Один в один

Они вышли из приюта в серый, промозглый лондонский вечер. Дождь не прекратился — он висел в воздухе мелкой, ледяной взвесью, оседал на плечах, забирался за воротник, делал камни мостовой скользкими и опасными. Элеонор шагал за Снейпом на расстоянии ровно трех футов — не ближе, не дальше. Его шаги были бесшумными, но не потому, что он крался. Просто тело двигалось так само — привычка, въевшаяся в кости. Привычка не привлекать внимания. Привычка быть тише воды, пока не настанет момент ударить. Снейп чувствовал его спиной. Каждую секунду. Каждый шаг. Он не оборачивался — не хотел показывать, что ему не по себе, — но спина сама собой напряглась, лопатки свело, а между позвонками застыл ледяной комок напряжения. Мальчик шел за ним, и это было похоже на охоту. Хищник, следующий за жертвой. Тот, кто еще не решил — нападать или подождать. Элеонор действительно наблюдал. Он изучал походку Снейпа — тяжелую, но быструю, шаг человека, который привык ходить в одиночку и не оглядываться. Он отмечал, как профессор держит палочку — спрятанной в рукаве, но готовой к бою в любой момент. Он видел напряжение в плечах — неестественно прямых, как натянутая тетива. И он делал выводы. Снейп боялся. Не его, нет. Он боялся чего-то другого — или кого-то другого, — но Элеонор чувствовал этот страх, как зверь чует запах крови за милю. И это было полезно. Полезно знать, что у будущего преподавателя есть слабые места. Но Снейп был не только напуган. Он был опасен. Опасен той особой, спокойной опасностью, какая бывает у людей, прошедших через ад и вернувшихся обратно. Элеонор это уважал. Он не собирался нападать. Он собирался очаровывать. — Профессор Снейп? — его голос прозвучал тихо, почти робко, с теми нотками вежливого любопытства, которые он отточил за годы в приюте, когда нужно было усыпить бдительность воспитателей. — Могу я задать вопрос? Снейп чуть замедлил шаг, но не обернулся. — Задавайте. Но не гарантирую, что отвечу. — Эта школа — Хогвартс — она большая? Сколько там студентов? Снейп скосил глаз через плечо. Вопрос казался невинным. Наивным. Именно такие вопросы задают магглорожденные дети, когда впервые узнают о магическом мире — «А замок большой? А совы живые? А метлы настоящие?». Но этот ребенок не был наивным. Снейп чувствовал фальшь, как чувствовал запах тухлого ингредиента в зелье. — Около пятисот человек, — ответил он сухо. — Замок старый, большой, легко заблудиться. Карту не дают. Спросите у старшекурсников, если не хотите опоздать на первый же урок. — Пять сотен, — повторил Элеонор задумчиво, словно пробуя цифру на вкус. — И все они — волшебники? С детства? С рождения? — Частично — да. Полукровки и чистокровные. Магглорожденные вроде вас, тоже имеются. Из года в год соотношение меняется между чистокровными и магглорожденными. Элеонор отметил слово «магглорожденных». Новый термин. Новый кусочек мозаики. — А магглы — это те, кто не обладает магией, верно? Мои... воспитатели, дети в приюте, все они — магглы? — Все до единого, — в голосе Снейпа промелькнуло что-то похожее на брезгливость. — Магглы магии не чувствуют, не видят и не понимают. И никогда не поймут, сколько ни объясняй. Элеонор кивнул. Ему объяснять не требовалось. Он давно знал, что окружающие его люди — другой вид. Хуже. Слабее. Грязнее. Теперь у этого появилось название. Магглы. Они вышли на тихую улочку, залитую дождем. Снейп остановился у старой кирпичной стены и резко развернулся. Элеонор едва не налетел на него, но сумел затормозить в последний момент. — Мы аппарируем, — отрезал Снейп, глядя на него сверху вниз. — Это мгновенное перемещение из одной точки пространства в другую. Вы почувствуете сильное давление, тошноту, возможно, головокружение. Это нормально. Схватитесь за мою руку и не отпускайте, что бы ни случилось. Если вырветесь — вас разорвет в клочья по всей Британии. Понятно? — Вполне, — Элеонор изобразил легкую, чуть нервную улыбку, какая могла бы быть у обычного ребенка. — Это звучит весьма... волнующе. Он взял Снейпа за предплечье. Пальцы его были холодными, цепкими, неожиданно сильными для худощавого мальчишки. Снейп сжал зубы. «Волнующе». Ребенок, которого только что предупредили о возможности быть разорванным в клочья, говорит «волнующе». Либо он психопат, либо уже что-то знает о боли, с чем обычные дети не знакомы. Оба варианта Снейпу не нравились. — Аппарирую, — бросил он. Мир схлопнулся. Боль была мгновенной, всеобъемлющей, нечеловеческой. Элеонора сдавило со всех сторон одновременно — невидимые тиски сжали грудную клетку, выдавили воздух из легких, смяли желудок в тугой, болезненный комок. Его тащило сквозь нечто, у чего не было названия — сквозь тьму, сквозь холод, сквозь звук, похожий на скрежет металла о металл. Глаза залило чернотой, уши заложило до звона, вестибулярный аппарат взбесился, и вселенная провернулась вокруг своей оси с тошнотворным, выматывающим душу скрипом. Он упал на колени. Не плавно, не с достоинством — рухнул, как мешок с мукой. Ладони врезались в мокрые булыжники мостовой, острый край камня рассек кожу. Живот скрутило спазмом — острым, болезненным, выкручивающим внутренности. Рот наполнился кислой слюной, и Элеонор с трудом подавил рвотный позыв, сжав челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Тело тряслось крупной, неконтролируемой дрожью, сердце колотилось где-то в горле, пот заливал глаза, смешиваясь с дождем. Снейп стоял рядом и молчал. Он смотрел на мальчика сверху вниз — на его скрюченную фигуру, на вздымающиеся от рваного дыхания плечи, на пальцы, судорожно царапающие булыжник. Он не предлагал помощи. Не протягивал руку. Не произносил слов утешения. Он ждал. Ждал и считал секунды, за которые этот странный ребенок должен был либо сломаться и показать свою слабость, либо доказать, что его подозрения не беспочвенны. Элеонор дышал. Тяжело, рвано, с присвистом. В ушах шумело, перед глазами плыли цветные круги. Тело кричало от боли и унижения — он упал, он показал слабость, он стоял на коленях перед этим человеком, который теперь смотрит на него и видит жалкого сироту, не способного перенести простейшее заклинание. Эта мысль обожгла сильнее боли. Сильнее тошноты. Сильнее унижения. Он встал. Медленно, опираясь дрожащей рукой о стену ближайшего здания. Отряхнул колени — методично, тщательно, не оставляя ни соринки. Поправил воротник рубашки, который и так был идеален. Провел ладонью по волосам, убирая несуществующие пряди. И выпрямился. Плечи расправились, подбородок вздернулся, лицо разгладилось в вежливую, почти светскую маску. Ни единого признака того, что секунду назад его тело пыталось извергнуть внутренности на булыжники Косого переулка. — Весьма... бодрящий опыт, — произнес он, и его голос не дрогнул ни на одной ноте. — Полагаю, с непривычки. Снейп смотрел на него. Смотрел долго, не мигая, сканируя каждую черту этого бледного, спокойного лица. Под маской — он чувствовал это ясно — кипело нечто. Ярость? Стыд? Унижение, запрятанное так глубоко, что даже легилименция могла не достать? Он не мог разобрать. Но он знал: обычный ребенок на этом месте либо плакал бы, либо жаловался, либо просил помощи. Этот — встал, отряхнулся и улыбнулся. — В следующий раз будет легче, — бросил Снейп и развернулся. — Мы у входа. «Дырявый Котел». Приличным людям там делать нечего, но это единственный проход для магглорожденных. Элеонор поднял голову. Они стояли на грязной, залитой дождем улочке, перед обшарпанным кирпичным зданием. Вывеска над дверью — покосившаяся, с облупившейся краской — изображала дырявый котел, из которого вытекало что-то, отдаленно напоминающее суп. Из распахнутой двери тянуло табачным дымом, жареным мясом, дешевым элем и запахом немытых тел. Внутри слышались грубые голоса, хриплый, лающий смех, звон жестяных кружек и чей-то монотонный пьяный голос. Элеонор шагнул за Снейпом через порог. Внутри было низко, темно и прокурено до такой степени, что потолочные балки, казалось, закоптились еще при династии Романовых. За грубо сколоченными столами сидели люди в поношенных, заляпанных мантиях. Лица небритые, зубы желтые, глаза мутные — завсегдатаи, для которых трактир был не местом отдыха, а вторым домом. Кто-то спал прямо за стойкой, уронив голову на сложенные руки, и храпел с присвистом. Кто-то, пошатываясь, брел к выходу, на ходу пытаясь отстегнуть от пояса кошелек с деньгами. В углу две женщины в остроконечных шляпах играли в карты, и карты, Элеонор заметил, двигались сами собой, подмигивая и позируя. «Чернь, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лезвие. — Даже хуже, чем магглы. Те хотя бы притворяются, что у них есть гордость. Эти даже не пытаются». Но лицо его оставалось приветливым. Он слегка кивнул пробегавшему мимо трактирщику — лысому, морщинистому старику с передником, заляпанным чем-то желтым. Трактирщик замер на секунду, удивленный вежливостью, и кивнул в ответ. Снейп, не оборачиваясь, шел к задней стене. Элеонор следовал за ним, и его взгляд методично фиксировал каждую деталь. Кто здесь бывает. Как они одеты. Как разговаривают. Кто смотрит исподлобья, а кто — с подобострастием. Внутри у него все кипело — злость на собственную слабость, презрение к этой грязной дыре, жадный интерес к новому миру. Неверие к тому что именно это проход между мирами. Но на поверхности было лишь спокойствие. И легкая, почти дружелюбная улыбка. — Здесь, — Снейп остановился у пустого кирпичного закутка. — Смотрите и запоминайте. В следующий раз вы будете проделывать это сами. Я не собираюсь водить вас за руку каждый год. Он достал палочку. Элеонор весь подался вперед, глаза его сузились, впитывая каждое движение. Кончик палочки коснулся кирпича — одного, второго, третьего. Ритм был коротким, ломаным, нелогичным, но Элеонор запечатлел его в памяти мгновенно, как фотоаппарат запечатлевает кадр. Кирпичи дрогнули. Сдвинулись. Разошлись в стороны, открывая арочный проход. И Элеонор увидел. Косой переулок. Он был ярок, пестр, криклив — как базарная площадь, только волшебная. Лавки громоздились одна на другую, вывески висели под немыслимыми углами, летающие метлы мелькали в витринах, мантии всех цветов и фасонов мельтешили в толпе. Где-то ухали совы из клеток, где-то сам собой помешивался котел, источая ароматный пар, Люди — в шляпах, в плащах, с палочками за поясом, с сумками, с детьми, с животными — сновали туда-сюда, сталкивались, спорили, смеялись. У Элеонора перехватило дыхание. На одно короткое, постыдное мгновение он забылся. Забыл о маске, о контроле, о Снейпе, стоящем рядом. Он смотрел на этот водоворот красок, звуков и запахов, и внутри него что-то дрогнуло. Восторг? Пожалуй. Но не чистый, детский восторг, а какое-то жадное, голодное, собственническое чувство. Это был его мир. Мир, в котором он должен был родиться. Мир, из которого его украли и бросили в серую маггловскую дыру. Он не ахнул. Не замер с открытым ртом. Не выдохнул «как красиво». Он просто стоял и смотрел. Впитывал. Запоминал. Строил карту. Снейп наблюдал за ним краем глаза. Ни бурной реакции. Ни крика восторга. Ни слез радости. Только молчаливое, хищное поглощение информации. И легкое, едва заметное подрагивание губ — единственное, что выдавало волнение. — Пошли, — бросил он резче, чем собирался, и шагнул в арку. — У нас много дел, а времени мало. Элеонор пошел за ним. Его взгляд скользил по лавкам — «Лавка Олливандера», «Мантии мадам Малкин», «Флориш и Блоттс». Он читал каждую вывеску, каждое объявление, каждую цену, выставленную в витрине. Он замечал, как люди смотрят на Снейпа — одни с опаской, другие с уважением, третьи отводят глаза. Он замечал, как они смотрят на него самого — мельком, без интереса, как на еще одного магглорожденного выскочку. И он запоминал. Всех. Все. — Профессор Снейп, — заговорил он снова, и его голос звучал мягко, почти застенчиво, — вы упомянули, что большинство студентов — полукровки и чистокровные. Это разные вещи, я полагаю? Есть ли разница в отношении к ним? Снейп чуть скосил глаз. Вопрос был задан тоном невинного любопытства, но бил он в самую суть. Мальчик интересовался иерархией. Статусом. Властью. — Есть, — ответил он сухо. — Чистокровные — семьи, в которых магия передается из поколения в поколение без примесей маггловской крови. Они считают себя элитой и смотрят на остальных свысока. Полукровки — смешанная кровь. Магглорожденные — те, кто родился у магглов. Вроде вас. — И какое отношение у этой... элиты к магглорожденным? — голос Элеонора звучал все так же мягко, но Снейп услышал в нем что-то, от чего захотелось поежиться. — Презрение, — отрезал он. — Иногда — ненависть. Иногда — снисходительная терпимость. Зависит от семьи. Запомните: в этом мире ваше происхождение значит многое. Иногда — все. Элеонор кивнул. Он не выглядел расстроенным или напуганным. Скорее — удовлетворенным, как человек, которому только что подтвердили его собственные выводы. Он уже отвернулся к витрине с хрустальными флаконами, когда столкновение произошло. Резкое, почти болезненное — его плечо врезалось в широкую спину, затянутую в темно-синюю, расшитую серебряной нитью мантию. От удара Элеонор отшатнулся, а мужчина, в которого он влетел, пошатнулся и выронил трость. Тяжелая, с наконечником из слоновой кости, она с глухим стуком покатилась по булыжникам. — Осторожнее! — голос прозвучал как удар хлыста — резкий, высокомерный, привыкший отдавать приказы. Мужчина обернулся. Это был высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой, аккуратно подстриженной и ухоженной. Его мантия — темно-синяя, с серебряным шитьем по воротнику и манжетам — явно стоила больше, чем все что Элеонор имел за свою жизнь, вместе взятого. На пальце правой руки сверкал массивный золотой перстень с выгравированным гербом — какая-то хищная птица, расправившая крылья над изогнутой руной. Лицо старика было морщинистым, но породистым, с резкими, аристократическими чертами и надменным, ледяным взглядом светло-голубых глаз. Элеонор мгновенно оценил его. По возрасту — около семидесяти. По одежде — представитель высшей магической аристократии. По осанке — привык к власти и подчинению. По выражению лица — опасен. Очень опасен. — Прошу прощения, сэр, — Элеонор склонил голову ровно настолько, насколько требовала вежливость, но не больше. — Я не заметил вас. Позвольте помочь. Он наклонился, чтобы поднять трость, но старик опередил его — резким, брезгливым движением выхватил трость из-под самых пальцев мальчика. — Не прикасайся, — процедил он, и в его голосе было столько яда, что даже Снейп, стоявший в стороне, чуть заметно напрягся. — Только не ты. Элеонор замер, все еще в полупоклоне. Внутри у него что-то оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Старик выпрямился и окинул его взглядом — медленным, оценивающим, уничтожающим. С головы до ног, с ног до головы. Задержался на поношенной куртке с чужого плеча. На штопаных брюках. На дешевых, стоптанных ботинках. — Маггл, — произнес он с такой брезгливостью, с какой говорят о насекомом, заползшем на обеденный стол. — Маггл посмел прикоснуться ко мне. Неужели проход в Косой переулок теперь открыт для всякого отребья? Он отступил на шаг, словно боялся заразиться. Его пальцы, унизанные кольцами, отряхнули рукав — тот самый, которого коснулся Элеонор при столкновении. Жест был быстрым, инстинктивным, полным такого искреннего, глубокого омерзения, что у Элеонора на мгновение потемнело в глазах от ярости. Желание причинить ему боль стояло у Элеонора в горле, но тот проглотил его. Не здесь, не сейчас. — Смотреть нужно по сторонам, — бросил старик напоследок и развернулся. Его трость стукнула по булыжникам с резким, металлическим звуком. Стук. Стук. Стук. Удаляющиеся шаги. Элеонор стоял и смотрел ему вслед. На синюю мантию, на серебряное шитье, на герб на перстне — хищная птица над изогнутой руной, — который теперь впечатался в память намертво, до мельчайшей детали. Его кулаки сжались. Ногти впились в ладони — глубоко, до боли, до полумесяцев на коже. «Мерзость». «Отребье». «Маггл». Каждое слово. Каждая интонация. Каждая морщина на этом надменном, породистом лице. Он запоминал. Не просто запоминал — врезал в память, как врезают имя врага на лезвии клинка. «Я покажу вам, — мысль была холодной, спокойной, без единой искры истерики. — Всем вам. Этой черни, которая даже не пытается скрыть свою грязь. Этим лордам, которые смотрят на меня, как на грязь под ногами. Я заставлю вас запомнить мое имя. Я заставлю вас жалеть о каждом слове, сказанном в мой адрес. Я заставлю вас смотреть на меня снизу вверх, даже если для этого мне придется сжечь весь ваш мир дотла». — Не отставайте, — голос Снейпа вырвал его из оцепенения. Профессор даже не обернулся, но тон его был резким. — Мы и так потеряли время. Элеонор разжал кулаки. Медленно, палец за пальцем. Поправил воротник. И пошел дальше. Лицо его снова было спокойным, приветливым, почти милым. Но Снейп, который все это время наблюдал за ним краем глаза, заметил, как на долю секунды — всего на одно биение сердца — маска дала трещину. И то, что мелькнуло под ней, заставило его инстинктивно коснуться палочки в рукаве. Это была не ярость. Не гнев. Не обида. Это была абсолютная, ледяная, нечеловеческая ненависть. Ненависть, которую не гасят годы. Ненависть, которая ждет. — Профессор Снейп, — голос Элеонора снова звучал мягко, почти дружелюбно. — Этот человек — он ведь был кем-то важным, верно? Я заметил герб на его перстне. Такие вещи просто так не носят. И мантия... она выглядела очень дорогой. Снейп замедлил шаг. Вопрос был задан тоном светской беседы, но цель его была очевидна. Мальчик хотел знать, кому мстить. — Не знаю, кто это, — ответил он наконец, не оборачиваясь. — Какой-то старый аристократ. Их много, и все они на одно лицо. Напыщенные индюки, которые считают себя выше других по праву рождения. Я не запоминаю их имена. Он лгал. Снейп прекрасно знал этот герб — хищная птица над изогнутой руной, — но называть имя лорда этому мальчику было бы все равно что дать ему заряженное оружие. Пусть лучше остается безымянным врагом. Пусть лучше мальчишка запомнит только герб. Элеонор чуть заметно сузил глаза. Он понял, что Снейп лжет. Но не подал виду. — Понимаю, — произнес он все тем же мягким, вежливым тоном. — Что ж, в таком случае мне придется запомнить его лицо. И герб. Снейп не ответил. Он чувствовал, как между лопаток снова застыл ледяной комок. Мальчик сказал «мне придется запомнить» не как сожаление. Он сказал это как обещание. И Снейп, который за свою жизнь видел множество страшных людей, вдруг осознал, что только что стал свидетелем начала чьей-то очень долгой и очень болезненной мести. Гринготтс возвышался над Косым переулком как белоснежный утес среди моря пестрых лавок и балаганов. Здание было огромным, величественным, сияющим даже в этот серый, дождливый день. Идеально ровные мраморные колонны уходили вверх, к треугольному фронтону, на котором были высечены какие-то надписи на незнакомом Элеонору языке. Ступени — широкие, отполированные тысячами ног — вели к массивным мраморным дверям. У дверей стояли двое охранников — низкорослые существа с узкими, злыми лицами, длинными пальцами и оскаленными в вечной, нечеловеческой ухмылке зубами. Гоблины. Элеонор на мгновение замедлил шаг. Гоблины были... впечатляющими. Они совсем не походили на людей — скорее на гравюры из старых книг по демонологии, которые он читал в приютской библиотеке по ночам. Их глаза — темные, блестящие, без белков — смотрели на проходящих с выражением вечной, врожденной подозрительности. Их пальцы, длинные и узловатые, с когтями вместо ногтей, цепко держали алебарды. Они не были красивы. Но они были сильны. И они знали себе цену. Это Элеонор уважал. Он поднялся по ступеням вслед за Снейпом и прошел через бронзовые двери. Внутри банк оказался еще более впечатляющим, чем снаружи. Огромный зал с мраморным полом, высокими сводчатыми потолками, хрустальными люстрами, свисающими на золотых цепях. Вдоль стен тянулись длинные стойки, за которыми сидели гоблины — десятки гоблинов, — и каждый был занят своим делом. Кто-то пересчитывал монеты, и золотые галлеоны звенели в их когтистых пальцах с музыкальной точностью. Кто-то взвешивал драгоценные камни на крошечных весах. Кто-то записывал что-то в огромные бухгалтерские книги гусиными перьями. Очередь двигалась быстро. Элеонор ждал, и его взгляд скользил по залу, впитывая детали. Он заметил, что некоторые гоблины относились к клиентам по-разному. К бедно одетым — с едва скрываемым презрением. К богато одетым — с холодной, деловой вежливостью. Но иерархия здесь была нечеловеческая, и это тоже было интересно. Когда подошла их очередь, Снейп шагнул к стойке. — Мне нужен представитель попечительского фонда Хогвартса, — его голос звучал резко, но без обычной язвительности. С гоблинами Снейп разговаривал иначе, чем с людьми, — сухо, по делу, без оскорблений. — Для малолетнего сироты. Выделите из министерского фонда необходимую сумму на покупку школьных принадлежностей. Список стандартный, первый курс. Гоблин за стойкой — табличка гласила «Крюкохват» — поднял глаза. Его взгляд скользнул по Снейпу, потом по Элеонору. Мальчик чуть склонил голову в вежливом, почтительном поклоне. — Доброго дня, — произнес он ровно. Крюкохват на секунду задержал на нем взгляд. Обычно магглорожденные либо таращились на гоблинов с открытым ртом, либо отводили глаза с плохо скрываемым страхом или брезгливостью. Этот мальчишка — не такой. Он смотрел прямо. Спокойно. Уважительно. Это было... необычно. — Доброго, — ответил гоблин после короткой паузы. — Документы? Снейп протянул письмо из Хогвартса. Крюкохват пробежал его глазами, кивнул и скрылся в боковой двери. Элеонор остался ждать. Он не присаживался на скамью, не переминался с ноги на ногу, не вздыхал от скуки. Он стоял ровно, спокойно, сцепив руки за спиной, и продолжал изучать зал. И тут он услышал. Голос — женский, резкий, высокомерный, с теми же интонациями, что и у безымянного лорда, — разносился по всему залу, отражаясь от мраморных стен. — Я не понимаю, почему это необходимо! — женщина была одета в дорогую мантию густо-бордового цвета, расшитую золотой нитью по воротнику и манжетам. На ее пальцах сверкали кольца с крупными камнями. Рядом с ней стоял мужчина — такой же надменный, такой же холеный, в такой же богатой мантии. — Проверка крови? Это оскорбление для моей семьи! — Таковы правила, мадам, — голос гоблина, с которым она разговаривала, был сухим и абсолютно бесстрастным. — Вы претендуете на наследство. Гоблины обязаны проверить подлинность вашего кровного родства. Потребуется анализ крови. — Шесть галлеонов! — женщина всплеснула руками, и кольца блеснули в свете люстр. — В шесть галлеонов оценивается нынешний позор! — Если вы не желаете платить, мы можем не проводить проверку. Но тогда вопрос о родстве останется открытым. И наследство — тоже. Элеонор слушал очень внимательно. Проверка крови. Анализ. Родство. Мысль, которая раньше была лишь смутным, неоформленным интересом, вдруг обрела четкость и остроту. Если существует способ узнать свое происхождение через кровь — он должен им воспользоваться. Он подошел к стойке — не к той, где спорила женщина, а к соседней, за которой сидел молодой гоблин с табличкой «Прием запросов». — Простите за беспокойство, — произнес он с той же ровной, уважительной вежливостью, — могу ли я задать вопрос? Гоблин поднял глаза. Оценил. Мальчишка. Бедно одет. Магглорожденный, судя по всему. Но манеры... манеры были неожиданными. — Задавайте. — Я слышал, что ваш банк проводит анализ крови для установления кровного родства. Это возможно для любого клиента или только для тех, кто претендует на наследство? Гоблин чуть склонил голову набок. Вопрос был необычным. Обычно магглорожденные в первый день спрашивали «где тут обменять фунты на галлеоны?», а не интересовались анализом крови. — Любой клиент может заказать анализ крови в Гринготтсе, — ответил он медленно, словно проверяя, понимает ли мальчик, о чем говорит. — Плата — шесть галлеонов. Процедура занимает несколько минут. Результат через эти же минуты. Вы узнаете, к каким магическим семьям вы имеете кровную связь, если таковая имеется. Так же состояние счетов, магические дары, и титулы. — Он сделал паузу. — Вы хотите заказать анализ? Элеонор отрицательно покачал головой. — Пока нет. Но я хотел бы узнать — может ли этот анализ быть... приватным? Я имею в виду, узнает ли кто-то еще о результатах, кроме меня? Гоблин прищурился. Определенно необычный мальчишка. — Гринготтс гарантирует конфиденциальность всем своим клиентам. Результаты анализа крови не разглашаются никому, Министерству Магии и любым третьим сторонам. Исключение некоторое действует на семью... но и они эти результаты не получают. Вы получите свиток с магической печатью, которую невозможно подделать или прочесть без вашего разрешения. Элеонор кивнул. В его темных глазах блеснул холодный, расчетливый огонек. — Благодарю вас. Вы очень помогли. Гоблин молча склонил голову в ответ. Элеонор отошел от стойки и занял свое место рядом со Снейпом. Лицо его было спокойным и безмятежным, но внутри все звенело от возбуждения. Шесть галлеонов. У него нет таких денег. Пока нет. Но он найдет способ. Он узнает, кто он. Он узнает, чья кровь течет в его жилах. И если там есть хоть что-то, что можно использовать, — он использует. Снейп, который делал вид, что изучает гобелен на дальней стене, на самом деле слышал каждое слово. И каждый ответ гоблина заставлял его все больше мрачнеть. «Что ты ищешь, мальчишка? — думал он. — Родню? Или рычаг давления?» Крюкохват вернулся. В его руках был небольшой мешочек из плотной серой ткани. Звяканье монет на дне было легким, почти невесомым. — Фонд Хогвартса выделил сумму на покупку школьных принадлежностей по стандартному списку, — произнес он сухо. — Галлеоны, сикли, кнаты. На первое время хватит, но не более. Снейп взял мешочек, даже не взвесив его на руке, и протянул Элеонору. — Ваши средства. Не густо, но на учебники и форму хватит. Пошли, у нас много дел. Элеонор взял мешочек. Ладонь ощутила его вес — жалкий, почти невесомый. Так мало, что хотелось стиснуть зубы и закричать. Унижение снова подкатило к горлу — горячее, обжигающее, — но он подавил его одним усилием воли. — Благодарю, профессор, — произнес он с идеальной вежливостью. — Этого достаточно. Я не привык к излишествам. Снейп не ответил. Он уже шагал к выходу. Магазин «Мантии мадам Малкин» встретил их запахом ткани, воска и каких-то сухих цветочных духов — сладковатым, приторным, от которого у Элеонора сразу зачесалось в носу. Колокольчик над дверью звякнул мелодично, и из глубины магазина, раздвигая ряды готовых мантий, выплыла хозяйка — мадам Малкин, маленькая, пухлая, румяная женщина с вечной улыбкой и иголками, воткнутыми в ворот платья. — Добро пожаловать! — пропела она. — Для Хогвартса, полагаю? — Из попечительского фонда, — коротко бросил Снейп. — Стандартный набор. Первый курс. Улыбка мадам Малкин на секунду увяла. Из попечительского фонда. Это означало — никаких излишеств. Никаких дорогих тканей. Никаких индивидуальных фасонов. Готовый комплект с полки, тот самый, что для бедных. Она окинула Элеонора взглядом — профессиональным, оценивающим, — и достала из-под прилавка стандартный комплект. Мантия, зимний плащ, остроконечная шляпа, перчатки. Все черное. Все простое. Все самое дешевое. — Примерь, милый, — она протянула мантию. Элеонор взял ее. Ткань была грубой, колючей. Крой — простым, мешковатым. Никаких вышивок. Никаких украшений. Никаких знаков отличия. Форма для нищего. Он надел мантию поверх своей старой куртки и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения смотрел мальчик в черном балахоне, который сидел на нем так же плохо, как приютская рубашка. Слишком широко в плечах. Слишком длинно в рукавах. Слишком... одинаково. Еще одна униформа. Еще один способ стереть индивидуальность. — Подойдет, — сказал он. Снейп чуть приподнял бровь. Он ждал — каприза, жалобы, хотя бы кислой гримасы. Обычные дети, даже из бедных семей, расстраивались, когда видели эту безликую униформу. Этот — ничего. Спокойно принял как данность. «Как данность, которую он собирается изменить», — понял Снейп. И от этой мысли ему снова стало не по себе. Следующим был книжный магазин «Флориш и Блоттс». И вот здесь все пошло иначе. Едва переступив порог, Элеонор замер. Не от восторга — от жадности. Стеллажи уходили вверх, под самый потолок, и на них теснились сотни, тысячи книг. В кожаных переплетах, с золотым тиснением, с серебряными застежками, с движущимися картинками на обложках. Запах старой бумаги, чернил и магии стоял в воздухе таким плотным облаком, что, казалось, его можно было пить. — У вас есть двадцать минут, — бросил Снейп, устраиваясь на скамейке у входа. Элеонор его не слышал. Он уже ушел в лабиринт стеллажей, схватив корзину. Список первокурсника был длинным. «Стандартная книга заклинаний, 1 курс» за авторством Миранды Гуссокл. «История магии» Батильды Бэгшот. «Теория магии» Адальберта Уоффлинга. «Руководство по трансфигурации для начинающих» Эмерика Свитча. «Тысяча магических трав и грибов» Филлиды Спора. «Магические отвары и зелья» Арсения Джиггера. «Фантастические твари и места их обитания». «Темные силы: пособие по самозащите». Он брал их одну за другой. Открывал. Пробегал глазами оглавление. Заглядывал на первую страницу. И клал в корзину. Его движения были быстрыми, точными, но каждая книга задерживалась в руках чуть дольше, чем нужно. Он словно впитывал их — не только содержание, но и сам дух. Дух знаний. Дух силы. А потом он увидел секцию «Дополнительная литература». И пропал. «Продвинутое зельеварение: за пределами школьной программы». «Основные законы трансфигурации и их границы». «История темных искусств: от Грин-де-Вальда до наших дней». «Чистокровные семьи Британии: генеалогия и геральдика». «Магические контракты: как защитить себя и своих близких». «Искусство окклюменции: защита разума». «Дуэльный кодекс: от А до Я». История "Гарри Поттера и его победы над Темным лордом". Элеонор брал их с полок и не мог остановиться. Его глаза горели темным, голодным огнем. Он складывал книги в корзину, и та тяжелела, но он не замечал. Он читал названия, фамилии авторов, аннотации — и каждая новая книга разжигала в нем еще большую жажду. Снейп нашел его через полчаса. Элеонор сидел на полу в проходе, окруженный стопкой книг выше его головы, и читал «Генеалогию чистокровных семей» с таким лицом, с каким другие дети читают приключенческие романы. Его палец скользил по странице, где были перечислены семьи — Малфой, Блэк, Лестрейндж, Паркинсон, Гринграсс, Эйвери, — и против каждой стояли даты, гербы, родственные связи. Тут была даже его фамилия. — Вы не можете купить все, — голос Снейпа прозвучал резко. — У вас нет столько денег. Элеонор поднял глаза. Его взгляд был расфокусирован — он все еще был там, в мире гербов и родословных. Потом он посмотрел на корзину, заваленную книгами, потом — на свой тощий мешочек, потом — снова на Снейпа. — Я понимаю, — произнес он медленно. — Но я вернусь. Когда у меня будут деньги. Я куплю каждую из этих книг. Снейп смотрел на него. Это не было пустой бравадой. Не было детской клятвой «когда я вырасту». Это было холодное, просчитанное обещание, сделанное человеком, который уже начал планировать, как именно он добудет эти деньги. — Я запомню, — сказал Снейп и сам не понял, зачем. Элеонор нехотя, но быстро отобрал книги из списка первокурсника — пятнадцать томов, самых базовых, самых необходимых. Отнес к стойке, расплатился, и мешочек стал заметно легче. Продавец упаковал их в стопку, и Элеонор прижал ее к груди, как сокровище. Магазин Олливандера был самым странным местом из всех, что Элеонор видел. Узкий, пыльный, зажатый между двумя более крупными зданиями, он казался застывшим во времени. Витрина была тусклой, и за ней лежала одна-единственная палочка на выцветшей фиолетовой подушке. Над дверью висела табличка: «Олливандер: изготовители превосходных волшебных палочек с 382 г. до н.э.». Внутри пахло старым деревом, древней магией и чем-то... живым. Тысячи узких коробок громоздились на стеллажах от пола до потолка, и каждая из них, Элеонор чувствовал, пульсировала собственной, уникальной энергией. Воздух был густым, тяжелым, наэлектризованным. Мистер Олливандер появился из глубины магазина бесшумно, как призрак. Это был старик с седыми, растрепанными волосами и огромными, почти бесцветными серебряными глазами, которые, казалось, видели насквозь. — Ах, — произнес он, и его взгляд остановился на Элеоноре. — Добро пожаловать. Еще один первокурсник. И... какой интересный первокурсник. Элеонор вежливо склонил голову. — Доброго дня, сэр. Я хотел бы приобрести палочку. — Разумеется, разумеется, — Олливандер обошел вокруг него, разглядывая с таким интересом, с каким натуралист разглядывает редкий вид. — Палочка выбирает волшебника, молодой человек. Не наоборот. Но я чувствую... — он замер на секунду, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, — ...да. Что-то очень любопытное. Он подошел к полке и достал коробку. — Давайте попробуем. Клен и сердечная жила дракона. Десять дюймов. Достаточно гибкая. Элеонор взял палочку. Она лежала в его ладони мертво, как обычная деревяшка. — Нет-нет, — Олливандер выхватил ее обратно. — Эта не ваша. Попробуем... бук и волос единорога. Семь дюймов. Снова ничего. Они перебрали десяток палочек. Олливандер хмурился все больше, его серебряные глаза блестели в полумраке магазина. Он доставал коробки с нижних полок, с верхних, из каких-то тайных закутков, о существовании которых Элеонор мог только догадываться. — Интересно, — бормотал старик. — Очень интересно. Многие палочки вас не принимают. А некоторые... некоторые боятся. Я давно такого не видел. Наконец он замер. Его взгляд упал на самую верхнюю полку, туда, где пыль лежала толстым, нетронутым слоем. Он медленно, почти благоговейно, достал длинную, потемневшую от времени коробку. Сдул пыль. Открыл. — Тис, — произнес он тихо. — Черный тис. Очень древнее дерево. И сердечная жила дракона — очень мощная сердцевина. Одиннадцать дюймов. И... чрезвычайно гибкая. Элеонор взял палочку. Его пальцы сомкнулись на темном, почти черном дереве. Мир взорвался. Тепло — глубокая, древняя, пульсирующая теплота — разлилась от кончиков пальцев вверх, к запястью, к локтю, к плечу, к самой середине груди. Элеонор почувствовал, как палочка стала продолжением его руки. Продолжением его мысли. Продолжением его души. С кончика сорвались искры — темно-фиолетовые, почти черные, они взлетели к потолку, рассыпаясь на тысячи мерцающих точек. Вокруг запахло грозой. Озоном. И чем-то еще — древним, опасным, хищным. Олливандер отступил на шаг. — Удивительно, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Совершенно удивительно. Тис, драконье сердце... это очень мощная, очень темная комбинация. Палочка для великих дел. Но и для великих опасностей. Он посмотрел на Элеонора, и в его серебряных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или на узнавание. — Вы далеко пойдете, молодой человек, — сказал он. — Очень далеко. Вопрос лишь в том... в каком направлении. Элеонор не ответил. Он смотрел на палочку в своей руке, чувствуя, как она пульсирует в такт его сердцу. — Семь галлеонов, — добавил Олливандер, и его голос снова стал деловым. Элеонор расплатился. Мешочек с деньгами стал почти пустым. Остальные покупки заняли еще час. Котел — чугунный, тяжелый, самый дешевый. Набор стеклянных флаконов для зелий. Набор латунных весов. Подзорная труба из латуни. Флаконы для образцов. Элеонор выбирал самое простое, самое базовое, и каждое новое прикосновение к дешевому, некачественному предмету отдавалось глухой, ноющей злостью где-то внутри. Он не показывал. Он улыбался продавцам. Он был вежлив. Он был мил. Снейп шел рядом и молчал. Он видел эту улыбку. Видел, как она не достигает глаз. Видел, как пальцы мальчика сжимаются в кулаки каждый раз, когда приходится брать дешевый товар. И он понимал — эта злость копится. Копится и ждет. Элеонор не переставал задавать вопросы. — Вы упомянули чистокровные семьи, — говорил он своим ровным, вежливым тоном, когда они шли от лавки к лавке. — Я видел герб на перстне того старика. Птица над руной. Какие семьи носят такой герб? — Я же сказал — не знаю, — ответил Снейп, не замедляя шага. — Гербов сотни. Все не упомнишь. — А Визенгамот? Вы упомянули его в банке. Это правительство магического мира, верно? Как оно устроено? — Верховный совет магов. Принимает законы. Судит преступников. Состоит из глав отделов Министерства и представителей древних родов. Не вашего ума дело, мистер Блэк. — А авроры? Кто-то в переулке упомянул это слово. Это стражи порядка? — Да. — А могут ли магглорожденные стать аврорами? Или членами Визенгамота? Снейп остановился и посмотрел на него. — Технически — да, — произнес он медленно. — На практике — почти никогда. Вас не пустят наверх. Запомните это. Элеонор кивнул. Он не выглядел расстроенным. Напротив — в его глазах мелькнуло то же выражение, что и в книжном магазине. Голод. Холодный, расчетливый голод. — Благодарю за честность, профессор, — сказал он. — А могу ли я спросить еще кое-что? Сколько факультетов в Хогвартсе и по какому принципу распределяют студентов? Снейп вздохнул — коротко, резко, сквозь зубы. — Четыре факультета. Гриффиндор, Слизерин, Когтевран, Пуффендуй. Распределяет Шляпа. Каждый факультет ценит разные качества. Храбрость, амбиции, ум, верность. Узнаете на месте. — А вы на каком факультете преподаете? — На Слизерине, — отрезал Снейп. — Я декан Слизерина. И да, этот факультет ценит амбиции. Но не советую вам мечтать о нем. Магглорожденных туда почти не попадают. —А в книге я видел свою фамилию тут тоже есть род Блэков? —Да, есть. Однако прямой линии уже нету. Род вымер. — С уже нескрываемой злостью говорит Снейп. Элеонор ничего не ответил. Но его глаза блеснули тем самым, хорошо знакомым Снейпу холодным огоньком. Они вернулись в приют, когда уже начало темнеть. Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Снейп остановился у порога и резко развернулся. — Вот ваш билет, — он протянул Элеонору красный конверт. — Хогвартс-экспресс. Платформа девять и три четверти. Вокзал Кингс-Кросс. Первое сентября. Не опаздывайте. — Он вложил конверт в руку мальчика, стараясь не касаться его пальцев. — Изучите свои книги. Вам понадобится каждая страница. — Благодарю вас, профессор, — Элеонор слегка поклонился, изобразив ту самую милую, почти детскую улыбку, от которой Снейпа передернуло. — Я очень ценю вашу помощь. Вы были невероятно добры. Снейп смотрел на него. На эту улыбку, которая была фальшивкой от начала до конца. На эти темные глаза, в которых не было ни капли тепла. — Прощайте, мистер Блэк, — произнес он и аппарировал, не дожидаясь ответа. Элеонор остался один на пороге своего приюта. Дождь хлестал по крыше, разбиваясь о черепице миллионами ледяных капель. Ветер трепал полы его поношенной куртки. Мгновение — и его лицо изменилось. Мягкая, вежливая улыбка сползла, как отслаивается старая краска. Глаза, только что бывшие почти теплыми, стали темными, пустыми, бездонными, как старый колодец. Лицо застыло в холодной, безжалостной гримасе. Он сжал билет в кулаке — так сильно, что хрустнула бумага. Безымянный лорд с гербом птицы над руной. Надменная женщина в банке. Снейп с его «вас не пустят наверх». Магглорожденный. Отребье. Мерзость. Слова жгли. Жгли так же, как святая вода на лице много лет назад. Он стоял и смотрел в темноту дождливой лондонской улицы. В голове уже складывались планы. Учеба. Знания. Сила. Деньги. Анализ крови — он узнает, кто он. И если в его жилах течет хоть капля благородной крови, он использует ее. Если нет — он создаст себе имя сам. Так или иначе, он заставит их всех заплатить. Он развернулся и зашагал прочь. Его шаги были твердыми, уверенными. Он не оглядывался. Он больше не улыбался.