Алкоголики не спят - только вырубаются.

Дверь призрачно скрипнула. За ней скрипнули половицы под ногами. Где-то на улице бушевал шторм. Мужчина застыл в проходе, почти как статуя. Цельная, монолитная, мокрая от проливного ливня за дверью, прямая и идеально вылепленная старательным скульптором. Но, кажется, абсолютно потерянная в собственной жизни. А чего тут теряться? Всё, вроде, хорошо... Но что-то внутри мешается. Губы священника исказились в каком-то странном подобии ухмылки. Он сделал шаг назад, освобождая перед Ничитеру коридор. -Ну? - С некоторой издёвкой поинтересовался Эйкан. -Чего встал как бедный родственник? Проходи, пока я прямо у тебя перед лицом дверь не закрыл. И Курувая вошёл. Всё с той же прямой осанкой, гордо поднятой головой, но даже на тот момент уже пьяному Макуроши было слышно за километр, как внутри у него что-то хрустит и ломается. Может от возраста, может - это просто самовнушение. Ничитеру молча снял промокший до последней нитки плащ, поправил у зеркала чудом оставшиеся сухими волосы и костюм, а потом вздохнул, переведя взгляд на Эйкана. В отражении зеркала он казался ещё более... Странным? Неприятным? Нет. Может быть пугающим? Пугающим своей неизвестностью. Они знакомы достаточное количество времени, чтобы откровенничать на счёт своих детей. Но не до конца. Один из них всё никак не поддаётся на мирные уговоры. Служба закончилась уже давно, несколько часов назад, но Эйкан, почему-то, до сих пор в своей рясе. Может, не успел ещё переодеться, а может просто лень стало. Не так важно. -Борон спит? - Голос директора прозвучал необычно нервно, но тут же выровнялся. -Я, вообще, должен сейчас быть в командировке, но... -Коньяк или вино? - Обыденно, почти буднично поинтересовался Священник, перебивая Ничитеру и уже залазя в свой шкаф. -Прекрати, я не за этим тут. -А зачем же? - Театрально, едва ли не передразнивая вновь перебил Эйкан. -Ну уж явно не для того, чтобы в шашки со мной играть. Ничитеру молча, но с долей ярости, прошёл в зал и сел в одно единственное кресло, на котором обычно валялся сам Макуроши, пока опустошал свою коллекцию вина. Курувая шёл, переступая аккуратно выставленные ряды стеклянных бутылок. Так, словно от этих бутылок зависят все их взаимоотношения. Эйкан не послушал. Он с хлопком поставил на стеклянный кофейный столик бутылку и рядом две рюмки. Не бутылка вина, коньяка или чего-то другого, наиболее приличного. Водка. Обычная, дешёвая, даже, наверное, палёная водка. Вот чего ему стоит их дружба. Директор уже хотел было возмутиться, но Макуроши, не желая слушать никаких возражений, налил в рюмки до краёв и уселся на диван напротив. И вот, в рыжеватом свете люстры вырисовывается силуэт на кресле: тёмные кудри идеально, почти вымерено рассыпались по плечам, сдерживаемые лишь одной единственной резинкой жёлтого цвета, дорогой, но ужасно невписывающийся в обстановку убогого святилища костюм. Он всё такой же прямой, как стрела. Спина идеально ровная, словно его кто-то вытягивает вверх. Может пытается скрыть недостаток роста, а может просто привык держать осанку. Чёрт его знает. Спина-то прямая, а колени дрожат. Так не должно быть. Эйкан ожидающе постукивает пальцами по столу. Методично, но раздражающе. -Ну? - Он нетерпеливо скрестил о руки на груди. Ряса сложилась складками. -В чём на этот раз проблема, наимилейший директор Ничитеру Курувая? - Явно издевается. -Прекрати злорадствовать... - Ядовито, почти обжигая словами прошипел Курувая. Он потёр переносицу, по виду пытаясь избавится от нежелательной мысли. -Я просто хотел поговорить. -Слушай, - Эйкан неожиданно поднялся. Наклонился к собеседнику через стол, оперевшись на него обеими руками. -Строить из себя золотую статуэтку на подставке из белого мрамора и пить дорогущий виски будешь у себя в кабинете. А здесь будь честен, пожалуйста. Если не передо мной, то, хотя бы, перед богом. Ничитеру промолчал. Глубоко вздохнул и опустил голову. Прямые плечи чуть дрогнули, слегка ссутулившись. Сковал пальцы в замок, словно пытаясь удержать самого себя на месте. И когда слова наконец-то нашлись, Курувая начал: -Я не знаю, что мне с ним делать. -Снова-здорово! Опять заладил?! - Эйкан почти вскрикнул, точно забыл про спящего сына. -Ты не понимаешь! - Тише, но не менее твёрдо перебил его директор. -Он... Он... - Звук застрял где-то в груди. Курувая замолк, на секунду уставившись на священника. -Он с такой ненавистью на меня смотрит... Я всё для них делаю! Работаю днями напролет, пытаюсь, чтобы им доставалось всё самое лучшее! Лучшие оценки, достижения, внешний вид...! И выдохся. Эйкан вскинул бровью, как бы спрашивая: "Высказался, или мне ещё подождать?". -В этом и есть твоя проблема, Ничи, - Уже даже не с грубой хрипотцой, а с нежностью проговорил он. Приземлился обратно на диван, взяв бутылку и между слов отпивая. -Ты пацану дышать не даёшь. Ему семнадцать лет! Он хочет гулять по ночам, по крышам лазить, хоть раз портвейн на вкус попробовать! Твой Хана - подросток. Ему надо кровью, землёй и потом пахнуть, а ты его в крахмале и парфюме топишь. Он не Мариха, его в бантики не нарядишь и не заставишь фуэте выучивать. -Это воспитание! - Прогремел голос Ничитеру. Даже не с яростью. С паникой. -Дисциплина! Нужно, чтобы всё было по правилам, по плану... -По какому плану? Наступила мимолётная тишина. Макуроши вновь поднялся. Выцветшие красные волосы под светом тусклой лампы казались почти бордовым. Как у самого Борона. -По какому ещё плану, Ничи? - Их лица оказались в сантиметре друг от друга. -Это не дисциплина, Курувая, это тирания! Знаешь, что хуже, когда ребенок не любит отца? Ненавидит? Когда он его, блять, боится! - И неожиданно замолчал. Челюсть дрожала от ярости. Эйкан снова сел, снова выпил из горла, достал из кармана рясы помятую сигарету и прикурил об одну из свечей. -Мой Боро меня и не ненавидит и не любит. Он меня призирает. Это честнее. В разы честнее страха. -Слишком много позволяете себе, святой отец. -А вы слишком много прячете, директор. И себя, и дочь, и сына. Скоро прорвёт. И не их, а вас. Так, что всех заденет. -Ты ничего не знаешь обо мне! - Резко, как двойной удар. -Ты ничего не знаешь о моих детях, ничего о моей семье, ничего не знаешь о моей жизни! Ты - всего лишь деревенская пьянь, что играет в святого! И тебе меня учить!? Взгляд янтарных глаз казался абсолютно испуганным, не смотря на тон, полный ярости. -Я никого не играю. - Макуроши невозмутимо хмыкнул. -Я на то и морально опустившийся человек, чтобы видеть насквозь проблемы других людей. А мы на то и друзья, чтобы давать друг другу советы, разве нет? «Друзья» - от этого слова в голове загудело. -Да, ты прав. – Вновь начал Священник всё тем же равнодушным тоном. -Я – деревенская пьянь. А ты – мотылёк под хрустальным куполом с золотой каёмкой. Красивый, но одно неверное движение – всё в дребезги. И крылья порвутся, и дворец твой по швам расползётся. И дети твои такие же. Вот только в отличие от тебя, они пытаются с этим что-то сделать. Бьются о стекло, рвут крылья, пускают трещины по стенкам, а ты сидишь и нитки им к лапкам привязываешь. Отвратительно. Последнее было сказано с особым упоением. «Я – отвратительный?» - пронеслось эхом в голове. Курувая на момент замер, потерявшись в пространстве. Все оскорбления, колкости, крики застряли в груди одним большим комом. Ничитеру не мог сказать ни слова. Не получалось издать ни единого звука. Пришло осознание смысла своих слов. И понимание его ответа. Они впились в грудь, как лезвие ножа. «Отвратительно» - звучало эхом в голове. «Отвратительно, Отвратительно, Отвратительно, Отвратительно, Отвратительно, Отвратительно, Отвратительно…» -Ну всё, хватит… - Уже без доли того безэмоционального цинизма послышался голос Макуроши. Рюмка заскрипела по стеклянному покрытию под действием чужих рук. -Выпей, пока не рассыпался. Следы пальцев на стекле, дешёвая водка, бутылки под ногами… От всего этого голова шла кругом. Мир казался нереальным. Нарисованным. Только Эйкан казался чем-то осязаемым в этой карандашно-нарисованной комнате. Именно поэтому Ничитеру и потянулся к рюмке. Просто чтобы не ощущать себя тоже нарисованным. Жидкость обожгла горло, пламенем прошлась по всему телу. Эйкан, не говоря ни слова, налил ещё. Следующая стопка пошла уже легче. Третья вообще осталась незамеченной организмом. Купол внутри окончательно треснул. По основанию пошла большая, твёрдая трещина, и от неё уже откололись несколько осколков. Спина согнулась, плечи задрожали в непонятном, почти чужеродном движении. Это не было похоже на истерику героя из романтичного фильма. Это были просто рыдания. Некрасивые, взрослые и уставшие. -Я не знаю, как иначе… - Тихо раздалось между всхлипываний. -Я… Меня просто не умили, как по-другому! Знаешь, я… Я просто боюсь, что будет, если Ханаби... Он… - Слёзы капали на дорогой пиджак. -Я просто думал, что контроль сделает его немного лучше…! Что даст ему возможность выйти в люди, получить хорошее образование… -Ничи, - Тихо начал Эйкан. -Если продолжать в таком темпе, Ханабиши наоборот никогда в люди не выйдет. Он будет днями сидеть с книгами и тетрадками, света белого не видя. Он у тебя в тридцать девственником будет. С докторской степенью, но девственником. Слова отдались по мозгу отрывчатым эхом. Ударили по стеклу, пустив ещё одну тонкую трещину. Купол треснул, но не сломался. Священник вздохнул, глядя на эту картину. Минутой назад будучи абсолютно идеальным директор школы Ничитеру Курувая сейчас больше походил на странное подобие самого себя. Удивительно, но он был настоящим. Почти. Где-то на четверть. Этого было мало, но, кажется, для самого Ничитеру этого было уже слишком много. Достаточно, чтобы начать рыдать. Диван скрипнул. Макуроши поднялся, аккуратно обошёл стороной стол, не задевая бутылок, и остановился прямо напротив кресла. Почти вплотную. Не обнял, не дотронулся, просто наблюдал. Потом присел на корточки перед ним, и взгляды встретились. Курувая на секунду замер, глядя на Священника. -Я… - Голос снова перехватили рыдания. -Хватит, достаточно. Чужая тяжёлая ладонь бесцеремонно, но до ужаса нежно приземлилась на его щёку, утирая влажную от слёз дорожку. Прикосновение казалось одновременно и кощунственным, и самым реальным, что вообще с ним происходило. -Ты достаточно сегодня настрадался. Взгляд фиолетовых глаз казался сейчас каким-то другим. Не было ни пьяной усмешки, ни прежней ехидности, что-то иное. Почти жалобное. -Ты не статуя, ты человек. Мрамору ломаться нельзя, тебе – можно. – Эйкан говорил это тихо, но чётко. Так, чтобы услышал только Ничитеру. -Особенно здесь и со мной. Поверь мне, даже бог, если он есть, уже во всю зевает. Так что мир не рухнет, если ты хоть раз в своей жизни будешь не идеальным. Ничитеру слушал и не мог понять, кого он слышит. Эйкана Макуроши или кого-то другого. Ни разу в жизни он не задумывался, что его, с позволения, друг способен говорить настолько простые, но гениальные вещи. Алкоголь, кажется, давал о себе знать. Голова кружилась, слёзы продолжали течь, но уже не так интенсивно. Щёки высыхали, Курувая шмыгнул носом и отвёл взгляд. -Знаешь, Святош… - Он словно ещё на мгновение засомневался в том, что стоит ли это говорить. -Ты, наверное, единственный, кто вызывает у меня настолько противоречивые чувства. Священник медленно поднялся, не опуская ладони с чужой щеки. Слова вырвались из него едва ли слышимы. Одними лишь губами. -Я похоже какой-то странный, раз мне так нравится смотреть на тебя вот так… - Прозвучало как что-то самое искреннее, что Ничитеру вообще когда-либо слышал. –Ты красивый. -С-спасибо? – Ответ казался неуверенным, почти растерянным. Курувая просто не понимал, как подобрать нужных слов. -Ты… Ты тоже… Что-то не так. Что-то неправильное… Странное чувство. Этот ракурс, слова, шепот, поза, прикосновения, это всё слишком странно. Священник наклонился к его лицу. Взгляды встретились. Рука Директора вздрогнула, накрыл его ладонь своей почти машинально. Пальцы сплелись в цепкий узел. -Ты – человек, Папито, не мрамор, тебе можно быть неидеальным. – Снова возвращаясь к прежней теме сказал Эйкан. Слова застряли, повисли между ними, так и не дойдя до Ничитеру. Он смотрел как заворожённый. -Позволь мне… Показать. В тот момент, кажется, всё перевернулось с ног на голову. Вкус палёной водки во рту смешался с табаком на чужом языке, превращая всё это в удручающую композицию, не особо похожую на простой поцелуй. Так же грязно, как и освобождающе. Поцелуй, если данное действие всё же можно таковым назвать, не был нежным. Грубым, практически захватывающим, если не насильным. Эйкан отстранился первым, давая Ничитеру сделать что-то. Больше всего из всех возможных исходов он ожидал удар. Пощёчину, апперкот в челюсть, что угодно. Но Курувая застыл, словно совсем забыв, как двигаться. Макуроши не сказал, даже не подумал сказать, как давно он мечтал этого сделать. -Я… Я не… - Ничитеру словно попытался оправдаться. Оправдаться, почему не оттолкнул, не ударил, вообще как-либо не противостоял. Почему просто позволил этому случится. Но он замолчал на полуслове, поймав себя на странной мысли. -Это был первый пункт, - Священник прервал его раздумья, запустив руку в каштановые кудри и выдирая из них резинку. -Пункт второй: избавится от строгой причёски. Резинки мешают мозгу обрабатывать информацию… - После чего тоже самое сделал с собой, одним грубым движением вырывая из волос ленту, которой был подвязан высокий хвост. Кресло скрипнуло. Макуроши потянул Директора за собой, тот едва ли не упал. Ноги от долгой неподвижности затекли, Ничитеру почти что повис в руках Эйкана, вцепившись в складки рясы. Сердце запилось чаще. Они замерли почти что в объятиях, правда каких-то странных. Чужое тело находилось слишком близко. Так, что на щеке чувствовалось горячее дыхание, вперемешку с запахом сигаретного дыма. -Третий пункт немного болезненный. – Говорил это с некоторой опаской, готовясь к активному отказу. -Давай. – И больше ничего. Этого было достаточно. Ничитеру и сам не понял, почему сказал это. Внутри что-то странно горячо то вздымалось, то опускалось. Алкоголь – хотелось бы думать. Бутылки на столе загремели, Священник смахнул их одним ловким движением руки. В следующую секунду на этот же самый стол приземлился Ничитеру. Макуроши повис над ним, оперевшись руками на кофейный столик по обе стороны от Директора. Купол треснул вновь, рассыпался на мелкие кусочки. Теперь уже основательно. Вся эта «мишура», как назвал костюм Ничитеру Эйкан, отправилась на пол к бутылкам. Галстук и вовсе разошёлся по швам, после неумело-грубой попытки по-быстрому развязать его. Дорогой заграничный шёлк порвался с дешёвым треском. Всё происходило в спешке, ни отказаться ни понять, на что ты согласился. Ноги дрожали от грубой ласки, изнутри поднимался несдерживаемый, до ужаса неприличный стон. -Боишься? – Вопрос был почти что в кожу. Привычная усмешка вернулась. -Ужасно. – Признался Курувая, пытаясь скрыть постыдную дрожь в голосе. Его собственные руки сжали складки рясы на спине Эйкана, впились в ткань до белых костяшек. -Не останавливайся. Ничитеру зажмурился до искр в голове. Внутри бушевала гражданская война. Когда Макуроши вошёл, мужчина вскрикнул. «Почти по-женски…» - отвратительным осознанием пронеслось в голове. Движение грубое, болезненное. Эйкан холодный, как погода на улице. От контраста температур по спине прошли мурашки. Руки Священника нашли его плечи, аж вцепились в них. -Расслабься, - Голос прозвучал у самого уха. Настойчиво, хрипло и тихо. -Как в тисках сжимаешь… В ответ – невнятный шепот. Отчётливыми казались лишь несколько слов: «…больно», «…ты холодный», «…с-сука…!». -Ну вот, блять, расслабься и больно не будет… - Прорычал Макуроши. -Сам согласился. Где-то под рёбрами была уже не просто война, а настоящий ураган. Что он делает? Что они делают? Это же предальство всего! Всего, что было! Образа, принципа, планов… Но с каждым прикосновением чужих пальцев, с каждым толчком, поцелуем в шею хруст стекла внутри был всё громче и всё отчётливее. По началу ни о какой ответной реакции и речи не могло идти. Ничи не отвечал на поцелуи, но и не отталкивал. Его тело – точно напряжённый панцирь, который Эйкан с каждым движением методично пытался расколоть. Курувая обхватил ногами его торс, прижимая ещё ближе. Страх, отвращение, стыд, удовольствие – всё смешалось в одну липкую горячую массу где-то внизу живота. Где-то рядом прямо под ухом послышался ехидный смешок. -Ну как? Уже сломался? -Просто, блять, заткнись… Макуроши хрипло засмеялся. Они дошли до брани! Уже успех! Резкий толчок вышиб воздух из лёгких как отбойный молоток. Ничитеру закусил губу до крови, на языке почувствовался солоноватый вкус. Но он быстро сменился вкусом чужих губ. Рано или поздно комок нервов, намотанных на кулак, должен был рвануть наружу с треском. И это случилось. Резко, грубо и с протяжным вдохом. Правда не совсем наружу. Эйкан вжался в Ничитеру так, что у того закружилась голова. В воздухе пахло водкой, сигаретами и сексом. Дождь за окном стих окончательно, из звуков в комнате было только сбивчивое дыхание. Диван, на который они благополучно переместились под конец процесса, противно скрипел от каждого движения. Он заскрипел ещё противнее и громче, когда Эйкан бухнулся рядом с Ничитеру, накрывая их обоих потрёпанным клетчатым пледом. Только Директор захотел встать, Макуроши подтянул его ближе. -Мне нужно идти… - Хриплым голосом бормотал он, пытаясь освободиться из объятий. -Пьяным за руль не сядешь, ночуй… - Уже как будто проваливаясь в сон тихо шипел под ухо Эйкан. -Но Борон ведь… -Я разбужу тебя по раньше, хватит паниковать. – Перебивая Ничитеру продолжал Священник. -Спокойной ночи, милый. Ночь шла, но сон не наступал. Ничитеру, кажется, уснул всего на два часа под утро. Потом его разбудил Эйкан. С кофе, минералкой и сгоревшим омлетом. Помог привести себя в порядок, протрезветь и пообещал купить новый галстук на замену испорченному. Курувая чувствовал себя странно. Словно вчера что-то не просто сломалось, а рухнуло. Рухнули годы дружбы, общения, поддержки. Стоя на пороге, директор переминался с ноги на ногу, будто сомневаясь, стоит ли идти. -Нам лучше не видеться. – Коротко отрезал он. -Как скажешь. – Эйкан пожал плечами, появляясь в проёме кухни. В домашних штанах, чуть заляпанной футболке, небрежно собранными волосами… Курувая видел его таким неоднократно, но сейчас не хотелось смотреть вообще. -Давай, удачи, мотылёк. – Дверь захлопнулась. Силуэт Священника вновь нырнул в недры тусклой кухни. Он вернулся на место, где сидел с Директором пару минут назад. Подтянул с пола полу-пустую бутылку вина, плеснул в бокал на донышке и, глядя в отражение глянцевой столешницы, тихо произнёс, подняв бокал: -За тебя, Папито. *** Церковь, пожалуй, выглядела в разы приличнее, чем само жилище Макуроши. Белые стены, скамьи вдоль прохода… Сегодня, в воскресное утро, тут достаточно народа. Вон Кейта на дальней скамейке, рядом с ним устроился Сейто. Через одну скамью от них сидел Харума. Видимо, оставил дочь с кем-то на часок-другой и решил сходить на проповедь. На противоположном ряду сидела Нора. Она что-то читала, пока вокруг неё как-бы невзначай юлил Борон. За спиной мелькнули две тени: Ханабиши без особых промедлений ринулся к парням, перескакивая скамейки. Мариха же, пройдя пару метров, села на одну скамейку с Норой. Борон приветствующе хмыкнул, залезая рукой в карман за мобильником. Следом за Ханабиши в проходе появилось ещё несколько знакомых лиц, до которых, однако, Ничитеру не было никакого дела. Он, минуя скамейки, направлялся в исповедальню. Заметив его, Борон пренебрежительно столкнул брови на переносице, тыкнув локтем в плечо Нору. Дверь исповедальни скрипнула. Ничитеру сел, сложив руки в замок и выпрямив спину. Уже привычный жест. Голос по ту сторону был не просто знакомым, а знакомым до боли в коленях. -Мне кажется, я согрешил, святой отец… Послышался еле заметный смешок. -Слушаю тебя, сын мой. Эйкан не пытался скрыть того, что он вот-вот готов рассмеяться. Ничитеру нахмурился, но сохранил самообладание. Макуроши перестал хихикать, когда в щель окошка ему просунули какую-то бумажку. -Путёвка. – Тихо констатировал Курувая. -На двоих. Выбора у тебя нет. Вылет через неделю. Я за тобой заеду. У меня очередная командировка, ты скажи, что уехал на паломничество. В ответ, казалось бы, должно было послышаться возмущение, но Директор услышал лишь как Эйкан хмыкнул. -Приятно иметь с тобой дело, Папито.