Асфальтная болезнь

Простынь сбивается под спиной беспомощной тряпкой, врезаясь во влажную кожу острым прутом. Мартин не находит себе места в бесконечных стенаниях. Родителей дома нет, в общем-то, как и каждую ночь — пожаловаться на плохое состояние некому. Они уехали помогать оформлять старшему сыну дочерний бизнес. У тетушки Ом сегодня тоже выходной. Мартин наблюдает за тем, как проснувшиеся лучи солнца играются на потолке, отражаясь от панорамных окон, и с чувством втягивает забившуюся в ноздрях слизь. Нервно хватает воздух ртом и чихает. Он еле дотягивается до прикроватной тумбочки и, открывая последний ящик, шарит рукой в попытках найти градусник. Среди постороннего мусора: скомканных блистеров из-под жвачек, вырванных журнальных листов PlayBoy, изоленты и десятка запасных болтов — находит. Тридцать восемь и три. Для человека с перманентно пониженной температурой тела эти цифры кажутся эпитафией на надгробной плите. Мартин выхватывает телефон, зажатый подушкой, и на автомате набирает номер Конхо. При обычных обстоятельствах непременно пальцы бы побежали в заученном танце по клавишам номера Сонхёна, но сейчас без двадцати шесть утра. Мартин точно знает, что тот только вернулся с подработки и видит третий сон перед экзаменом. Гудки тяжёлые. — Мм? — мычит Конхо утренней хрипотой, полной сна и раздражения. — Кон, у меня температура тридцать восемь и три. На обратной стороне трубки матрас скрипит подобно забитой слюной губной гормошке. А после повисает молчание. — Бро, — наконец выдаёт парень и в его голосе появляется знакомая язвительная нотка, — так ты, считай, почти водка. Наверняка, будь Мартин в чуть более здравом уме, то расхохотался. Но сейчас он только и делает, что вымученно стонет и закатывает глаза. Конхо же, в свою очередь, с усилием вдавливает височную зону, по причине: разлагался прошлую ночь в обществе алкоголиков, зато под присмотром сонбэ. Он не может сразу сообразить по какой конкретно причине сейчас понадобился. Поэтому, убирая старенький девайс от уха, щурится от яркости экрана. Конхо смотрит на время. — Ты конченный, — хрипло возмущается. Горечь в глотке вызывает першение. Если до этого он и позволил отпустить себе гениальную, по его мнению, шутку, то сейчас пытается продышаться через вату, набитую в лёгкие. В голове продолжают колотить молотом. — Мне-то ты что сейчас предлагаешь? Приехать? — Конхо давится смешком, тот переходит в кашель — влажный, с присвистом, будто внутри всё отслаивается. — Я накидался в слюни, блять. Если встану, точно кишки по полу пущу. Мартин закрывает глаза. Лампа на потолке уже начинает плыть. — Позвони Сонхёну. — цедит Конхо, и голос его становится почти ядовито-ласковым. — Он сразу примчится. У него же там всё под контролем. — Нет. Ответ выходит твёрдым. Конхо молчит. — Тогда я сам ему позвоню, — говорит он очень тихо. И эта тишина ощущается страшнее несущегося навстречу поезда. Мартин распахивает глаза. Потолок снова едет вбок, солнечные лучи режут по сетчатке, но он не щурится. Только сжимает телефон до хруста пластика. — Сонхёну не звони. — выдыхает он. Горло пересохло. — У него сегодня зачёт. Долгая, липкая пауза — такая, что слышно, как в груди у Мартина что-то щёлкает при каждом вдохе — повисает в воздухе. А Конхо взрывается. — Ты гонишь сейчас? — он почти шипит, но от этого шепота мурашки лезут по позвоночнику. — Его зачёт — это последнее, о чём ты должен сейчас думать. У тебя, блять, тридцать восемь и три. Ты там один лежишь, как… Он не договаривает. Сглатывает. Слышно даже сквозь шум в ушах на том конце, как ком в горле продавливается с трудом. — Кон, не смей. — Мартин сам не узнаёт свой голос. Тонкий, дрожащий. — Ты знаешь, как для него это важно. Тишина. А потом Конхо делает судорожный вдох, в попытках собрать себя по кускам. Слышен повторный скрип кровати и чей-то недовольный голос где-то рядом: «Ты куда, твою мать…» — Заебешь, — выдыхает Конхо. Устало. Зло. Но с какой-то бесконечной, обречённой нежностью. — Жди. Я выезжаю. Мартин смотрит на телефон до тех пор, пока экран не гаснет, звонок они не завершают. А потом кладёт его рядом с подушкой. На том конце провода, в чужой накуренной квартире, Конхо натягивает кеды на босую ногу, потому что на носки, вероятнее всего, уже нет сил. Тошнота подступает с каждым новым движением. Но он выходит на холодную лестничную клетку, и дверь за ним захлопывается с гулким звуком. Мартин закрывает глаза — проваливается в собственный мир иллюзорности. Он думает о Сонхёне, не может о нём не думать. Такси воняет дешёвым ароматизатором и старческим потом. Конхо опускает окно, потому что ещё секунда, и он расплескается на резиновом коврике. Вчерашним виски, выкуренной травкой (вероятно, не с самым чистым составом) и сухим бич-пакетом. — Мужик, ты ехать будешь сегодня? Конхо видит эти презрительные взгляды через зеркало заднего вида, он понимает, что, скорее всего, выглядит, как самый отпетый торчок, но это не должно касаться никого постороннего. — Молодой человек, я еду с максимально допустимой скоростью. — мужчина боязливо отводит взгляд. — Ты плетёшься, — он перекидывается через сидение и вглядывается в область приборной панели, — блять! Шестьдесят в час, ты прикалываешься? У меня друг подыхает, педаль в пол и погнали. Конхо падает в кожаное кресло, шипит сквозь зубы. У него в голове не укладывается, что при свободной полосе таксист еле передвигается, и он точно уверен, что пешком дошёл бы быстрее, не будь похмелье помехой. На самом деле Мартин мог просто нажать вызов. Минута. Сонхён бы пришёл. Сонхён всегда приходит. Но он не стал. Потому что если Сонхён придёт — он откажется от зачёта. О чём непременно узнает отец, и оправдаться уже не получится. Сонхён не сможет придумать причину. — Бро, ты живой? — Конхо слишком шумно говорит в динамик, переключая вызов на громкую, так, что на экране остаются капли от вылетевшей слюны. — Лучше бы сдох. — стонет Мартин, с огромным трудом формируя слова в предложения, чувствуя вялость в языке. — Дыши. Чтобы я слышал, что ты не отключаешься. Мартин не отвечает, но кладет телефон на грудь, чтобы Конхо слышал его лучше. Думает о том, что трус. Сонхён как-то сказал не париться, а Мартин не парился. Делал вид. Потому что боится отца. Потому что если полезет с разборками — станет только хуже. Мартин закрывает глаза, пытается сглотнуть липкий ком разочарования. Мыслей неконтролируемое множество. Простынь противно липнет к спине. Сонхён. Потому что правда в том, что Сонхён всегда выбирает Мартина. А Мартин — трусость. Слёзы подступают, раздражая слизистую носа. Мартин зло вытирает лицо ладонью и тут же морщится — кожа липкая. Телефон тяжелеет на груди с каждой новой секундой. Динамик продолжает транслировать шум дороги. На секунду кажется, будто потолок опускается ниже. Окна расплываются молочным светом, солнце режет сетчатку глаза даже сквозь закрытые веки. Он переворачивается набок и тут же жалеет — желудок скручивает так резко, что во рту появляется кислота. Он шарит рукой по тумбочке, с третьей попытки цепляет бутылку воды. Почти пустая. Горлышко стучит по зубам. Мартин делает глоток и тут же заходится кашлем. — Мартин? — Так точно. Голос звучит незнакомо. Разбито. Он заставляет себя сесть. Мир кружит мгновенно. Перед глазами рябью вспыхивают чёрные точки. Колени упираются в пол раньше, чем Мартин понимает, что падает. Телефон со звонким ударом слетает на кафель. В ушах звенит. Холодный пол обжигает ладони. — Блять. — шипит Конхо в трубке. — Что у тебя там упало?! Мартин несколько секунд просто дышит. Медленно. С усилием. Сердце колотится где-то в области глотки. — Ничего. — Не пизди. Он тянется к верхнему ящику тумбочки. Пальцы дрожат так сильно, что пластиковая банка гидрокортизона выскальзывает дважды. Каждая попытка приподняться отдаётся тяжёлой пульсацией по всему телу. Флакон падает слишком громко, крышка отлетает под кровать, а таблетки рассыпаются по тёмному полу белыми сланцевыми камнями. Мартин фокусируется на разлетевшихся капсулах, а ещё на ледяном паркете, что неприятно обжигает колени даже сквозь ткань штанов, пытаясь переждать приступ слабости, но вместо этого чувствует, как желудок скручивает тошнотой. Мартин тихо матерится себе под нос и тянется к ближайшей дрожащими пальцами. Та выскальзывает, укатываясь ещё дальше под кровать. В груди начинает подниматься что-то мерзкое и паническое. Раздражение. На собственное тело. На дрожащие руки. На то, что не справляется с очередной элементарной вещью. Телефон лежит рядом, из динамика доносится помутневший голос Конхо. И где-то там водитель, не стерпевший подросткового хамства, начинает огрызаться в ответ. Мартин сглатывает вязкую слюну и всё-таки подцепляет одну таблетку. Перебирает её подушечками пальцев, оценивая структуру. Думает, что нужно её принять, но в голове уже слишком тускло, чтобы вспомнить, когда он пил прошлую дозу. И пил ли вообще. Эта мысль оказывается хуже температуры. Потому что Сонхён бы знал. Сонхён вообще всегда помнит такие вещи. Мартин устало приваливается лбом к краю кровати, всё ещё сжимая таблетку влажными пальцами, и на секунду прикрывает глаза. Только бы не отключиться раньше, чем приедет Конхо. Такси дёргается к обочине так резко, что Конхо почти впечатывается лбом в переднее сиденье. — Сорок пять тысяч, — начинает водитель, оборачиваясь. Конхо суёт ему мятые купюры, даже не пересчитывая. — Сдачу себе на гроб оставь. Дверь хлопает. Холодный утренний воздух сразу бьёт в лёгкие. Конхо сгибается пополам прямо возле ворот и даёт себе пару секунд на передышку, пытаясь сдержать рвоту, рвущуюся под собственные ноги. Голова раскалывается, но времени на это нет. Он сплевывает, вытирает рот тыльной стороной ладони и быстрым шагом идёт через двор. Телефон прижат плечом к уху. — Ты там? Тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание в динамике. У Конхо внутри всё резко холодеет. — Мартин. Ответа не следует. Он срывается на бег. Подошвы кроссовок скрипят, соприкасаясь с зеркальной плиткой. Входная дверь хлопает о стену так сильно, что внутри дома образуется гулкое эхо. — Мартин! Голос разносится, но наверху тишина. Конхо перепрыгивает две последние ступени. Дверь в комнату приоткрыта. Первое, что он видит — телефон на полу. Второе — Мартина. Тот сидит у кровати, прижавшись плечом к матрасу. Бледный. Глаза полуприкрыты. И дышит он неправильно, слишком медленно. — Блять. Конхо падает рядом на колени раньше, чем успевает подумать. — Эй-эй, только не отключайся сейчас. Ладонь ложится на горячую шею — и Конхо матерится уже тише. Потому что кожа у Мартина обжигающая. А сам он дрожит так, будто замерзает. Мартин с трудом разлепляет глаза. — Не ори. Голос царапает горло наждачкой. Конхо шумно выдыхает и вдавливает пальцы в зажмуренные глазницы. От него тянет холодом улицы, сигаретным дымом и остатками вчерашнего алкоголя. — Ты вообще охуел меня так пугать? Мартин пытается усмехнуться, но вместо этого морщится. Желудок снова скручивает. Конхо быстро осматривается по сторонам, будто надеется найти готовое решение среди разбросанного хлама. — Где градусник? Мартин слабо кивает куда-то в сторону кровати. Тридцать восемь и три всё ещё светятся на маленьком экране. Конхо хмурится. — Так, ладно. — он хлопает себя по коленям, заставляя мозги работать. — Сейчас воду тебе принесу. И пожрать надо что-нибудь сладкое. Ты вчера вообще ел? Мартин молчит несколько секунд. — Не помню. Сонхён, проснувшийся от внезапного балагана в лице Конхо, торопливым шагом переступает порог комнаты, едва не задев плечом косяк. Сердце колотится где-то под рёбрами так сильно, что удары отдаются в висках неприятной пульсацией. Он смотрит на Мартина — на мокрый лоб, спутанные влажные волосы, болезненно красные глаза и эту дурацкую, почти стыдливую улыбку, скрывающую неловкость собственного состояния. Внутри что-то рушится. Сонхён не здесь. Перед глазами всплывает другая кровать, другие стены — омерзительно белые, пропахшие хлоркой. Он там, где никогда полностью не выключается свет, продолжая давить глазные яблоки рябью стерильной бледности, даже ночью. Чёрный кофе исчезает быстрее, чем успевает остыть, обжигая гортань горечью и оседая тяжестью в желудке. Сонхён ненавидит кофе. Но, тогда, он пил его литрами, потому что столо хоть на секунду закрыть глаза — страх начинает душить изнутри. Сонхёну четырнадцать. У него дрожат руки и он сидит в дешёвом пластмассовом кресле возле реанимации, уставившись в пол, вздрагивая каждый раз при виде открывающихся дверей. Врачи говорят слишком тихо, а от этих осторожных интонаций становится только тошно. Сонхён тогда впервые понимает, насколько хрупка человеческая жизнь. Голос выдёргивает его обратно. — Тридцать восемь и три, — выдыхает Конхо, появляясь в проходе. Сонхён молчит. Он и без слов всё понимает. Видит липкие от пота виски, дрожащие пальцы и дыхание — медленное, тяжёлое. Видит, как Мартин старается выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и от этого внутри поднимается что-то злое и болезненное одновременно. — Давно? — спрашивает он ровным голосом. И только вздувшаяся вена на шее выдаёт, как отчаянно он пытается удержать себя в руках. Мартин отводит взгляд к окнам, за которыми серое утро медленно затягивает дождём. Сонхён знает этот жест слишком хорошо. — Ночью поднялась, наверное. Наверное. У Сонхёна дёргается челюсть. Он подходит ближе и опускается перед ним на корточки, прижимая руку ко лбу. Кожа горячая. Холод мгновенно проходится вдоль позвоночника. Ладонь задерживается на лбу чуть дольше, чем нужно, будто пытается убедиться. Мартин слабо морщится и дёргает плечом. Прикосновение ощущается тяжёлым. — Не смотри так, — бормочет хрипло. Сонхён медленно убирает руку, пальцы на секунду цепляются за влажные волосы у виска, прежде чем он всё-таки отстраняется и оборачивается к Конхо. Тот стоит в дверях, пытаясь отдышаться после незапланированного кросса. Взъерошенный, бледный. Выглядит так, будто это он — единственный, кто нуждается в капельнице. От него разит перегаром. Мартин сидит на полу слишком неподвижно, провалившись в полудрёму. Пальцы всё ещё сжимают таблетку, совершенно не чувствуя, будто её существование — фантазия. Сонхён замечает это не сразу. И рассыпанный по полу гидрокортизон тоже. Что-то неприятно скручивается под рёбрами. Потому что обычно такие вещи он помнит. Всегда. Следит, напоминает, проверяет почти машинально, как будто организм Мартина давно встроился в его собственный распорядок. Но последние недели превратились в бесконечную гонку между подработкой, подготовкой к экзаменам и короткими обрывками сна, когда он оказывался лицом в конспектах. И Мартин остался один. Этой мысли достаточно, чтобы внутри поднялось вязкое, злое чувство, больше похожее на стыд. — Когда в последний раз пил таблетки? — спрашивает Сонхён. Мартин опускает взгляд. Страх обволакивает моментально. — Мартин. Тот сглатывает. Кадык дёргается медленно и болезненно. — Не помню. Тишина разбавляется шумом дождя за окном, сработавшими часами, где-то на первом этаже, и вздохнувшим Конхо, что безостановочно переводит взгляд с одного на другого и хмурится всё сильнее. — В смысле, не помню? — осторожно переспрашивает. Мартин прикрывает глаза. Разговоры отбирают сейчас слишком много энергии. — Может, позавчера. Сонхён резко выдыхает через нос и на секунду опускает голову. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак так сильно, что белеют костяшки. Конхо этого не замечает. А вот Мартин — да. — Давление мерил? — Сонхён поднимает взгляд. Мартин отрицательно качает головой. — Меня тошнит, когда встаю. Сонхён смотрит, как он едва заметно приваливается плечом к кровати, потому что держать спину самостоятельно уже тяжело, и внутри всё холодеет окончательно, потому что первоначальные симптомы в памяти выжжены перманентно. — Ты не позвонил, — говорит он тихо. Не спрашивает. Констатирует. Мартин усмехается одними уголками губ — измученно, на сколько хватает сил. — У тебя зачёт. Сонхён закрывает глаза всего на секунду. Даже сейчас. Даже в таком состоянии Мартин в первую очередь думает о нём. Когда Сонхён поднимает взгляд, с его лица пропадают эмоции. — Зачёт через три часа, — произносит ровно. А потом медленно поднимается на ноги. Будто внутри щёлкает давно выученный механизм, включающийся раньше мыслей. — Конхо. — Чего? — В ванной, в аптечке — шприц и спиртовые салфетки. Быстро. Конхо несколько секунд стоит, всё ещё пытаясь переварить происходящее сквозь похмельный туман. — Подожди… Ты серьёзно сейчас? Сонхён пожирает взглядом, и этого оказывается достаточно. Конхо мгновенно замолкает, потому что такой Сонхён — собранный до пугающего спокойствия — проявляется только в случае катастрофической опасности. Конхо срывается с места почти сразу, шаги гулом разносятся по коридору. В комнате становится непривычно тихо. Сонхён снова опускается на корточки и осторожно берёт за запястье. Пульс быстрый, сбивчивый. Под горячей влажной кожей лихорадочно дёргается тонкая жилка, а пальцы у Мартина ледяные. Плохо. Мартин наблюдает за ним из-под полуопущенных век — бледный, разбитый температурой, и всё равно пытается смотреть так, будто ничего критичного не происходит. Только в уголках губ застревает эта проклятая виноватая улыбка, от которой у Сонхёна внутри всё болезненно скручивается. Мартин опять пытается быть удобным. Даже сейчас. — Не драматизируй так, — хрипло бормочет. Сонхён выдыхает короткий смешок без намёка на весёлость. — Замолчи. Мартин всё равно пытается улыбнуться шире. И это становится последней каплей. — Ты вообще понимаешь, насколько это глупо? — голос Сонхёна звучит тихо, но от этой динамики мурашки табуном пробегают по пояснице. — Температура под сорок, ты не звонишь и даже не помнишь, пил таблетки или нет. — Не под сорок. — Мартин. Сонхён проводит ладонью по лицу и на секунду отворачивается к окну. За стеклом серое утро окончательно растворяется в дожде, и свет в комнате становится болезненно бледным, почти больничным. Слишком знакомым. Сонхён знает, чем заканчиваются такие «всё нормально». Сначала Мартин начинает шутить. Потом перестаёт нормально стоять на ногах, а дальше отключается. От этой мысли внутри поднимается мутная тошнота. — Сонхён, — тихо зовёт Мартин. Тот сразу поворачивается обратно, будто всё это время только и ждал звука его голоса. — Не злись. И это ломает окончательно. Потому что Мартин уверил себя, что дело именно в злости. Сонхён смотрит на влажные пряди, прилипшие ко лбу, на слишком замедленную реакцию моргающих глаз и чувствует, как внутри всё сжимается от бессильного, выматывающего страха. — Я не злюсь, — шепчет. В коридоре раздаются быстрые шаги. Конхо влетает обратно в комнату с аптечкой и упаковкой шприцов в руках. — Тут ещё ампулы какие-то, я не понял, какие надо… Сонхён поднимается, выхватывает коробку из рук Конхо почти сразу и быстро просматривает ампулы, щурясь от тусклого утреннего света. Пальцы двигаются уверенно, слишком привычно для семнадцатилетнего подростка. Это почему-то пугает Конхо сильнее всего. Потому что выглядит так, будто Сонхён делал подобное уже не один раз. Мартин наблюдает за ними сквозь мутную пелену жара. Тело становится тяжёлым, неповоротливым. — Вы выглядите так, будто собрались меня расчленять. Конхо нервно усмехается. Сонхён — нет. Он достаёт ампулу гидрокортизона, спиртовую салфетку и шприц, после чего опускается обратно на пол рядом с Мартином. Коленом впечатываясь в рассыпанные таблетки, и те, впиваясь в кожу, служат неплохим отрезвителем. Тихий хруст стекла режет комнату почти так же неприятно. Конхо стоит рядом слишком неподвижно. — Блять. — выдыхает он тихо. — Ему правда настолько плохо? Сонхён не отвечает. Потому что ответ очевиден. Мартин замечает, как напрягается его челюсть, как дёргается кадык при сглатывании, и внутри начинает скручиваться мерзкое чувство вины. Опять. Снова они смотрят на него так, будто он вот-вот растает прямо у них на глазах. — Сонхён, — хрипит, пытаясь выпрямиться. — Я в норме. — Сиди спокойно. Голос звучит жёстко. Мартин послушно замирает. Это тоже пугает Конхо. Потому что при обычных обстоятельствах Мартин обязательно начал бы спорить. Сонхён одним движением протирает кожу спиртовой салфеткой. От холода Мартин едва заметно вздрагивает. — Сейчас уколю, — предупреждает. Мартин жмурит глаза. — Какая забота. — Заткнись хотя бы минуту. Игла входит быстро. Мартин тихо шипит сквозь зубы и машинально цепляется пальцами за рукав Сонхёна, сам того не замечая. Хватка слабая, но Сонхён всё равно чувствует её сразу. От этого становится особенно паршиво. Мартин доверяет ему полностью. Сонхён медленно вводит препарат, стараясь не смотреть на бледное лицо напротив. У Мартина дрожат ресницы, дыхание периодически сбивается. Парень осторожно вытаскивает иглу и прижимает салфетку к коже, чувствуя тяжёлое дыхание где-то в области шеи. — Всё, — говорит тихо. Мартин не отвечает. Он медленно опускает голову на его плечо, потому что держать её самостоятельно становится слишком затруднительно. Сонхён замирает. От чужого веса, горячего дыхания, оседающего сквозь ткань футболки прямо на бледную кожу. От того, насколько безропотно Мартин прижимается к нему своим телом, наконец выбирая единственное место, где можно раствориться без осуждений. Внутри всё болезненно сокращается от осознания собственной возможной неудачи, но осязание на себе Мартина это компенсирует. Этого внезапно хватает, чтобы собственное сердце перестало колотиться в области висков. Медленно опускает ладонь ему на затылок раньше, чем успевает подумать. Влажные волосы липнут к пальцам. Сонхен утыкается носом в макушку, пытаясь спрятать проступившие слёзы. Он не двигается. Потому что не может собраться. И не то чтобы он находится в прострации и не может понять к чему приступить. Он знает, что делать. Нужно убрать шприц, выкинуть пустую ампулу, уложить Мартина обратно на кровать. Измерить давление. Заставить его выпить воды. Но Мартин, такой беспомощный, горячий прижимается к нему и это действие автоматически отменяет все «обязательства». Он что-то невнятно мычит и этого звука — слабого, но такого живого — достаточно, чтобы найти умиротворение. Конхо неловко переминается возле окна, сразу отвернувшись. Потому что внезапно чувствует себя лишним в чём-то слишком интимном. — Сонхён, его нужно положить на кровать. Сонхён кивает. Он подхватывает Мартина под локоть. Бережно. Боится надавить на чувствительную кожу сильнее дозволенного. Тот поднимается с тяжёлым выдохом, попутно морщась от накатившего головокружения. Его ощутимо ведёт в сторону, но он успевает ухватиться за руку Конхо. — Ненавижу это, — шепчет он едва слышно. Сонхён знает, как сильно Мартин ненавидит собственную слабость. Как злится, когда тело напоминает о лимитах. Они усаживают его на кровать, Мартин почти сразу валится спиной на подушки и стонет, уставившись мутным взглядом в потолок. Конхо протягивает Сонхёну бутылку с водой, тот откручивает крышку и садится на край кровати. — Пей. — Меня стошнит. — Маленькие глотки делай. Мартин смотрит недовольно до тех пор, пока горлышко бутылки не приближается к губам. Сонхён придерживает основание, потому что собственные руки подрагивают на весу. Конхо молча наблюдает за тем, как Сонхён автоматически поправляет сползшее одеяло, как касается чужого лба каждые пару минут, как следит за дыханием, будто от этого реально что-то зависит. И, наверное, зависит. Сонхён сидит на самом краю кровати, слегка поддавшись вперёд, будто всё ещё готов в любую секунду подхватить Мартина, если тот снова начнёт заваливаться. Плечи напряжены так сильно, что ткань футболки натягивается на спине, а пальцы лежат поверх одеяла возле чужого локтя — не касаются. Будто ему необходимо чувствовать чужое присутствие. Мартин поворачивает голову в его сторону, пряча половину лица в подушке, и впервые за утро всматривается в него. Сонхён выглядит так, будто не спал несколько суток подряд. Волосы всё ещё растрёпаны после сна, на шее след от подушки. Сидит рядом в растянутой домашней футболке, с содранной кожей возле ногтей и застывшим напряжением во всём теле. Сонхён болезненно худой, об этом кричат выпирающие ключицы. Чувство вины поглощает. Потому что Мартин слишком хорошо знает, из чего состоят последние месяцы Сонхёна. — Сонхён. Тот поднимает взгляд мгновенно. Будто всё это время только и ждал, когда Мартин снова заговорит. — Иди на свой зачёт. На секунду в комнате становится совсем тихо. Конхо мечется взглядом, заранее понимая, что сейчас начнётся. Сонхён пожирает взглядом. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем. Голос всё ещё слабый, но упрямство в нём ощущается слишком отчётливо. Сонхён медленно проводит ладонью по лицу, задерживая пальцы на глазах чуть дольше, чем нужно. Усталость в этом движении слишком настоящая — тяжёлая, въевшаяся под кожу. Он выдыхает через нос. — Ты полчаса назад чуть не отключился на полу, — говорит тихо. — Но не отключился же. У Сонхёна дёргается челюсть. Он не может выдавить из себя ни слова, потому что не понимает, как правильно подобрать безобидные эпитеты. Внутри плещется недовольство, граничащее с яростью. Конхо первым не выдерживает тишину. Шумно отлипает от подоконника и неловко чешет затылок. — Я, конечно, нихуя не понимаю, но вы сейчас оба выглядите так, будто оформляете развод. Мартин тихо фыркает в подушку. Сонхён не реагирует. Продолжает смотреть так пристально, что у Мартина начинает зудеть кожа где-то под рёбрами. — Не начинай, — устало бормочет он. — Это ты не начинай. — Сонхён отвечает почти сразу. Слишком быстро. Будто всё это время держал слова где-то на языке. — Что за херня вообще была с таблетками? Мартин прикрывает глаза. Началось. Сонхён слегка поддаётся вперёд, упираясь локтями в колени. Напряжение в нём ощущается почти физически — в сжатых пальцах, в застывшей линии плеч, в слишком ровном голосе, который становится опасным именно тогда, когда он перестаёт повышаться. — Ты забыл их вчера? — Наверное. — «Наверное» — это не ответ. — Я сказал, не помню. Слова начинают цепляться друг за друга. Усталость снова липнет к телу тяжёлой ватой, температура давит на виски, а от неизбежности разговора становится только хуже. Сонхён смотрит ещё несколько секунд, потом внезапно отворачивается к окну и проводит ладонью по шее. Движение резкое. Внутри собственного тела становится физически тесно. Конхо наблюдает со стороны и впервые понимает, насколько Сонхён, оказывается, всегда напряжён рядом с Мартином. Не показательно. Но постоянно. Как человек, который привык ждать катастрофы. — Я просто заебался, — вдруг тихо говорит Мартин, уткнувшись взглядом в складки одеяла. — В последние дни всё навалилось. Сонхён сутулится сильнее обычного, бьёт себя ладонью по щеке и трясёт головой. Когда он снова смотрит на Мартина, глаза в наигранной саркастичности выходят из орбит. Потому что Сонхён выглядит не просто уставшим. Опустошённым. — Навалилось? — переспрашивает он. Мартин начинает жалеть, что вообще открыл рот. Сонхён держится из последних сил. — Я работаю ночами, Мартин, — голос остаётся тихим, и именно это делает его хуже крика. — Потом иду на учёбу. Потом обратно на работу. Я сплю по несколько часов урывками и последние три года живу с мыслью, что если отвернусь хоть на секунду — ты опять окажешься в больнице. Мартин чувствует, как начинает жечь под рёбрами. Сонхён почти никогда не говорит о таком вслух. Никогда. — Я знаю, какие у тебя таблетки. Помню дозировки. Как у тебя дрожат руки перед кризом. Я помню всё, потому что кто-то должен. Каждое слово ложится тяжело. Без истерики. — У тебя была одна задача, — он смотрит прямо. — Просто, блять, пить лекарства. У Мартина сжимается горло. Потому что в голосе Сонхёна нет красок. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — продолжает он. — Я прихожу сюда и вижу тебя на полу. С температурой. С рассыпанным гидрокортизоном. И ты даже не можешь вспомнить, пил его или нет. Воздух в комнате становится густым, тяжёлым. Мартин опускает взгляд в одеяло, чувствуя, как внутри начинает расползаться знакомое мерзкое чувство. Вина. Потому что Сонхён прав. — Я не специально, — выходит почти шёпотом. Сонхён резко усмехается воздухом и наконец отворачивается, проводя ладонью по затылку. — Да мне похуй специально или нет. Это уже режет по-настоящему. Потому что Сонхён никогда так с ним не разговаривает. Никогда. Несколько секунд слышно дождь и тяжёлое дыхание Мартина. Потом Сонхён тихо добавляет: — Я просто не хочу однажды опоздать. Мартин не поднимает глаз. Только сильнее стискивает пальцами край одеяла, чувствуя, как под кожей продолжает неприятно пульсировать жар. В груди всё вязнет в липком чувстве стыда. Сонхён не двигается. Он жалеет о сказанном сразу. Мартин это понимает. Но легче не становится. Сонхён подхватывает со стола использованные салфетки, пустую ампулу, убирает всё в аптечку слишком быстрыми движениями, будто если остановится хоть на секунду — сорвётся снова. — Сонхён, — тихо зовёт Мартин. Тот замирает возле двери. Но не оборачивается. У Мартина пересыхает в горле. Извиниться хочется почти физически, только слова застревают. — Я правда не специально, — выходит совсем тихо. Сонхён опускает голову. Сжимает пальцами дверную ручку так сильно, что белеют костяшки, и выходит из комнаты. Конхо шумно выдыхает через нос и проводит ладонью по затылку. — Блять, — тянет он вполголоса, глядя в потолок. — Вы двое меня когда-нибудь до инфаркта доведёте. Мартин только слабо дёргает плечом. Конхо мнётся ещё пару секунд, потом всё-таки выходит следом. Сонхёна он находит на заднем дворе под навесом возле гаража. Тот стоит, опираясь ладонями о бетонный бортик. Между пальцев тлеет сигарета. Конхо останавливается рядом и невольно морщится. Сонхён не курит. Обычно. Но сегодня день явно выходит за рамки, поэтому комментарии остаются невысказанными. Конхо достает свою помятую пачку из заднего кармана джинс и затягивается, таким необходимым сейчас никотином. Дождь шумит по крыше навеса, воздух пахнет мокрым асфальтом и табаком. Сонхён затягивается неумело. Почти не позволяет дыму попасть в лёгкие, но в этом ловит собственную рефлексию. — Не стоило тебе устраивать прожарку, — говорит Конхо, зарывая носком кроссовка фильтр от сигареты. Сонхён коротко усмехается. Усталость в этом звуке почти осязаемая. — Знаю. — Ты выглядишь хуже него, — бормочет Конхо. Сонхён презренно окидывает друга взглядом, фыркает и делает ещё одну затяжку. — Кон, ты себя видел? — глазами указывает на застывшее пятно от газировки. — От тебя несёт перегаром. Конхо смеется. — Не гони, это мой натуральный парфюм. Сонхён смотрит куда-то в мокрый двор перед собой и раздувает щёки, задерживая облако никотина в себе. — Знаешь, иногда мне кажется, что я на любой шум из его комнаты реагирую быстрее, чем на будильник. Он усмехается, но выходит совсем криво. — А самое тупое — я ведь понимаю, что он делает это не специально. — Ну да, — осторожно отзывается Конхо. — Он себя тоже жрёт сейчас. Сонхён кивает. Мартин всегда жрёт себя после такого. Только легче от этого почему-то никогда не становится.