, а Мёрдо встала:       — Уходите разными путями. Здесь ничего не обсуждалось.       Оззи забирает бумажку с адресом склада, где якобы прерывались поставки, и исчезает в ночь, не обращая внимания, как брошенный взгляд женщины на её уходящую спину, сверкнул изумрудом.

***

Особняк Рейвенвудов, вечер накануне приёма

      Старинные часы на лестничной площадке пробили семь. Звук отразился в тёмном дереве панелей и в отблесках хрустальных бра густой, тягучой водой, застоявшейся в колодце.       В особняке Рейвенвудов всё было готово к завтрашнему благотворительному приёму: занавеси вычищены, серебро натёрто, а слуги расставлены фигурами на доске. Барон Годфри Рейвенвуд в своём кабинете молча подписывал бумаги — рука двигалась, но глаза были пусты, слегка мутные. Эллис, его супруга, сидела в гостиной, делая вид, что вышивает, но игла просто втыкалась в одну и ту же точку ткани, не поднимаясь.       Они были идеальны. Безупречны. Их марионеточные души держались на натянутых нитях, незримых, но крепче стали.       На втором этаже, в одной из бывших комнат гостей, Освальд — Оззи — стояла перед зеркалом, перекидывая через плечо галстук. На письменном столе рядом лежала бумага. Гость за гостем, имя за именем.       Винсент Фантомхайв — пока только слух, вероятный участник одного из следующих сборов. Но даже его тень требовала подготовки. А кто-то из его приближённых точно заявится, к гадалке не ходи.       Завтрашний приём должен быть безупречным — с контролируемыми лицами, наигранными эмоциями и несколькими точками давления.       Стук в дверь. Ночным визитёром оказывается Генри.       — Всё готово. Слуги предупреждены. Амалия — в южной комнате, её никто не видел. Я отдал приказ охране, чтобы она никого не подпускала к ней без разрешения.       — Хорошо. — Оззи прищурилась. В свете газовой лампы её лицо казалось слишком взрослым для детского тела. — Завтра, Генри, будут те, кого мы не контролируем. Нам нужен... спектакль. Всё, чтобы укрепить образ добропорядочного дома, вернувшего себе влияние. Ты должен быть хозяином вечера. И ты будешь им.       Генри тихо кивнул. Он не дрожал. А у него и не было выбора.       — Я всё сделаю правильно.       Оззи повернулась к окну. С улицы тянуло холодом и звоном копыт. Кучеры разворачивали кареты, у домов пылали фонари, и Лондон готовился ко сну.       Она смотрела — и думала:       Если завтра в зале мелькнёт имя Фантомхайв — это будет началом. Началом его конца.

***

Особняк Рейвенвудов. Вечер приёма. Осень 1885 года.

      Часы в холле пробили восемь раз глубоким, мерным звоном. Особняк лорда Рейвенвуда наполнился звуками: цокотом каблуков, шелестом платьев, тихими переговорами и приглушённым смехом.       Люстры — хрустальные, тяжёлые — отражали свет свечей, усиливая ощущение тепла и достатка. Пахло воском, свежими цветами и лёгкой пудрой. Слуги скользили по коврам бесшумно, словно тени, разнося шампанское и миниатюрные закуски.       Оззи, в облике Освальда, стояла у окна, полускрытая за тюлем. Костюм был безупречно пригнан, галстук чёрный, строгий. Волосы аккуратно зачёсаны назад стараниями служанки Энн, глаза — те самые зелёные, пульсирующие внутренним светом, — наблюдали. Она не пила и не улыбалась. Это был не праздник. По крайней мере, не для неё.       — Ты выглядишь слишком напряжённым, мой друг, — Генри подошёл со стаканом в руке и выжидательно улыбнулся. — Расслабься. Все здесь уже внутри паутины.       Оззи скользнула взглядом по залу:       — Напомни, кто именно под контролем?       — Вы полностью удерживаете меня, отца, мать, трёх лакеев, дворецкого, финансиста, гувернантку и повара. Остальные — под наблюдением. Если понадобится… Корвус рядом.       Гости входили один за другим. Золото запонок, меха, перчатки из лайки, вечерние прически дам, фанты, табак. Именитые имена произносились шёпотом:       — …герцогиня Нортумберленд...       — …вдова Лонгворт с дочерью...       — …и, кажется, кто-то от Фантомхайвов…       На этих словах Оззи чуть наклонила голову, глаза сузились. Не сам Винсент. Но...       Слуга с печатью Корвуса. Пожилой, сдержанный, точный в движениях. Глаза чуть мутноватые, но... живые.       Танака.       Он кивнул лорду Рейвенвуду, и они обменялись несколькими формальными фразами. Всё чинно. Всё скучно. Всё по этикету. Но Оззи почувствовала, как воздух стал плотнее.       Она вновь перевела взгляд на остальных. Разговоры о финансах, о ценах на уголь, модных нарядах из Парижа, слухах при дворе. Кто-то обсуждал разрастание торгового дома Фантомхайв. Кто-то — новую хворь в южных районах.       И тут раздалось:       — А вы слышали, как стремительно Рейвенвуды поднялись за последний месяц? Новые контракты, даже слух о паровой фабрике под Манчестером…       — Да, и какое совпадение… В ту же неделю, когда их сын подружился с юным сиротой из низов. Освальд, верно?       Оззи мягко улыбнулась, подойдя ближе. — Слухи часто имеют корни в зависти, милорд. А иногда — в неумении проигрывать красиво.       Тот неловко хмыкнул. Генри подошёл следом за ней, встав плечом к плечу. А где-то, за окнами, в ветвях старого вяза сидел Корвус. Глаза горели в темноте, как два холодных бальзамина.       И всё шло по плану.       Немолодой мужчина в костюме дворецкого стоял у стола с фарфоровым сервизом, подливая себе зелёный чай с завидным спокойствием человека, повидавшего три империи и четыре войны. Служанка проходила мимо, споткнулась, и он ловко подхватил поднос, не пролив ни капли.       Оззи подошла к старику беззвучно.       — Говорят, вежливость — добродетель дворецких. Но не слишком ли вы внимательно наблюдаете за моим появлением, господин…?       — Танака, — поклонился он, не выпрямляясь до конца. — Слуга семьи Фантомхайв.       — А я — Освальд Эллай. Гость дома Рейвенвудов. Кажется, мы оба — не совсем на своём месте, да?       Он чуть прищурился, и на миг уголки его глаз дрогнули. — Времена редко бывают подходящими. Но в том и прелесть жизни, юноша. Те, кто наблюдает, дольше остаются в живых.       — Иногда, чтобы выжить, нужно больше, чем наблюдение. Нужна преданность, — Оззи скользнула взглядом по дрогнувшей руке. — Или яд.       Молчание.       Танака поставил чашку.       — Если вы играете в сложную игру, юноша… советую запомнить одно: в доме Фантомхайвов даже марионетки умеют резать нитки.       Он поклонился и ушёл, медленно и грациозно, оставив после себя запах чая и иронии.       Оззи смотрела ему вслед. О да, последняя реплика этого старика была очень ироничной, потому что действительно, марионетку из-под руки кукловода можна выдернуть с помощью антитода. Но существовала маленькая проблема: даже за шестьсот лет существования яда фамильяра E.N.D.-а, ни одно светило медицины и фармацевтики не смогло изобрести противоядие. Так что да, Оззи было до колик в животе забавно наблюдать за безуспешными попытками старика убрать со своего разума морок.       Баронесса Эллис Анна Рейвенвуд была безупречна: платье из бордового шёлка, строгая причёска, жемчуг, лёгкий аромат фиалок. Она шла сквозь зал, как катер по зеркальной глади, уверенная, спокойная, смертоносная.       Улыбка — обольстительная, почти материнская.       — Герцогиня Нортумберленд, — она слегка склонилась. — Давно хотела выразить восхищение вашей коллекцией испанского фарфора. Слыхала, в вашей оранжереи распустились редкие чёрные ирисы?       Старшая дама, седая, в кружевном болеро, повела плечом, оценив тон.       — Вы внимательны, леди Эллис. И ваш дом, как слышу, тоже стал объектом разговоров. Новый гость… и новая уверенность в бизнесе?       Баронесса ответила почти шёпотом:       — Всё, что нам нужно, — правильные союзники. Думаю, в ближайшее время наши интересы могут пересечься. Приятным образом.       — Вы хотите создать паровую линию в Йоркшире?       — Мы уже приобрели землю. Нам лишь не хватает старой крови, чтобы защитить новые корни.       Пауза.       Герцогиня приподняла бокал:       — Посмотрим, леди Рейвенвуд. Если ваш юный Освальд действительно так умен, как говорят… возможно, мы найдём общий язык. А теперь, прошу меня извинить, хочу взглянуть на вашего мужа. Так редко вижу мужчин, которые ещё умеют вести себя, как джентльмены.       Баронесса сдержанно улыбнулась. Она знала: крючок заброшен. Осталось лишь ждать клёва.       В зале, где мерцали люстры ледяными коронами, пахло кардамоном, воском и вином, марионетки Оззи вели себя безупречно. Барон Годфри Рейвенвуд, в тёмном фраке с золотым галстуком-аскотом, сдержанно кивал представителям дома Пендл. Его движения были спокойны, но за этой внешней выдержкой чувствовалась странная отрешённость, словно внутри него кто-то просто нажимал нужные клавиши.       — Мы полагаем, что паровая линия через долину Дарлингтон будет рентабельной уже к лету, — говорил он голосом ровным и чуть глухим. — Особенно при поддержке вас, милорд, и вашей превосходной сети поставок железа.       Звенел хрусталь, смешивались духи с дымом сигарилл. Леди Эллис легко скользила от группы к группе, ловко вплетая в беседы нужные акценты: медицина, благотворительность, тонкая модификация условий страхования.       А Генри, её сын, был как живое воплощение юного светского идеала. Обворожителен, вежлив, с ироничным блеском в глазах, он уверенно вёл беседу с офицерами флота и юными леди, не забывая при этом взглядывать на своего истинного хозяина — юного Освальда Эллая.       Освальд (а точнее — Оззи), стояла у окна, изящно держа бокал с шампанским. Она позволяла себе быть в тени. Именно в тени легче управлять светом.       За её спиной внезапно раздался тихий голос:       — Освальд, простите, что отвлекаю. Я хотел бы вас кое с кем познакомить.       Оззи повернулась — Генри подошёл к ней с искренним энтузиазмом и жестом пригласил следовать за ним.       — Он из уважаемой семьи, и мне кажется, у вас найдётся общий язык. Мой хороший друг, — Генри чуть понизил голос, — Эдвард Мидфорд.       У книжного шкафа, рядом с мраморным бюстом Горация Уолпола, стоял юноша лет пятнадцати. Светловолосый, с прямой спиной и честным, пусть и чуть напряжённым взглядом. Его рыцарский мундир был отутюжен до идеала, и он, казалось, был олицетворением юной чести.       — Освальд, позволь представить — Эдвард Мидфорд. Эд, это тот самый юноша, о котором я говорил. Книги, языки, философия. И потрясающая проницательность.       Оззи мягко повернулась к юноше и взглянула в его лицо. Светлые волосы, чёткие черты, чуть нахмуренные брови — словно он всё ещё не до конца решил, кто перед ним или этот тяжёлый взгляд был его особенностью. Но в его манерах было то, что встречается только у детей старой крови: выученное спокойствие и врождённая требовательность к себе и окружающим.       — Рад знакомству, мистер Эллай, — сказал он, протягивая руку. — Я Эдвард Мидфорд.       Оззи коснулась его перчатки — и, как всегда, даже этот короткий жест она использовала как средство наблюдения. Рука крепкая. Тёплая. Этот мальчик не был чьей-то куклой — и это делало его интересным.       Эдвард смотрел прямо, честно, немного с подозрением, как и подобает юному мужчине, воспитанному среди военных. Но взгляд его вдруг чуть замедлился в попытке разгадать нового друга Генри. Этот Освальд… чересчур собранный. Чересчур тихий. В нём не было неловкости подростка — ни суетливости, ни спеси. Ни попытки понравиться. Он не был похож на светского юношу… но и на простолюдина тоже. Что-то в его чёрной одежде, в бледной коже и слишком спокойных глазах напоминало фигуру с портрета — кого-то вне времени. Эдвард вдруг ощутил странную, неуютную мысль: он словно вглядывался в человека, который наблюдает за ним дольше, чем длится эта встреча.       — Приятно познакомиться, — ответила она. — Вы, если я правильно помню, сын предводителя британских рыцарей?       — Да, сын. — Эдвард слегка склонил голову. — А также... — он будто бы поколебался, — ...племянник главы торгового дома «Фантомхайв». Вы, возможно, слышали.       Ах, вот как.       Уголок губ Оззи чуть дрогнул. Не улыбка. Признание интереса.       — Как же не слышать, — сказала она, ровно и с оттенком почтения. — Дом Фантомхайв... это почти как сказать «Англия». Особая стать. Особые методы.       Эдвард, при всей своей юности, чуть напрягся — уловил подтекст. Не дразнит ли он? Нет, скорее... изучает.       — Вы очень наблюдательны, — ответил на выпад сдержанно. — Но я надеюсь, вы не из тех, кто судит по одному имени. Генри говорил, вы сами добились всего. Мне это импонирует.       Интересное слово — «добились». Оззи прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться шире. Её "достижения" были вылеплены из крови, зла и воли, но, наверное, со стороны действительно казались... упорным трудом.       — Я верю в дисциплину, — спокойно отозвалась она. — И в то, что истинная сила рождается в уме. А не в наследии.       Эдвард кивнул, но напряжение в его глазах никуда не делось. Он чувствовал в ней что-то чуждое — не ложь, но что-то, чего нельзя распознать ни мануалами, ни родословными.       — Вы часто бываете в Лондоне? — спросил он. — Или предпочитаете уединение?       — Я... наблюдаю, — мягко сказала Оззи, и в её голосе проскользнула гордыня. — В одиночестве мысли звонче. А здесь — слишком много шума. Хотя, признаться, среди этого шума попадаются интересные звуки.       Генри вмешался, слегка рассмеявшись:       — Перевожу с "эллайского": вы ему понравились, Эд.       Оззи покосилась на него — в голосе Генри мелькнула живая теплота. Она позволила ему остаться собой, хоть и держала под контролем. Удивительно: некоторые марионетки, при должной настройке, сохраняют ясность ума.       — Благодарю, — вежливо кивнул Эдвард. — Думаю, мне стоит чаще говорить с теми, кто не живёт по завету старших.       — Главное — не разучиться слышать себя, — тихо добавила Оззи. — Особенно там, где каждый угол Лондона пахнет дипломатией и порохом.       Мгновение — пауза — искра.       Их взгляды встретились: её яркие малахитовые, глубоко изучающие, и его, изумрудно-зелёные, ясные, как летний лес. Не схватка. Пока. Но уже не просто знакомство.       Оззи было весело. И потому — усмехнулась про себя.       «Интересно, Эдвард, кем ты будешь, когда мы с твоим дядей начнём играть в шахматы по-крупному?»

***

      Ветер усилился к ночи. Где-то за окнами особняка стучал в ставни неугомонный октябрь, просачивался сквозь каменные щели в запахах мокрых листьев и сырой древесины.       Приём завершился. Последние экипажи отъехали от ворот Рейвенвудов с характерным хрустом гравия. В зале затих смех, стихли шаги и звон бокалов. Слуги начали убирать серебро, гасить лампы, зашторивать окна. Барон Годфри и баронесса Эллис, столь безупречно вежливые и обворожительные в своём контролируемом состоянии, разошлись по своим покоям без лишних слов. Генри — тихо, уставший, удалился вслед за ними.       Оззи — всё ещё в облике Освальда — медленно поднялась по лестнице в свои комнаты. Коридоры особняка были полны теней и приглушённого скрипа половиц. Она открыла тяжёлую дверь и вошла внутрь.       Комната была просторной, но лишённой нарочитого богатства: тёмное дерево, плотные портьеры, камин, в котором лениво догорал огонь, и письменный стол, заваленный бумагами. На одной из стен висела гравюра с изображением мрачного Оксфорда в тумане. Окно было приоткрыто. На подоконнике сидел Корвус, угольно-чёрный, блестящий, как обсидиан.       — Ты доволен? — тихо произнесла она, снимая пиджак и расправляя плечи.       Корвус слегка наклонил голову и коротко каркнул, соглашаясь. Он по-прежнему не говорил словами, хотя точно мог. Но Оззи чувствовала в нём не просто птицу. Он был стар, разумен, и опасен, как старинное заклятие.       Она подошла к туалетному столику, сняла с себя жилетку и галстук. В зеркале отразилось её лицо — в полумраке женское, но с острыми чертами Освальда. Искажение, игра теней, маска и сущность одновременно.       Сняв рубашку, она провела рукой по коротким чёрным волосам, растрепав усердную работу служанки, и села к столу, доставая перо и чернила. Несколько мгновений в комнате висело молчание. Потом она записала несколько имён:       «Дом Пендл. Дом Лоуэлл. Мидфорды.       Эдвард. Умен, но наивен. Возможно — точка входа. Контакт через Генри.       Фантомхайвы пока молчат. Но их приближающийся дух чувствуется, как гробовщик чувствует свежую землю.»       Она подняла взгляд на Корвуса.       — Думаешь, он узнает мать сразу? Или сойдёт с ума, пытаясь отрицать очевидное?       Птица промолчала, лишь раз повела крылом.       Оззи наклонилась ближе к огню камина. Её пальцы, тёмные от чернил — продолжение пламени. Взгляд затуманился.       — Если Винсент — архитектор масок, мне придётся разбить их все. Одну за другой. — Она усмехнулась. — И пусть первая трещина пойдёт от нежного имени: Клодия.       Снаружи снова заскрипели ставни.       Ночь только начиналась.

***

      Слухи пришли через рынок: таинственные исчезновения тел, «волонтёры» из низших слоёв, редкие перевозки в каретах без опознавательных знаков. Оззи не торопилась. Она наблюдала. А когда имя доктор Райан Стокер всплыло в устах одного из гостей приёма — якобы уважаемого реформатора медицины, — она заинтересовалась.       Оззи не подала виду, но уже той же ночью её тень прошла через заднюю дверь Карнштейнской клиники.       Пахло хлороформом, уксусом и гнилью, замаскированной известью. Оззи, стоя за колонной, наблюдала, как ассистенты Стокера подключают очередное тело к устройству, покрытому медными проводами и пробирками.       Доктор произнёс вдохновенный монолог о бесстрашии перед смертью — и получил в ответ безнадёжно дёргающееся тело с пустыми глазами и вонючим дыханием.       Тогда Оззи вышла из тени.       — Если вы и дальше будете надеяться на это... недоразумение из трубок и катодов, боюсь, смерть так и останется вашей хозяйкой, доктор.       Доктор вздрогнул.       — Кто вы?       В ответ он получил снисходительную усмешку. — Просто... заинтересованное лицо, заглянувшее в мастерскую. Продолжайте. Мне любопытно. Покажите мне, как вы играете в бога.       Голос ночного визитёра был мягким, ленивым. Он казалась юным, даже невинным. Но трупы в углу фантомно скреблись, чувствуя, что среди них кто-то по-настоящему жив... и по-настоящему мёртв.       С тех пор он приходил иногда. Всегда невидимым. Иногда под маской «покровителя». Иногда — с насмешкой. Иногда — просто чтобы стоять у стола, сложив руки за спиной, и наблюдать, как живые играют с мёртвыми, не понимая, что между ними уже стоит Он.       Оззи никогда не мешала. Потому что уже знала: ничто из их «открытий» не сравнится с её абсолютной властью над смертью.

***

      Больничная зала была освещена лампами на газу, от которых стены казались жёлтыми страничками старого трактата. Воздух был пропитан влажным теплом, запахом хлорки, мускуса и чего-то прегорько-мерзкого, похожего на ожоги от металла.       В центре стоял стол — металлический, холодный, с каналами для оттока жидкостей, и небольшим наклоном, чтобы ничто не задерживалось. Вокруг, словно на анатомическом театре, собрались медицинские умы — старики с запавшими глазами, молодые ассистенты с грифельными блокнотами, несколько инвесторов в дорогих пальто и один аристократ в цилиндре, прикрывающий нос тонким батистовым платком с вышитым инициалом. Рядом с ним стоял высокий моряк с застывшей гримасой то ли ужаса, то ли скепсиса.       Среди них незаметно стоял, не двигаясь, и Освальд Эллай. Элегантный, молчаливый, в полностью чёрном костюме, где ярким пятном выделялась только белая накрахмаленная рубашка. Осанка вырезанная из эбенового дерева. Его глаза казались внимательными и в то же время отстранёнными, скучающими. Складывалось впечатление, что он уже знал, чем всё закончится, и просто пришёл посмотреть, не удивит ли его кто-то.       — Господа, — доктор Стокер, светловолосый, поправил кожаные перчатки и с благоговейной торжественностью откинул простыню с тела. — Сегодня мы станем свидетелями прорыва.       На столе лежал мужчина. Молодой. Бледный, с неестественно гладкой кожей, на которой уже проступали пятна застоя. Губы были приоткрыты в неразрешённом вопросе. Шрамы от инъекций серели вдоль шеи и рук. Электроды легли на грудь. Из угла комнаты потянулся густой, горячий гул — механизм завёлся, заурчал, загудел, как злобный самовар в отчаянной ярости.       — Готово, — пробормотал кто-то. Кто-то другой ахнул.       Тело дёрнулось. Раз — два — затем резко село. Механическим рывком, как будто кто-то дёрнул невидимую нитку. Руки качнулись, голова затряслась, глаза открылись и начали метаться по комнате.       Секунда — и он вскрикнул. Или зарычал.       — Он жив, — выдохнул старик в пенсне, хватаясь за спинку скамьи. Кто-то начал аплодировать — неловко, захлёбываясь нервным облегчением.       И именно в этот момент прозвучал спокойный ленивый голос:       — Простите… — произнёс Освальд, в той редкой тишине, когда восторг уже начал рассыпаться в воздухе. — Он жив… или просто функционирует?       Пауза. Гул механизма всё ещё тлел в углу зверем, неуверенный, стоит ли ему зарычать вновь.       — Что вы имеете в виду? — сухо спросил доктор Стокер, чуть сбивчиво. Брови его дрогнули.       — Вы сказали, его сердце бьётся, и мозг реагирует на стимулы, — Освальд говорил неторопливо, ни на кого не глядя. — Но вы спросили его имя? А его память? Чувства? Спросили, зачем он хочет жить? Или вы просто научились заставлять мясо дёргаться под электричеством?       В зале послышались кашли. Один из молодых ассистентов побледнел, как скатерть, и уронил карандаш. Дама в шляпе, представительница инвестора, шепнула соседу:       — Это что, богохульство или философия?       — Философия, мэм, — пробормотал профессор с кафедры королевской анатомии. — Но весьма неоднозначная.       Труп на столе, между тем, издал звук, больше похожий на собачий хрип. Он попытался… улыбнуться. Губы натянулись, обнажив дёсны. Один глаз блуждал влево, другой — вверх. Руки дрожали, возможно, он пытался вспомнить, как быть человеком.       — Он улыбается, — сдавленно сказал Стокер, желая этим оправдать всё, что произошло.       — Нет, — тихо сказал Освальд. — Он просто обнажил зубы.       Вновь повисла тишина. Аплодисменты, уже начавшиеся, замерли. Теперь это был не триумф. Это было напоминание, что между смертью и жизнью — пропасть. И не всякий мост, возведённый наукой, ведёт туда, куда обещает.       И лишь Освальд, всё такой же спокойный, слегка наклонил голову.       «Магия», — подумала она, — «не делает человека карикатурой на себя. Магия воскрешает целое. А здесь только кукла без кукловода.»       Недавно воскресший рухнул на металлический стол с громким предсмертным скулежём. Рука безвольно свесилась вниз, посеревшие пальцы едва коснулись каменного пола.       Женщина громко закричала.

***

      Поздняя ночь окутала Лондон серым шелком тумана, но в глубинах подвала госпиталя Карнштейна лампы продолжали гореть.       В кабинете доктора Стокера было душно, пахло ладаном, формалином и старой горелой кожей, обугленной в печи. Потолок низкий, сводчатый, с закопчёнными дугами. Пол устилали ковры, промасленные в местах, где лизала каплями какая-то жидкость с тел. На стенах схемы: нервы, кости, сосуды, аннотации, стрелки, расчёты на полях.       На массивном высоком дубовом столе, покрытом тёмной тканью, были разложены чертежи. Один из аппаратов Стокера — с множеством катушек, цилиндров, выгравированных трубок и странными резервуарами — был нарисован с точностью часовщика. Над всем этим склонился Освальд, чья фигура в белом свете газовой лампы казалась нереальной. Его кожа сияла фарфорово-бледным светом и казалась безупречно гладкой. Тени от его пальцев были остры, как лезвия.       Доктор Стокер, высокий, с неровными светлыми бакенбардами и пятнами чернил на манжетах, метался у шкафа с пробирками. Его движения были дергаными, и нервная энергия брызгала с каждого жеста.       — Я… я думаю, если изменить соотношение сульфата к стимулирующему раствору… — начал он торопливо, вытаскивая склянку с ярко-синим осадком.       Юноша не оторвал взгляда от схем. Голос был ленивым:       — Вы в который раз пытаетесь заставить их двигаться… — он провёл чёрным ногтем по тонкой линии чертежа. — А я уже научился заставлять их… вспоминать, кем они были.       Доктор замер. Флакон чуть не выпал из его пальцев. — Что? — выдохнул он.       — Моя бабушка… — продолжил Освальд, и голос его стал тихим и бесцветным. — Она умерла. Лет шесть назад. Сердечная болезнь. Когда я вернул её, она всё ещё плела кружева. Без сознания. Без души. Просто… — он повернулся, — ...плела. Потому что её тело помнило.       Стокер сглотнул. Его пальцы задрожали. Где-то в углу щёлкнула мышеловка, но даже это не нарушило тишины между ними.       — Магия? — он произнёс слово с такой интонацией, словно боялся, что оно окрасит язык в чёрный.       — Назовите это как хотите, — спокойно отозвался Освальд, подходя к столу у стены, на котором лежало свежее тело — сухое, как вяленая рыба, с тонкой кожей и пустым лицом. Оно уже было подготовлено — без гнилостного запаха и трупных пятен. Умершее этим же утром.       Освальд наклонился, едва заметно провёл пальцами по его лбу. Губы его едва шевелились:       — Surge.       Тело дёрнулось. Грудь взвилась и опустилась. Глаза открылись — и впервые за всё время Стокер увидел не стеклянную пустоту, а взгляд. Настоящий. Он смотрел. Он фокусировался.       Доктор отшатнулся, ударился спиной о полку, с которой с шорохом посыпались какие-то записки.       — Это… это не наука, — зашептал он, как молитву. — Это… это…       — Конечно, — прошептал в ответ Освальд. Его пальцы оставались на лбу оживлённого. — Это не наука. Это результат.       Пауза. Только дыхание оживлённого, хриплое и частое, нарушало гнетущую тишину.       — И вы к нему никогда не приблизитесь, — сказал он уже холодно. — Но наблюдать можете. До поры до времени.       Парень развернулся. Его шаги были бесшумны. А оживлённый всё ещё смотрел ему вслед щенком, чей хозяин ушёл слишком далеко.       В голове Стокера мысли загудело роем пчёл. И впервые за долгие годы работы он почувствовал страх не перед смертью, а перед тем, кто её пересёк.

***

      Оззи стояла у холма, где начиналась лесная роща за особняком Рейвенвудов. Луна пробивалась сквозь ветви, и всё вокруг казалось вырезанным из олова и дыма. Ветер шевелил кроны деревьев шепотом костей под плащом ветра.       — Ты наигралась с доктором, моя дорогая? — голос Корвуса раздался сверху, с ветки. Он не спрыгивал, лишь сидел, как всегда, с чернильно-чёрными крыльями, тихо трепещущими в воздухе.       — Пока — да, — отозвалась Оззи спокойно. — Он любопытен, амбициозен, почти безумен. И всё же... ограничен. Его разум цепляется за законы, даже когда он их ломает.       Корвус хмыкнул, прищёлкнув клювом.       — Он смертен. Смертные — забавные создания. Жаждут победить смерть — и трясутся от одного взгляда её слуги.       — Потому и интересны. Его теория на грани: электричество, стволовые сгустки, стимуляция спинного мозга... Забавно. Но ничто из этого не способно оживить душу. Лишь мясо, болтающееся на нервах.       — А ты? Ты ведь не мясо.       — Я — воля магии. Я — то, что никто из них не сможет сотворить в колбе.       Корвус медленно наклонил голову. — Тогда зачем ты им помогаешь?       Оззи подняла взгляд, и в глазах её на миг вспыхнуло изумрудное пламя.       — Чтобы доказать себе, что я не ошиблась. Что моя смерть была концом чего-то большего, чем просто тела. Пусть они идут своим путём, — но я буду смотреть. А когда их “успех” захлебнётся в крови, я подниму их же творения. И покажу, что истинная сила — не в науке. А в том, кто умеет отдавать приказ.       Корвус замер, и его перья задрожали.       — Ты стала жёстче, Осирис. Холоднее. Хотя куда уж…       — Я стала собой.       Шаг.       Корвус спустился ближе. Его лапы бесшумно коснулись камня, и вот он уже сидел рядом с Оззи — огромный ворон, чёрное забвение, с глазами, отражающими луну, как затонувшее зеркало. Когда он снова заговорил, голос его был… странным.       Сначала шепотом, скрежетом старого ключа в ржавом замке:       — Всё крепче, хе-хе… Я слышу тебя яснее теперь.       Затем неожиданно глубокий, почти человеческий, с омерзительной вкрадчивостью:       — Ты позволяешь мне расти… моя маленькая, умная смерть.       Голос Корвуса перескакивал с тембра на тембр — от сиплого ворчания к шипению, от старческого кряхтения до сдавленного карканья, словно в его гортани не один голос, а целое кладбище птиц.       Оззи не вздрогнула. Напротив, уголок её рта чуть дрогнул в мрачной полуулыбке. С каждой неделей он становился всё ближе.       — Твоя речь уже почти связна, — сказала она ровно. — Это… показатель.       — Связь крепнет, хех… Ты — дверь. И я за ней. Но скважина уже щёлкает…       Он качнулся к ней, и перья его тронули её плечо. Температуры она, конечно, не чувствовала — но едва заметный пепельный запах, исходящий от него, казался чем-то первозданным. Как будто этот ворон знал, как пахнут разложение, вечность и звёздная пыль.       — Помни, — прошептал Корвус сипло, — они всё ещё думают, что смерть можно перехитрить. Доктор Райан, его Аврора… они ищут формулы, чертежи.       Интонация изменилась, голос вдруг стал по-звонкому детским:       — А ты… ты просто проснулась.       — Да, — тихо ответила Оззи. — И больше никогда не засну.       «Никогда.»

***

      Подвал стал его храмом. Не медицинской лабораторией, не кабинетной обителью рационального разума, а алтарём, на котором он приносил в жертву всё: сон, покой, сомнение. Только свет газовых ламп, только скрежет аппаратов, только Он.       Труп, оживлённый Освальдом, больше не был просто объектом. Он был чудом. Загадкой. Ответом. Каждый день доктор Стокер спускался вниз, закалывал шторы, запирал двери, накручивал маятники часов, и — кивком — просил существо лечь на металлический стол.       — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивал он. Тело моргало. Иногда кивало.       Он пытался измерить реакцию зрачков — и они реагировали. Пытался раздражать нервы током — и тело отдёргивало руку ещё до касания. Словно предугадывало. Он вскоре перестал называть его «пациентом» и начал говорить он. А потом — «мой мальчик».       — Ты же не должен... ты же не должен был уметь… это… — бормотал Стокер, наблюдая, как воскресший переворачивает страницы книги. Нехотя, медленно, но осознанно. Это был не рефлекс. Это было концентрированное внимание.       На следующий день он проверил способность к звукам. Поставил скрипку в руки. Руки дрожали, но пальцы инстинктивно нашли нужные струны. Тот заиграл неспешную простую ноту. Пронзительно одинокую.       Доктор сел. Он не мог стоять.       — Ты… ты помнишь музыку? — прошептал он. — Это невозможно…       Райан начал рисовать его, — углём, пером, чем угодно. Его худощавую фигуру, лохмы рыжих волос, пустой, но внимательный взгляд серых глаз. В одну из ночей он произнёс, уже не стесняясь:       — Ты… больше, чем наука. Ты — доказательство того, что я был прав искать за гранью. Что смерть — лишь неудачная формулировка.       Доктор не замечал, как начал забывать, что Освальд вообще существовал. Что некто сотворил это чудо до него. Он стал думать, что сам стал проводником.       Но всякий раз, когда мужчина оставался с воскресшим наедине, слышал шорохи. И из тени раздавался голос.       Скрипучий, с интонацией, прыгающей от бархатного баритона до почти детского шёпота:       — Он не твой… доктор…       Стокер оборачивался — никого. Только тело, молча сидящее на столе. Только тени. Только холод.       И с каждым днём он начинал понимать, что восхищение перерождается в одержимость. А одержимость — в страх.       Он шептал в полусне:       — Мой мальчик... или его? Моё творение… или я — лишь наблюдатель у чёрного трона?