Извращённая месть

Прошло еще несколько дней, и хрупкая иллюзия того, что я иду на поправку, начала рассыпаться, словно выжженная солнцем бумага. Организм, который я так долго и методично приучала к искусственному раю в таблетках, наконец осознал, что его лишили привычного допинга, и объявил мне полномасштабную войну. Ломка приходила не сразу, она подкрадывалась исподтишка, окутывая тело липким, холодным страхом. Сначала это был лишь едва уловимый озноб, от которого не спасали даже самые тяжелые шерстяные пледы, но вскоре он сменялся жаром, от которого кожа казалась воспаленной. А потом начиналось самое страшное — физическая боль, не имеющая четкого очага. Казалось, что мои кости медленно перемалывают в невидимом миксере, а вены заполняются битым стеклом, которое царапает меня изнутри при каждом ударе сердца. Но физические муки были ничем по сравнению с тем ядом, который начал скапливаться в моей душе. Вместе с абстиненцией пришла неконтролируемая, жгучая агрессия. Я чувствовала себя оголенным проводом: любой слишком громкий звук, резкий смех или даже просто чей-то случайный вопрос вызывал внутри меня настоящий атомный взрыв. Мне хотелось крушить всё, что попадалось под руку, срывать со стен картины, кричать до хрипоты, пока легкие не разорвутся. Я ненавидела этот мир, ненавидела свою слабость и, самое страшное, в моменты приступов я начинала ненавидеть тех, кто был ко мне добр. Я видела, как мама заходит в комнату, неся стакан воды, как она старается ступать неслышно, чтобы не тревожить меня, и внутри меня всё клокотало от ярости. Мне хотелось выплеснуть на неё всю ту грязь, что скопилась во мне, обвинить её во всём на свете, лишь бы заглушить собственную вину. Я до боли стискивала зубы, впиваясь ногтями в ладони прямо поверх бинтов, чтобы не дать этому ядовитому потоку сорваться с губ. Мои родные не заслужили этой злобы. Они были моими спасителями, а я превращалась в бешеное животное, готовое укусить руку, которая его кормит. Единственным моим спасением, моим живым щитом и единственным способом не сойти с ума, стали маленькие кузины. Я буквально заставляла себя спускаться к ним вниз, цепляясь за их детскую, невинную реальность, как утопающий за обломок корабля. Когда я чувствовала, что ярость подкатывает к горлу и я вот-вот сорвусь на крик, я подхватывала Луну на руки. Я бегала с ней по саду до тех пор, пока дыхание не начинало обжигать горло, а перед глазами не расплывались темные круги. Я надеялась, что предельная физическая усталость вытеснит эту разрушительную энергию, что пот смоет хотя бы часть того безумия, что требовало выхода. Когда же пальцы начинали мелко и противно дрожать, а желание что-нибудь сломать становилось почти осязаемым, я опускалась на ковер рядом с Катериной. Мы часами, затаив дыхание, возводили башни из конструктора или раскрашивали сложные узоры в её альбомах. Я до белизны в костяшках сжимала карандаш, сосредоточенно закрашивая мельчайшие детали, боясь поднять глаза и встретиться с кем-то взглядом. Девочки не понимали, почему их всегда язвительная и яркая кузина вдруг стала такой пугающе бледной, почему на её лбу то и дело выступает холодный пот, а дыхание становится тяжелым и прерывистым. Для них я оставалась той же любимой Селией, просто «немного уставшей». Я использовала их чистоту как противоядие, как священный оберег. Рядом с ними, под их доверчивыми взглядами, я не могла позволить себе окончательно превратиться в монстра. Моя забота о них была моим наказанием и моим искуплением одновременно. Это была единственная нить, которая всё еще связывала меня с человеческим миром в те бесконечные часы, когда всё моё естество требовало лишь одного — сдаться и вернуться в тот уничтожающий, но такой желанный туман. Вечернее солнце лениво опускалось за стену кипарисов, заливая сад густым, почти осязаемым янтарным светом. Воздух постепенно остывал, становясь влажным и тяжелым, но нагретая за день земля всё еще отдавала тепло сквозь кашемировый плед, на котором я распласталась, словно сломанная кукла. Я лежала, раскинув руки в стороны, и всматривалась в бескрайнюю синеву темнеющего неба, стараясь раствориться в этой вышине и не думать о том, что происходит внутри моего тела. Катерина и Луна, устроили у меня над головой настоящее королевство. Для них мои длинные, густые волосы, которые мама всегда считала нашей главной гордостью, были не более чем материалом для творчества. Я чувствовала их крошечные, пухлые и удивительно теплые пальцы, которые с недетской серьезностью перебирали мои пряди. Каждое их мимолетное касание ощущалось кожей как слабый электрический разряд — мой организм, изможденный ломкой, реагировал на любые стимулы слишком остро. Катерина, как старшая и бесконечно ответственная, взяла на себя роль главного мастера. Она разделила мои волосы на секции, сосредоточенно сопя и прикусывая нижнюю губу от усердия. Она пыталась сплести что-то невероятно сложное, в то время как Луна, которой быстро надоедала монотонная работа, просто с восторженным писком путала соседние пряди, украшая их сорванными цветами и травой. — Селия, ну не вертись, я же просила! — строго прикрикнула Кетти, легонько дернув меня за локон. Я не дергалась нарочно. Просто по телу снова пробежала та самая предательская судорога. Мышцы непроизвольно сокращались, а вены, казалось, пульсировали в такт моей внутренней боли. Но я стискивала челюсти до скрипа, концентрируясь на ощущении их ладошек. Эти прикосновения были моими якорями, единственным, что удерживало меня на поверхности и не давало захлебнуться в той ядовитой ярости, которая тлела глубоко в груди, поджидая момента, чтобы вспыхнуть и сжечь всё вокруг. — Прости, принцесса. — прошептала я, закрывая глаза, чтобы она не увидела, как они предательски блестят. — Я просто… немного замерзла. Наверное, вечер стал слишком прохладным. — Тогда я заплету тебе «очень теплую» косу, — совершенно серьезно пообещала она, поправляя мой воротник. — Мама всегда говорит, что ,когда волосы прибраны, голове становится теплее, и все плохие мысли улетают. Луна в этот момент звонко рассмеялась, ткнув мне в щеку каким-то липким листком, который она сочла величайшим сокровищем сада. — Смотри, Селия! Цветик-цветик! Будешь красивая! — взвизгнула Луна. Они болтали без умолку, перепрыгивая с одной темы на другую. Катерина рассуждала о том, какую куклу с настоящими ресницами она хочет на свой день рождения, а Луна поддакивала ей на своем забавном, еще не до конца сформировавшемся языке. Их голоса сливались в ровный, убаюкивающий шум, который на время заглушал тот навязчивый, сводящий с ума шепот в моей голове, требовавший прекратить эту игру и найти способ заглушить боль проверенным способом. Я слушала их бесхитростный лепет и чувствовала, как в горле закипает горький ком. Они не знали, что их «красивая сестра» всего несколько дней назад превратилась в зверя и лишила человека жизни. Они не знали, какая черная, вязкая дрянь сейчас борется с моей кровью за право владеть моей душой. Для них я была просто Селией, чьи волосы были идеальным холстом, а терпение — безграничным. Когда девочки окончательно сморились, заснув прямо на пледе среди разбросанных маргариток, сад окутала густая ночная прохлада. Я осторожно, стараясь не тревожить их хрупкий сон, перенесла кузин в дом. Тяжесть их маленьких тел была единственным, что удерживало меня в реальности, не давая сознанию расплыться от накатывающей дурноты. Савио встретил меня в дверях гостиной. Его лицо, обычно скрытое за маской ироничного спокойствия, смягчилось, когда он протянул руки, перехватывая дочерей. Он прижал их к своей широкой груди с такой естественной ловкостью, что они даже не шелохнулись. Я пошла за ним, неся в руках игрушки девочек. Спустя пару минут, уложив их в кровати, он вернулся ко мне. — Спасибо, Селия. Сегодня ты спасла нас с Джемой от их бешеной энергии. — негромко произнес он, но тут же его взгляд изменился, задерживаясь на моих дрожащих пальцах. —Савио, — мой голос прозвучал надтреснуто. Я чувствовала, как внутри, под ребрами, начинает ворочаться раскаленный ком ярости. Ломка больше не была просто болью, она превратилась в энергию разрушения. — Пойдем в зал. Пожалуйста. Если я сейчас не ударю по чему-нибудь, я сойду с ума. Он не стал задавать лишних вопросов. Савио, как и любой из мужчин нашей семьи, знал, что такое внутренняя тьма и как важно вовремя дать ей выход. — Пять минут на переодевание. Жду тебя. Домашний спортзал встретил нас запахом кожи, талька и стерильной прохладой кондиционеров. С самого детства, отец и братья приводили меня сюда. Папа лично следил за тем, чтобы моя техника была безупречной. Он не готовил из меня бойца для ринга — он готовил женщину семьи Фальконе, чьи руки должны быть такими же опасными, как и её красота. Мой удар был хлестким, сухим и поставленным доя случаев защиты. Я забинтовала кисти поверх старых повязок, чувствуя, как кожа на костяшках протестует против каждого движения. Савио уже ждал в центре матов, надевая массивные тренерские лапы. — Давай, мелкая, — коротко усмехнулся он, принимая боевую стойку. — Не сдерживайся. Представь, что перед тобой всё то дерьмо, которое ты носишь в себе. Я сделала глубокий, рваный вдох и нанесла первый удар. Глухой, мощный хлопок отозвался вибрацией в позвоночнике. Удар, еще один, резкий джеб и мощный хук справа. Сначала я двигалась осторожно, прощупывая почву, но с каждой секундой ритм ускорялся. Ломка, словно голодный зверь, только и ждала этой возможности вырваться наружу. Я вкладывала в каждый выпад всё: свой стыд, страх, тихую печаль в глазах матери и ту невыносимую, сладкую жажду таблетки, которая жгла мои нервы. Савио работал со мной на пределе. Он не давал мне спуску, заставляя уходить от встречных выпадов, заставляя дышать, когда легкие начинали гореть огнем. — Сильнее, Селия! Это всё, на что ты способна после того клуба? — его провокация сработала как детонатор. Я зарычала, обрушивая на лады каскад ударов. Перед глазами всё плыло, пот заливал веки, щипал глаза, но я не останавливалась. В этом механическом, яростном танце реальность сузилась до размеров кожаного круга перед моими кулаками. Физическая боль в мышцах, кричащих от усталости, стала моим спасением — она была осязаемой, понятной, и она наконец-то начала вытеснять ту липкую, невидимую муку, что терзала меня все эти дни. С каждой каплей пота, стекающей по вискам, я чувствовала, как яд медленно выходит из моих пор, оставляя после себя лишь благословенную пустоту. Савио не просто тренировал меня — он препарировал мою душу, используя лапы как скальпель. Он видел, что я на грани, что ярость внутри меня ищет любую щель, чтобы вырваться наружу, и он решил сорвать плотину. Он начал двигаться быстрее, почти неуловимо, намеренно сбивая мой ритм короткими тычками и резкими выпадами. Его насмешливый взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. — И это всё, Селия? — его голос звучал вкрадчиво, почти шепотом, перекрывая гул моего собственного сердца. — Где та ярость, от которой Римо едва не захлебнулся восторгом? Я вижу только измотанную девчонку, которая пытается убежать от реальности. Ты машешь кулаками, как любительница, но в твоих глазах… в твоих глазах я вижу совсем другое. Я обрушивая на него новую серию ударов, но Савио легко ушел с линии атаки, заставив меня пошатнуться от собственного импульса. Он кружил вокруг, как стервятник, не давая мне ни секунды передышки. — Знаешь, я часто смотрел на Гретту, — внезапно произнес он, и имя сестры прозвучало в тишине зала как выстрел. — Она тихая, она ненавидит насилие, она нашла спасение в балете, в идеальном контроле над каждым движением. Мы все думали, что ты такая же. Нежный цветок, украшение нашего сурового дома. Гретта — это тишина и пуанты. Но ты… — он жестко принял мой хук, и я почувствовала, как вибрация прошла до самого плеча. — В тебе я вижу не балерину. В тебе я вижу то, что вижу во всей нечестивой троице. Его слова жалили больнее, чем если бы он ударил меня по лицу. Савио видел во мне то, что я сама отчаянно пыталась скрыть под масками в соцсетях и за язвительными шутками. Он видел во мне отголоски того безумия, которое передавалось в нашей семье по наследству, как проклятая кровь. — Мы не ожидали этого, Селия. Мы думали, ты — наше искупление, наш светлый ангел. Но ты — Фальконе до мозга костей. В тебе сейчас больше Римо, чем самой себя. Ты не просто защищалась в том клубе, ты наслаждалась тем, что делаешь. Признайся себе в этом. Ты почувствовала вкус власти, когда под твоими руками ломались чужие кости. — Замолчи! — выкрикнула я, бросаясь на него с удвоенной силой. Перед глазами плыли кровавые пятна, пот заливал веки, но я не видела ничего, кроме этих кожаных лап, которые стали для меня олицетворением всего того, что я ненавидела в себе. Савио продолжал дразнить меня, намеренно выводя из колеи, заставляя терять остатки техники и отдаваться первобытному хаосу. Он видел, как я ломаюсь, как с меня слетает слой за слоем цивилизованность, обнажая того самого хищника, которого так боялся отец. В его глазах смешались пугающее узнавание и глубокая, почти отеческая тревога. Он осознавал, что я больше не та принцесса, которую можно запереть в оранжерее. Я была стихийным бедствием, запертым в женском теле, безумием, которое только начинало осознавать свою мощь. В этом изматывающем спарринге, под градом его насмешек, я вдруг поняла: он делает это специально. Он выжигает мою ломку яростью, заменяя одну зависимость другой, более привычной для нашей семьи. Я опустила руки. Грудная клетка ходила ходуном, а пот заливал глаза, но внутри всё ещё выл голодный зверь, которому было мало этой имитации боя. Глухие хлопки по лапам казались детской забавой, жалкой пародией на ту ярость, что требовала выхода. — Хватит, Савио. Сними это, — я кивнула на его снаряжение. Мой голос звучал хрипло, надломленно. — Я хочу нормальной тренировки. Настоящей. Дядя замер, его брови поползли вверх. — Ты неплохо размялась, Селия. Для твоего состояния это более чем достаточно. — Нет, — я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного предела. — Я хочу, чтобы ты дрался. Чтобы это был бой. Я годами сидела здесь, и смотрела, как вы тренируете парней. Я видела, как ты, отец и Римо ломали их, выковывая из них таких же беспощадных ублюдков, как вы сами. Вы били их наотмашь, заставляли сплёвывать кровь и подниматься снова и снова, пока они не превратились в сталь. Савио медленно, нарочито неспешно стянул лапы и отбросил их на маты. Его лицо стало непроницаемым, как маска. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Ты — не они, Селия. В этом доме есть законы, которые стоят выше любого безумия. Ни один из нас никогда не поднимет на тебя руку. Это табу. Мы — твои стены, а не твои противники. — Значит, эти стены меня и задушат! — выкрикнула я, чувствуя, как ломка внутри превращается в концентрированный гнев. — Ты сам сказал, что я такая же как вы! Так перестань относиться ко мне как к Гретте. Мне не нужно твоё рыцарство. Мне нужно, чтобы ты помог понять! Я снова встала в стойку. Мои забинтованные кулаки мелко дрожали, и в этом дрожании было всё моё отчаяние. — Нападай, Савио. Или я сама заставлю тебя защищаться. Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах отражалась сложная борьба: он видел перед собой маленькую девочку, которую когда-то качал на руках, и в то же время — то чего все они боялись, в чьих жилах текла та же тёмная, порочная кровь. Он понимал, что я не успокоюсь. Что если он не даст мне этой разрядки здесь, я найду её на улице, и тогда цена будет непомерно выше. — Ты сама этого хотела, — прошептал он. Его аура мгновенно переменилась. Добродушный дядя Савио исчез, на его месте возник опасный хищник, чьи движения стали текучими и смертоносными. Он начал медленно кружить по рингу, сузив глаза, и я кожей почувствовала исходящую от него угрозу. Это было именно то, чего я жаждала — момент, когда реальность становится предельно простой и жестокой.