Извращённая месть

Савио двигался не так, как мои братья. В его движениях не было прямолинейной агрессии Невио или быстрые уклоны Алессио, только обманчивая, почти кошачья легкость, за которой скрывалась мощь гидравлического пресса. Он не нападал первым — он замер, превратившись в сосредоточенную тень, и ждал, давая мне возможность совершить роковую ошибку. Я бросилась вперед, ослепленная вспышкой ярости. Мой первый удар прошел вскользь — Савио просто сместился на долю сантиметра, и я, не встретив сопротивления, едва не потеряла равновесие, провалившись в пустоту. Я мгновенно развернулась, нанося серию быстрых, хлестких джебов, вкладывая в них всю свою злость, но он блокировал их с обидной легкостью, будто просто отмахивался от назойливого насекомого. — Это всё? — прошептал он, и в следующую секунду я почувствовала резкий, сухой толчок в плечо. Это не был сокрушительный удар, скорее жесткий контакт, но его хватило, чтобы я отлетела назад, больно приземлившись задницей на маты. Копчик отозвался тупой болью, а в голове на мгновение помутилось. — Ты просила настоящего боя, Селия. В настоящем бою никто не будет ждать, пока ты придешь в себя и поправишь прическу, — его голос звучал холодно, без тени привычной иронии. Я вскочила на ноги, тяжело и хрипло дыша. Гнев, подогреваемый огнем ломки, вскипел во мне с новой силой. Я снова пошла в атаку, забыв о защите, вкладывая в удары всю свою массу и отчаяние. На этот раз мне удалось его достать — мой кулак, обмотанный бинтом, с глухим стуком врезался в его предплечье. Савио даже не поморщился, но я увидела, как в его глазах блеснул опасный, охотничий азарт. Он начал отвечать. Это не были те удары, которыми он проламывал черепа врагам семьи, но это была настоящая, честная боль. Его ладонь хлестко прошлась по моим ребрам, мгновенно выбивая воздух из легких. Я согнулась, хватая ртом пустоту, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров этого зала, но Савио не дал мне передышки. — Вставай! — рявкнул он, и этот командный голос не имел ничего общего с тем дядей, который катал моих кузин на закорках. — Если ты действительно хочешь быть частью этого мира, учись дышать через боль и видеть сквозь слезы! Я выпрямилась, чувствуя во рту соленый, металлический привкус крови — кажется, в пылу схватки я прикусила губу. В этот момент ломка, терзавшая меня днями, внезапно отступила на второй план. Физическое страдание было настолько реальным, осязаемым и «чистым», что оно вытеснило всё остальное. Я больше не хотела таблетку. Я хотела только одного — стереть эту самодовольную усмешку с лица Савио. Мы кружили по залу еще долго. Я падала и поднималась, мои мышцы горели живым огнем, а лицо пылало от прилившего адреналина. Савио был беспощаден ровно настолько, чтобы я чувствовала каждое свое движение, каждую ошибку. Он буквально выковывал из меня что-то новое, сжигая остатки моей слабости в этом яростном спарринге. В какой-то момент, когда пот уже заливал всё тело, я провела сложную связку, которой меня учил Алессио: ложный замах левой и резкий, короткий апперкот снизу. Мой кулак соприкоснулся с его челюстью. Совсем чуть-чуть, по касательной, но этого хватило, чтобы голова Савио резко дернулась назад. В зале воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Савио замер, медленно коснулся своей челюсти кончиками пальцев, а затем на его лице расплылась пугающая, хищная улыбка, от которой по моей спине пробежал холодок. — Неплохо, — произнес он, и в его голосе прозвучало искреннее, пугающее уважение. — Римо был прав насчет тебя. В тебе живет демон, Селия. И, кажется, сегодня мы его наконец-то разбудили. Я стояла напротив него, мокрая насквозь, с дрожащими коленями и спутанными волосами, но впервые за неделю я чувствовала себя «в норме». Ломка проиграла этот раунд, разбившись о мою ярость. Тишину зала нарушил звук открывшейся двери. Я резко обернулась, едва переводя дух. В дверях стояли двое. Отец — неподвижный и холодный, как мраморное изваяние. И рядом с ним — дядя Римо. Его лицо освещала странная, безумная усмешка, а в глазах горел огонь одобрения, от которого становилось не по себе. Они стояли в тени, и я не знала, как долго они наблюдали за тем, как их «хрупкое чудо» пытается выбить дерьмо из Савио. Римо первым нарушил тишину. Он издал негромкий, сухой смешок, который эхом отразился от зеркал спортзала. Его взгляд, лихорадочный и острый, буквально впился в меня, и я кожей почувствовала исходящий от него тёмный восторг. В этом взгляде не было сочувствия к моим разбитым губам или дрожащим коленям — там читалось торжество хищника, который наконец-то увидел в стае родную кровь. — Я же говорил, Нино, — протянул Римо, не сводя с меня глаз. Его голос вибрировал от странного, пугающего удовольствия. — Ты пытался вырастить розу в теплице, но гены не обманешь. Посмотри на неё. Этот удар… она не защищалась, она нападала. Дядя сделал шаг вперед, и его одобрение ощущалось почти физически, как липкий жар. Он был доволен тем, что увидел во мне отражение собственного безумия, подтверждение того, что тьма семьи Фальконе не пощадила даже «золотую девочку». Но реакция отца была диаметрально противоположной. Я перевела взгляд на него и почувствовала, как остатки адреналина в моей крови мгновенно превращаются в лед. Отец стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и его лицо казалось высеченным из холодного гранита. В отличие от Римо, в его глазах не было ни капли восторга — только густая, непроглядная туча гнева и разочарования. Он смотрел на мои сбитые костяшки, на капли пота и крови, на мой загнанный вид, и я видела, как плотно сжались его губы. Для него этот спарринг не был триумфом. Для него это было доказательством того, что стены, которые он так тщательно выстраивал вокруг моей жизни, окончательно рухнули. — Достаточно, — голос отца прозвучал негромко, но в нем было столько подавленной ярости, что я невольно вздрогнула. Отец прошел в центр зала, игнорируя Савио, и остановился прямо передо мной. Он был так близко, что я чувствовала исходящий от него холод. — Ты просила боли, Селия? — спросил он, и в этом вопросе не было сострадания. — Ты думаешь, что, ударив дядю, ты победила свою слабость? Ты лишь подтвердила её. Ты позволила себе стать тем, от чего я пытался тебя избавить. Он повернулся к Савио, и его взгляд был подобен удару хлыста. — Савио, я не давал разрешения превращать мою дочь в бойца. А ты, Селия… — он снова посмотрел на меня, и в глубине его глаз я увидела то, чего боялась больше всего: страх. Страх за то, что он окончательно потерял свою маленькую девочку в этом омуте насилия. — Марш в свою комнату. Мы еще не закончили этот разговор. Внутри меня что-то с треском лопнуло, словно натянутая до предела струна. Весь тот огонь, который я только что выплескивала в спарринге с Савио, мгновенно сменил вектор, перекинувшись на человека, стоявшего передо мной. Я не почувствовала привычного холода в животе под ледяным взглядом отца, не захотела сжаться или отвести глаза. Напротив, я ощутила, как по венам разливается обжигающий, дерзкий протест, окончательно выжигая остатки страха. — Нет, — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, игнорируя то, как опасно сузились его глаза. — Я не пойду к себе. И я не закончила этот вечер по твоему щелчку. Отец замер, и его лицо, и без того напоминавшее маску, окончательно превратилось в непроницаемый кусок гранита. Римо, кажется, перестал дышать, жадно впитывая каждую секунду этой семейной драмы. В его глазах горел неприкрытый восторг — он наслаждался назревающей бурей, которая обещала быть разрушительной. — Тебе не нравится то, что ты увидел, папа? — мой голос сорвался на хриплый, злой шепот, вибрирующий от адреналина. — Тебе неприятно смотреть на кровь на моих руках? Но посмотри внимательнее — это твоя кровь! Ты годами выстраивал вокруг меня оранжерею. Ты пытался убедить самого себя, что я создана из фарфора и солнечного света. Но ты забыл одну простую вещь: корни у этого дома политы ядом. И этот яд течет во мне с самого рождения. — Селия, не переходи черту, — голос отца прозвучал как предупредительный выстрел — тихий, сухой и смертоносный. Это был тон человека, который привык, что после его слов наступает тишина или смерть. — Я перешла её еще в тот момент, когда первая таблетка коснулась моего языка! — выкрикнула я, чувствуя, как ломка внутри смешивается с неистовой, почти безумной жаждой свободы. — Ты пытаешься запретить мне драться? Вновь пытаешься ухватиться за мираж того что я адекватная? Я подошла к нему почти вплотную, чувствуя исходящую от него ауру сокрушительной власти. Мои забинтованные кулаки мелко дрожали, но я не отступила ни на дюйм. Папа смотрел на меня сверху вниз, и я впервые увидела, как в его глазах, обычно пустых и холодных, закипает сложная, мучительная борьба. Он был правителем, чью волю посмели оспорить, и отцом, который видел, как его единственная дочь добровольно прыгает в ту бездну, от которой он оберегал её всю жизнь. — Ты думаешь, что насилие станет твоим лекарством? — наконец произнес он, и в его голосе проступила такая глухая, неподдельная боль, что на мгновение мне стало не по себе. — Ты просто меняешь одну зависимость на другую, Селия. Ты ищешь спасения в боли, но боль — плохой союзник. — Может быть, — я вскинула подбородок, вытирая пот со лба забинтованной рукой, оставляя на коже бурый след. — Но этот яд хотя бы делает меня сильной. А твоя оранжерея сделала меня слабой. Я выбираю свою борьбу сама. Римо за спиной отца внезапно расхохотался — громко, лающе, нарушая торжественность момента. — Оставь её, Нино! Девчонка наконец-то заговорила на нашем языке. Ты должен гордиться — у неё яйца покрепче, чем у половины Невады! Путь от спортзала до нашего крыла дома казался бесконечным. Отец шел впереди — его спина была прямой и негнущейся, словно вылитой из стали, а тяжелые шаги эхом отдавались от мраморных стен пустых коридоров, звуча как удары метронома, отсчитывающего последние минуты моего прежнего мира. Я следовала за ним, едва переставляя налитые свинцом ноги. Адреналин, еще недавно кипевший в крови, стремительно испарялся, оставляя после себя лишь выматывающую дрожь, тупую боль в ребрах и пульсацию в разбитых руках. Мы вошли в малую гостиную, где тишину дома разрезали чистые, пронзительно-печальные звуки пианино. Мама сидела за инструментом, освещенная лишь мягким светом торшера. Ее тонкие пальцы порхали по клавишам, извлекая мелодию, которая казалась слишком хрупкой и святой для этого места, пропитанного запахом пороха и тайн. Но стоило двери захлопнуться за нашей спиной с тяжелым, властным стуком, музыка оборвалась на полуслове, оставив в воздухе вибрирующую ноту. Мама обернулась, и я увидела, как жизнь мгновенно покинула ее лицо. Она стала бледной, почти прозрачной, как дорогой фарфор, на котором вот-вот проступят трещины. — Селия... — выдохнула она, и в этом единственном слове было столько неподдельного, парализующего ужаса, что я невольно замерла на месте, чувствуя себя оскверненной этим взглядом. Мама вскочила, с грохотом опрокинув банкетку. Она бросилась ко мне, и её взгляд, полный боли, начал лихорадочно метаться по моему телу, фиксируя каждую деталь того разрушения, которое я в своем безумии считала триумфом. Разбитая в кровь губа, уже успевшая распухнуть, тонкая багровая струйка, подсохшая под носом, спутанные, пропитанные потом волосы... Но её взгляд замер на моих руках. Старые бинты, которые Массимо так бережно накладывал, превратились в грязные, бурые ошметки, сквозь которые сочилась свежая кровь. — Боже мой, Нино, что вы сделали? Что вы с ней сделали?! — её голос сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и ярость раненой львицы. Её дрожащие пальцы зависли в миллиметре от моего лица — она боялась даже коснуться меня, словно любое движение могло причинить мне еще большую боль. — Она же вся в крови! Нино, ты обещал! Ты клялся мне, что защитишь её от этого! Отец замер у окна, заложив руки за спину и не оборачиваясь к нам. Его плечи были напряжены до предела, а кулаки сжаты так, что костяшки белели даже в полумраке. — Она сама этого хотела, Киара, — бросил он через плечо. Его голос звучал глухо, и в нем сквозила такая беспросветная горечь, что мне на мгновение стало трудно дышать. — Твоя дочь решила, что стены этого дома ей больше не нужны. Мама перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидела не гнев, а невыносимую, разрывающую сердце скорбь. Она смотрела на мои изувеченные руки так, словно видела на них не просто раны от ударов, а несмываемое клеймо, которое навсегда заберет меня у неё. Она всё поняла без лишних слов: её маленькая девочка, её чудо, ради которого она когда-то едва не отдала жизнь, добровольно шагнуло в то самое пламя, от которого она её так отчаянно закрывала. — Мама, пожалуйста... я в порядке. Это была просто тренировка, мне это было нужно, — прошептала я, пытаясь выдавить подобие улыбки разбитыми губами, но мой голос прозвучал жалко и фальшиво в этой комнате, наполненной ароматом её духов и душой неоконченной музыки. Я видела, как её слезы упали на мои окровавленные бинты, и в этот момент физическая боль от спарринга с Савио показалась мне сущим пустяком по сравнению с тем, как больно мне было видеть крах её надежд. Мама не отступила. Она сделала резкий шаг к отцу и, схватив его за локоть, силой заставила развернуться. В её глазах, обычно полных нежности, сейчас полыхал такой гнев, перед которым меркла даже ярость Римо. — Смотри на неё, Нино! — выкрикнула она, и этот крик, казалось, заставил задрожать хрусталь на люстрах. — Смотри на свою дочь! Отец медленно, словно через силу, перевел взгляд на меня. Его лицо оставалось маской, но я увидела, как в глубине его глаз что-то надломилось. Он смотрел на мою разбитую губу, на багровый след под носом и на эти жуткие, пропитанные бурой кровью бинты. — Принеси аптечку, Киара, — голос отца прозвучал пугающе тихо. Мама на мгновение замерла, её губы дрогнули, словно она хотела сказать что-то еще более острое, но, увидев выражение его лица, она лишь кивнула и выбежала из гостиной. Мы остались вдвоем в этой оглушительной, звенящей тишине. Только звуки неоконченной мелодии всё еще, казалось, вибрировали в воздухе. Отец подошел вплотную. От него пахло холодным металлом и дорогим парфюмом. Он не стал читать нотаций. Вместо этого он властно, но неожиданно бережно взял мои руки в свои ладони. Его пальцы были горячими, а мои — ледяными и дрожащими от пережитого адреналина. — Ты просила настоящей жизни, Селия? — он начал медленно разматывать бинты. Ткань присохла к ранам, и каждый виток отзывался резкой, вспыхивающей болью, но я лишь плотнее сжала зубы. — Вот она. Она пахнет железом и соленой кровью. Она не похожа на твои картинки в телефоне. Когда последний слой бинта упал на дорогой паркет, обнажив рваные костяшки и опухшие пальцы, я услышала, как отец резко втянул воздух через зубы. Его хватка на мгновение стала почти болезненной. В комнату вернулась мама. Она поставила на столик перекись, мази и свежие повязки. Её руки дрожали, когда она смачивала вату, но папа перехватил у неё баночку. — Я сам, — коротко бросил он. Он опустился на край дивана и заставил меня сесть рядом. Мама устроилась с другой стороны, осторожно вытирая мокрым полотенцем кровь с моего лица. Я оказалась зажата между ними двумя — между его суровой, обжигающей силой и её тихим, разрывающим сердце отчаянием. — Ты думаешь, боль вылечит твою тягу к таблеткам? — отец осторожно лил перекись на мои руки, и пена шипела, выедая грязь и яд. Он поднял глаза на меня, и в них не было гнева — только бесконечная, выматывающая усталость. — Ты просто меняешь один способ саморазрушения на другой. И я не знаю, какой из них убьет тебя быстрее. Я смотрела на них — на своего непобедимого отца, который сейчас с такой тщательностью обрабатывал мои раны, и на мать, чья любовь была единственным светлым пятном в этом доме. В этот момент я поняла: моя «вспышка» в зале не сделала меня сильнее. Она просто заставила тех, кого я люблю больше всего, страдать вместе со мной. — Больше никакого зала, — отрезал он, затягивая чистый белый бинт на моей правой руке. — И никаких тренировок, пока кожа не заживет. Если я еще раз увижу тебя в таком состоянии, Селия... я запру тебя там, где ты не увидишь даже солнца. Не из злости. А потому что я не вынесу вида твоей крови.