Извращённая месть

Ночь казалась бесконечной, а воздух в комнате — слишком густым, чтобы им можно было дышать. После разговора с отцом я чувствовала себя заживо погребенной в четырех стенах собственной спальни и тяжести позора. Весь этот бесконечный день ко мне заходили только два человека. Днем мама приносила поднос с едой — ароматным бульоном и домашним хлебом, — но я так и не смогла заставить себя проглотить ни кусочка. Еда стояла на тумбочке, нетронутая и остывшая, как символ моей неспособности вернуться к нормальной жизни. Мама гладила меня по голове, ее глаза были полны невысказанной боли, но я не могла встретиться с ней взглядом. Ближе к вечеру заглянул Массимо. Он зашел лишь для того, чтобы сменить повязки на моих израненных руках. Его движения были скупыми, действовал он подчеркнуто профессионально, почти механически. За всё время он не произнес ни единого слова, и эта тишина резала меня изнутри. Закончив, он просто вышел, оставив после себя лишь слабый запах антисептика. Но Алессио не пришел. Мой самый близкий человек, мой щит, за весь день так и не переступил порог. Ожидание его шагов стало моей главной пыткой. Когда часы пробили два часа ночи, я поняла, что больше не выдержу. Я осторожно поднялась с кровати. Ночной холод мгновенно пробрался под шелковую сорочку, но я едва это замечала. Стараясь не шуметь, я выскользнула из комнаты. Коридор был погружен во мрак, лишь редкие блики лунного света падали на пол. Проходя мимо спальни родителей, я задержала дыхание, будто его могли услышать за плотно закрытой дверью. Дверь в комнату Алессио поддалась без скрипа. Внутри было темно и пахло застоявшимся табачным дымом. Брат сидел у окна, его силуэт казался вырезанным из черного камня на фоне ночного неба. В правой руке он держал зажженную сигарету и тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх. Он медленно повернул голову, и огонек на мгновение выхватил из темноты его лицо. Вместо ожидаемого холода или сурового выговора, я увидела в его глазах только тихую заботу. — Как ты? — негромко спросил он. В его голосе не было ни капли осуждения, только мягкость, от которой у меня внутри всё окончательно надломилось. Алессио, не дожидаясь моих оправданий и не собираясь читать нотации, просто похлопал ладонью по широкому подлокотнику и свободному месту в своем кресле, приглашая меня сесть рядом. Этот простой жест сказал мне больше, чем любые слова: он всё еще был моим братом, и это кресло всё еще было моим самым безопасным местом в мире. Я сразу села рядом, едва не задохнувшись от накатившего облегчения. Прижавшись лицом к его плечу, я зажмурилась, вдыхая знакомый запах. От моей обычной маски — язвительной и колючей Селии не осталось и следа. Она рассыпалась прахом, обнажая испуганную, дрожащую девчонку, которая больше всего на свете нуждалась в защите. Алессио отложил сигарету и обхватил меня свободной рукой, притягивая еще ближе. Его ладонь легла на мою голову, и я почувствовала, как он осторожно перебирает мои волосы. Это было его безмолвное обещание: здесь, в стенах этой комнаты, мир не сможет меня достать. Ни холодный взгляд отца, ни разочарование остальных членов семьи, ни тени моего собственного безумия не могли достать меня тут. — Ты вся дрожишь, — прошептал брат, и я почувствовала, как он потянул с края кресла плед, укутывая меня, словно хрупкую фарфоровую куклу. Я не пыталась играть роль или оправдываться. Я просто была собой — надломленной, запутавшейся и бесконечно уставшей от собственного непонимания. В объятиях Алессио я снова была той маленькой сестрой, которую не нужно было судить, а нужно было просто держать за руку, пока не кончится шторм. Тишина в комнате больше не была колючей и враждебной. Она стала мягкой, почти осязаемой, как старый плед, который он набросил мне на плечи. Я сидела, втиснувшись в его кресло, и чувствовала, как тепло его тела медленно просачивается сквозь одежду, выгоняя ледяной холод, поселившийся в моих костях еще вчерашней ночью. Алессио продолжал мерно поглаживать меня по волосам. Его ладонь — большая и надежная — действовала лучше любого успокоительного. В этот момент я не была Селией, чьи фотографии собирали миллионы лайков и чей взгляд заставлял людей отводить глаза. Я была просто его младшей сестрой, которая в очередной раз заблудилась в темноте и пришла к нему, чтобы он вывел её к свету, как бы странно это не было. — Знаешь, — вдруг нарушил молчание Алессио, и в его голосе проскользнули те самые ироничные нотки, которые я любила больше всего. — Я-то подумал, что наша «великая и самостоятельная» Селия, у которой подписчиков больше, чем извилин в её голове, теперь слишком крута для старых семейных традиций. Я шмыгнула носом, сильнее вжимаясь лицом в его мягкую домашнюю футболку, но на душу стало теплее. — Серьезно, — продолжал он, и я почувствовала, как его грудная клетка вибрирует от сдерживаемого смешка. — Сидел тут и гадал: придешь ты ко мне плакаться в жилетку или просто решишь вывезти всё сама. Я даже расстроился, когда к часу ночи ты не пришла воровать мои сладости своими слезами. Эта незатейливая, почти детская подначка подействовала на меня магически. Вся та свинцовая тяжесть, всё то гнетущее чувство вины, которое душило меня весь день, внезапно дало трещину. Скованность, превратившая нас в чужаков, рассыпалась в прах. — Ты невыносим, Алессио, — пробурчала я, чувствуя, как на губах впервые за эти сутки появляется улыбка. — Я не невыносим, я просто напоминаю, что твоя «самостоятельность» заканчивается ровно в тот момент, когда тебе нужно, чтобы кто-то проверил, нет ли монстров под кроватью, — он тихо рассмеялся, и этот звук окончательно прогнал тени из углов комнаты. Он крепче прижал меня к себе, и я поняла: ничего не изменилось. Мир снаружи мог рушиться, отец мог строить золотые клетки, а Массимо мог хмуриться, но здесь, в этом кресле, я всегда была в безопасности. Наша связь была сделана из чего-то более прочного, чем кодексы чести или общее прошлое. Это была безусловная любовь, которую не смогла убить даже та тьма, что я принесла с собой на руках. *** На следующий день я долго стояла перед дверью Массимо, прежде чем решилась нажать на ручку. Если Алессио был моим убежищем, то он всегда был моей совестью и моей крепостью. Когда я вошла, он сидел за компьютером. В комнате было темно, только яркий свет монитора выхватывал его сосредоточенное лицо и мощные плечи. Массимо во что-то играл, но, стоило мне переступить порог, он тут же отложил джойстик. Экран замер, погружая комнату в приглушенное синее свечение. Он не вскочил и не начал отчитывать меня. Он просто развернулся в кресле и уставился на меня, сложив руки на коленях. В его позе больше не было той пугающей статичности «глыбы льда», которую он демонстрировал при отце. Сейчас он выглядел просто как старший брат, который терпеливо ждет, когда я наконец нарушу это затянувшееся молчание. Его взгляд сканировал мое лицо, задерживаясь на синяках, которые за ночь стали отчетливее, но в этом осмотре не было холодного анализа — только скрытое, глубоко запрятанное беспокойство. Массимо всегда был человеком дела, а не слов, и сейчас всё его существо словно говорило: «Я здесь. Я слушаю. Говори». Я замерла у края его стола, чувствуя себя ужасно маленькой и растерянной, что обычно было не характерно для меня. Тишина затягивалась, и я видела, как он едва заметно кивнул, подбадривая меня, давая понять, что мне не нужно бояться его осуждения. — Массимо, я... — мой голос дрогнул, и я замолчала, подбирая слова, чтобы объяснить то, чему сама не находила оправдания. Он продолжал молчать, но я видела, как его пальцы едва заметно дрогнули. Он не давил на меня, не торопил. Он просто давал мне пространство, чтобы я могла быть честной. Сходство Массимо с отцом показалось мне почти пугающим. Это замечал каждый, кто видел их вместе: тот же тяжелый разворот плеч, та же манера замирать, превращаясь в гранитное изваяние, и матовый блеск серых глаз, за которым скрывалась пугающая мощь. Массимо был истинной копией — глыбой, о которую разбивались любые штормы. Но была и другая сторона, которую знала только я. Несмотря на их сущность — жестокую, порой беспощадную и выжженную дотла их образом жизни — по отношению ко мне в этой семье всегда царил иной закон. С самого детства мужчины Фальконе окружали меня особой, почти священной теплотой. Это была тихая гавань внутри кровавого океана. Отец мог быть ледяным с врагами, Массимо — беспощадным в делах, а Алессио — непредсказуемым, но для меня у них всегда находилось иное выражение глаз. Это было наше негласное правило: я была их единственным хрупким сокровищем, чудом, которое они поклялись оберегать от той тьмы, в которой тонули сами. Массимо продолжал смотреть на меня, и в его взгляде, вопреки этой «отцовской» маске, я чувствовала ту самую теплоту. Она не нуждалась в нежных словах — она была в том, как он отложил джойстик, как терпеливо ждал моего первого слова и как вчера, почти не дыша, перематывал мои разбитые руки. — Долго будешь там стоять? — негромко спросил он. Его голос, такой же низкий и рокочущий, как у отца, сейчас звучал без капли угрозы. Я сделала неуверенный шаг к нему, комкая в руках край своей футболки. — Я думала, ты злишься... по-настоящему. Что ты не захочешь меня видеть после того, как тебе пришлось... исправлять моё безумие. Массимо наконец шевельнулся. Он откинулся на спинку кресла, и тяжесть его взгляда окончательно смягчилась, уступая место глубокому, истинно братскому беспокойству. — Я злюсь на то, что ты была там одна. На то, что этот ублюдок вообще посмел коснуться тебя, — он сделал паузу, и на его лице проступила та самая любовь-защита, которую я ощущала кожей с колыбели. — Иди сюда. Он указал подбородком на место рядом с собой. В этом жесте было столько привычной мужской заботы, что я почувствовала, как остатки льда внутри меня окончательно тают. В этой семье мужчины могли быть монстрами для всего мира, но для меня они всегда оставались стенами, за которыми было тепло. Спустя полчаса мы с Массимо вышли к бассейну, и я невольно зажмурилась от яркого солнца, которое после полумрака моей комнаты казалось почти ослепительным. Воздух здесь был пропитан запахом хлорированной воды и беззаботности. У самой воды Джемма вела тихую войну с малышкой Луной. Кроха, облаченная в розовый купальник, с визгом вырывалась из рук матери, упорно пытаясь совершить свой «заплыв», и Джемме приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы поймать её у самого бортика. Рядом на шезлонгах устроились Аврора и Карлотта. Они о чем-то негромко шептались, склонив головы друг к другу, и Карлотта то и дело поправляла выбивающуюся прядь своих темных волос. Невио, Алессио стояли чуть поодаль, изображая серьезных мужчин, обсуждающих дела, но я видела, как их внимание то и дело переключается на нас. Я почувствовала, как рука Массимо, лежавшая на моем плече, едва заметно напряглась. Я проследила за его взглядом и едва сдержала улыбку. Он смотрел не на Алессио и не на Джемму. Его глаза были прикованы к Карлотте. В этом взгляде не было его обычной суровости или холодного расчета — только странная, глубоко запрятанная нежность, которую он, как ему казалось, мастерски скрывал. Я давно знала об этом. Знала, как Массимо замирает, когда она появляется в зоне видимости, и как его голос становится на тон ниже, когда он обращается к ней. Для всех он был «глыбой», но для Карлотты — пусть она об этом и не догадывалась — он был просто мужчиной, чье сердце начинало биться быстрее при виде её улыбки. Я слегка подтолкнула его локтем, и когда он обернулся ко мне, в его глазах на мгновение промелькнуло замешательство. Я лишь понимающе улыбнулась ему — впервые за эти страшные дни искренне и тепло. — Иди, — прошептала я так, чтобы слышал только он. — А я помогу Джемме с Луной, пока эта егоза действительно не научилась дышать под водой. Массимо коротко кивнул, и я увидела, как он сделал глубокий вдох, прежде чем направиться в сторону шезлонгов. Несмотря на всё безумие моей жизни, видеть брата таким — живым и уязвимым в своих чувствах — было для меня лучшим лекарством. Я подошла к самому краю бассейна в тот момент, когда Луна, окончательно уверовав в свои силы и игнорируя окрики матери, приготовилась совершить решительный прыжок в сверкающую воду. Я среагировала мгновенно, на инстинктах, которые, казалось, обострились после пережитого: резко наклонившись, я подхватила маленькую кузину под мышки и рывком выдернула её из опасной близости к воде. Малышка не на шутку обрадовалась такому повороту — она издала восторженный, пронзительный визг и тут же вцепилась пухлыми ручонками в мои волосы, вовсю наслаждаясь внезапным полетом. Ее чистый, заливистый смех эхом разнесся над водой, заставляя парней на мгновение прервать свой разговор и обернуться. — Попалась, маленькая разбойница, — прошептала я, прижимая теплое, пахнущее солнцем и детским кремом тельце к себе. Джемма, которая уже готова была сама броситься на перехват, облегченно выдохнула и подошла ко мне. Она не стала задавать лишних вопросов и не пыталась заглянуть мне в душу через силу. В её взгляде было лишь мягкое, почти сестринское понимание — она, как никто другой в этой семье, знала, что сейчас мне меньше всего на свете нужны сочувственные вздохи или обсуждения «того самого». — Она не даст тебе присесть ни на минуту, Селия, — улыбнулась Джемма, осторожно забирая у меня прядь волос из цепких пальчиков дочери. — Ты для неё сейчас — центр вселенной и лучший аниматор в мире. — Это именно то, что мне сейчас нужно, Джемма. Поверь, — ответила я, стараясь не смотреть на свои забинтованные руки, которые так контрастировали с нежной кожей ребенка. Я опустилась на колени прямо на нагретый песок в игровой зоне у бассейна, позволяя Луне буквально ползать по мне. Вскоре к нам присоединилась Катерина, старшая дочь Савио и Джеммы. Она подошла с серьезным видом, неся в руках целый арсенал ведерок, лопаток и формочек. Девочка всегда была маленьким, но очень властным командиром, и сегодня не стало исключением. Для неё не существовало драм взрослого мира — у неё были дела поважнее. — Селия, ты будешь строить главную башню замка. А Луна будет копать ров, — распорядилась она, вручая мне ярко-желтую лопатку. — Только делай красиво. Я послушно кивнула, принимая правила этой игры. Весь мой тщательно выстроенный образ «королевы Инстаграма», вся та язвительность, холодная независимость и дерзость, которой я так бравировала перед миром, здесь не имели ровно никакого значения. Для девочек я была просто Селией, которая должна была правильно насыпать песок и не разрушить стены их воображаемого королевства. Я послушно выполняла их детские приказы: сосредоточенно возводила бастионы, которые тут же рушились под неугомонными ладошками Луны, «пекла» невидимые пироги из песка и воды, и подставляла лицо под брызги из их игрушечных леек. Я чувствовала себя так, будто вернулась в то время, когда самая большая проблема заключалась в сломанной кукле. Боковым зрением я видела, как Массимо, Алессио, Невио продолжают наблюдать за мной. Но теперь в их взглядах было меньше той пугающей, свинцовой тревоги. Я отчаянно, до боли в пальцах цеплялась за эту простую, бесхитростную игру, стараясь утопить в песке воспоминания о запахе крови, вкусе таблеток и холодном взгляде отца. В этот момент, пачкая бинты в мокром песке и выслушивая строгие замечания Катерины о том, что замок недостаточно высокий, я чувствовала, что тьма внутри меня немного отступает. Она не выдерживала напора этой детской, безусловной и такой искренней жизни, где ошибки исправлялись простым «давай построим заново». Я продолжала методично утрамбовывать влажный песок, стараясь не задевать бинты, которые уже успели покрыться мелкой пылью. Луна, окончательно вымокшая и счастливая, сидела рядом, сосредоточенно пытаясь закопать мои ступни. Катерина же, встав в позу истинного архитектора, придирчиво осматривала плоды моих трудов. — Здесь криво, Селия. Переделай, — строго распорядилась она, указывая маленьким пальчиком на осыпавшийся край песочного вала. Я послушно разрушила неудавшуюся стену и начала заново. В этой детской диктатуре было нечто спасительное. Им не нужна была «икона стиля», им не нужна была опасная девушка, способная на жестокость. Им нужна была сестра, которая не боится испачкаться и готова сто раз подряд строить одну и ту же башню. Я заметила, как Карлотта, до этого тихо переговаривавшаяся с Авророй, поднялась и медленно направилась к нам. Её походка была легкой, а в руках она держала несколько декоративных ракушек и ярких камешков. Она опустилась на песок рядом со мной, и её колено случайно коснулось моего. — Я слышала, здесь возводят величайшую крепость в истории семьи? — улыбнулась она, протягивая ракушки Катерине. — Селия старается, но ей не хватает фантазии, — вздохнула девочка, принимая подношение с видом снисходительной королевы. — Помогай ей, Карлотта. Мы переглянулись. В глазах Карлотты не было той липкой жалости, от которой мне хотелось бежать весь день. Было лишь мягкое, молчаливое принятие. Она начала аккуратно расставлять ракушки вдоль стен, и на мгновение наши пальцы встретились. Я послушно выполняла детские команды, строила, копала и подавала камешки, чувствуя, как с каждым новым «замком» огромный ком боли в моей груди становится чуть меньше. Я позволяла им управлять мной, потому что их приказы возвращали меня к жизни.