Спаси меня от самой себя

Солнечный свет беспардонно заливал комнату, играя на обнаженных плечах Гию. Он резко распахнул глаза, и первое, что почувствовал — непривычную мягкость ткани на своей коже. Это было не его грубое форменное кимоно и не тяжелое хаори. Это был тонкий, пахнущий лавандой шелк. Он ощутил тепло чужого тела под своей щекой и мгновенно осознал: он лежит на коленях Эри. Гию подбросило. Он отстранился так резко, что Эри, погруженная в дрему, едва не повалилась на бок. Вскочив на ноги, он замер посреди комнаты, тяжело дыша. Его грудь, исчерченная свежими бинтами, которые Эри так бережно накладывала ночью, судорожно вздымалась. Те самые венозные руки, которые она омывала, сейчас были сжаты в кулаки, а мышцы на плечах и спине перекатывались от дикого напряжения. Он опустил взгляд на себя и едва не задохнулся от неловкости. На нем было её чистое хаори. Маленькое, короткое для его широких плеч, оно едва прикрывало его торс, оставляя на виду рельефный живот и бинты. Эри проснулась. — Что... — голос Гию сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Гию-сан... вы уснули, — прошептала она, съеживаясь под его ледяным взором. — Я просто... я не хотела вас будить. Вы были так измотаны. — Где моя одежда?! Эри, испуганно вжавшись в стену, смотрела на него снизу вверх. Её лицо залил пунцовый румянец. — Господин Томиока... ваша форма была вся в крови. Бабушка Таэ забрала её в стирку вместе с вашим хаори. Я... я не знала, во что вас одеть, чтобы вы не замерзли, пока спали... Гию почувствовал, как жар приливает к его ушам. Он — Столп, гроза демонов — стоит посреди своей комнаты полуголый, завернутый в девичью одежду, пахнущую цветами. Это было слишком. Он резко схватился за ворот её хаори, словно пытаясь прикрыться сильнее, и в этом жесте было столько беспомощности, что Эри невольно ахнула. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, судорожно сжимали тонкую ткань. Гию стремительно направился к выходу с комнаты. — Но ваши раны... я еще не закончила... — начала было Эри, протягивая руку. Но сёдзе вскоре резко закрылась. Эри непонимающе уставилась на неё и невольно усмехнулась. Гию забежал в ближайшую комнату. Он прислонился лбом к холодной стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Запах её хаори буквально душил его, проникая под кожу сильнее, чем любая боль. Он видел свои руки — те самые, которыми он едва не коснулся её во сне — и его трясло. «Что я творю...» — пронеслось в голове. Он понимал, что эта девочка медленно, слой за слоем, снимает с него не только одежду, но и всю его хладнокровную оболочку, оставляя его беззащитным перед чувствами, к которым он не был готов. Через десять минут он вышел на веранду. Таэ уже принесла его выстиранную и высушенную форму. Он был одет с иголочки, застегнут на все пуговицы, а его собственное хаори снова висело на плечах, как броня. Лицо его было каменным, а взгляд — пустым, как колодец. После того как Гию вышел на веранду, в поместье воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Бабушка Таэ, почуяв неладное, тихонько шуршала на кухне, стараясь не попадаться на глаза Столпу, чей взгляд сейчас мог заморозить даже кипяток. Эри сидела на краю настила. Приблизившись к ней, на вытянутой руке он протянул ей сложенное хаори — тот самый тонкий шёлк, в котором он проснулся. Он протянул его ей молча, ожидая тяжёлой паузы, неловко отведённых глаз или хотя бы смущённого шёпота. В его понимании то, что произошло утром — он, полуобнаженный, спящий на её коленях в её одежде — было катастрофическим нарушением всех границ. Это было слишком личным, слишком... неправильным. Но Эри приняла ткань из его рук с такой естественной, обезоруживающей легкостью, что Гию на мгновение забыл, как дышать. — Гию-сан, как ваше самочувствие? — её голос звучал чисто и мягко, без тени того смущения, которое сейчас душило его. — Раны на спине не тянут? Бабушка Таэ сказала, что отвар должен помочь, если пить его теплым. В голове Гию наступила звенящая пустота. «Она... она серьезно?» — пронеслось в его мыслях. — «Неужели она совсем не чувствует неловкости?» Он смотрел на нее, пытаясь найти в ее взгляде хоть каплю стыда или осознания того, насколько интимным был этот момент. Но Эри смотрела на него с тихой, искренней заботой, как смотрят на близкого человека, которому просто нужна была передышка. Её наивность была абсолютной. — Я... в порядке, — выдавил он, чувствуя, как горят кончики ушей. — Раны не беспокоят. — Это хорошо, — она слегка кивнула и принялась аккуратно складывать свое хаори. — Вам нужно больше отдыхать, Гию-сан. Вы слишком много на себя берете. Гию ничего не ответил. Он резко развернулся и почти бегством скрылся в глубине поместья, направляясь к тренировочной площадке. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Он чувствовал себя так, будто готовился к решающей битве, а противник просто предложил ему чаю. Оказавшись на заднем дворе, он схватил тяжелый боккэн. Ему нужно было выплеснуть это странное, колючее напряжение. Он начал наносить удары по манекену — резкие, свистящие, вкладывая в каждый взмах всё свое недоумение. Первый стиль. Второй. Третий стиль... Он двигался быстро, его тело работало как отлаженный механизм. И тут он замер, опустив меч. Гию прислушался к собственным ощущениям. Его плечо, которое еще вчера по пути домой ныло от глубокого пореза, двигалось абсолютно свободно. Рана на боку, которая должна была гореть огнем при каждом резком развороте, молчала. Он не чувствовал ни боли, ни той свинцовой усталости, которая обычно преследовала его после заданий. Он замер, глядя на свои руки. Они были напряжены, но в них не было дрожи изнурения. Напротив — по жилам разливалась странная, бодрящая сила. «Всего пара часов...» — осознал он с нарастающим изумлением. — «Я проспал на ее коленях всего пару часов, а чувствую себя так, будто отдыхал неделю в лучшем поместье». Это не укладывалось в голове. Он годами доводил себя до предела, привык игнорировать боль и слабость, считая их своими вечными спутниками. А теперь... одно мимолетное прикосновение, запах лаванды и короткий сон в тишине — и его тело восстановилось вопреки всем законам физики. Он посмотрел в сторону дома, где осталась Эри. Она была ключом к его покою, источником силы, о котором он не просил, но в котором, как оказалось, отчаянно нуждался.