интерлюдия

Раккун-Сити оказался стертым с лица земли примерно года два назад. И не то чтобы у них обоих было много выбора. Но в этот раз они начнут по-другому. От слова совсем.

      Трескучий свет, цветом в характере больничной палаты, беспрестанно мигает – свойственно хостелам, отличающихся своей особенной дешевизной – едва ли способен раздражать. Перед грязным от небрежных капель зеркалом стоит Ада, слегка нагнувшись над раковиной и приоткрывши губы, крася нижнюю едким бордовым цветом, прибавляя насыщенности. Движения рук, обернутых в рукава такой же бордовой водолазки, легки и плавны, хоть и тело будто бы до сих пор саднит и сводит от ран – уже шрамов – двухлетней давности. Сейчас не до этого. Через час её новая миссия.       От остаточных прихорашиваний отвлекает телефонный звонок. Этим телефоном Ада не пользуется, но всегда держит при себе, ведь оставила его номер кое-кому. И этот "кто-то" на протяжении двух лет оставляет за собой пропущенные: не звонит много, делает один звонок в день, а большего не смеет. Правда, Вонг на них никогда не отвечала, а оставшиеся голосовые почты никогда не прослушивала. Не потому, что бессердечна, а потому, что не находила в себе смелости и сил, которые будто иссякли, ускользнули песком из пальцев после Раккун-Сити, вместо них поймала лишь воздух. Дали бы ей только знать как претворить этот воздух в силу.       Последний раз звонок был четыре месяца назад, и Ада уже более не смела надеяться на эти звонки – черт возьми, саму себя истязала мыслями, что стала бы отвечать на эти звонки, но хоть бы они вернулись.       Сегодня они вернулись. Вонг, выпрямившись, стоит замерев, слушает звук телефонного звонка. Она не верит. Но, оставив помаду, тянется к телефону, берет его и прикладывает к уху неуверенно.       Она держит свои обещания. Отвечает.       – Алло? – голос Ады ровен, а тон спокоен, точно равнодушие удава. Только вот не сознается в том, что внутри неё сейчас колеблется, ворошится, рывком срывая полотно с зарытого.       – Ада… – знакомый юношеский голос на том конце провода. Уставший, содрогающийся, почти будто убитый. Слова стынут в глотке, ком разрезает их практически в воздухе, срубая хоть малейшую попытку на путь дальше.       Глаза Ады блестят под светом моргающей лампочки, бегают из стороны в сторону – хорошо, что он не может видеть её сейчас. Сглатывает слюну, поджимает губы и произносит короткое, но такое нужное:       – Леон.       Леон Скотт Кеннеди. Неловкий, но упрямо-отважный. Леон. Имя тает на языке, а сам он рад это услышать, словно маленький мальчишка. Он, в самом деле, почти такой и есть. Сидит на холодном полу в грязной одежде, сжавшись в телефонной будке, весь лохматый, с красными щеками, разбитой губой и синяками по всему телу, а где-то даже гематомами. За стеклянной дверью надзирает какой-то мужчина: слажен как бык, лицо хмурое, вовсю бдит за почти рыдающим Леоном – он едва от этого сдерживается, ведь шумоизоляция здесь отвратительна.       – Ада… – Леон повторяет снова, и голос ломается, он сжимается телом еще сильнее, пряча свое избитое лицо от моргающего света телефонной будки. Они переплетены даже в таких мелочах, как свет. – Ты впервые мне ответила… Ада, – говорит, задыхаясь в собственной усталости, – я все время о тебе думаю.       Тишина на несколько мгновений.       – Как ты, Ада? – вопрос неуверенный, голос от него дрожит и срывается. Но Леон счастлив ее услышать впервые за два года.       Дыхание Вонг перехватывает, неуверенно смотрит по сторонам, ерзает плечами слабо, когда чувствует постепенно появляющуюся завесу слез, размывающих картинку перед глазами своей дымкой. Она слышит, что Леону больно и страшно. Ада вбирает в грудь воздуха, секундно облизывает пересохшие губы и думать становится труднее, добирается до точки невозврата.       – Когда ты вернешься? – её голос начинает дрожать тоже, и Леон это слышит, внутри него все ломается: он не хочет слышать Аду такой спустя два года.       – Скоро. – Леон сокрушительно выдыхает, произнося. Все его тело дрожит, себе места сыскать не может, в ладони сжимает трубку, виском прижимаясь к холодной стене. Он тихо всхлипывает, сжимается, чтобы избавиться от дрожи и почти утыкается в собственные колени лбом. Всего дерет от боли и ужаса, но единственный свет – ее голос, по которому он скучал.       – Когда? – Ада опускает голову. Виновата.       Она не слышит мгновенного ответа от Леона, улавливает только тихие всхлипы и дрожащие выдохи на том конце провода.       – Обещаю, скоро. – Кеннеди едва задумывается о том, что это на самом деле ложь. Он в принципе сейчас мало что-то понимает, не в силах отличить ложь от правды и настоящее от выдуманного.       Тихий всхлип от Ады, он же смешивается с тяжелым, отчаянным выдохом, когда поднимает глаза обратно на зеркало. Карие глаза, подчеркнутые черными тенями, более не безжизненно хладнокровные. Те стеклянны и полны боли.       – Ты ведь там держишься, правда? – мужской голос безотказно ломается под натиском безысходности и горечи.       – Леон, – Ада перебивает его хрипло. Клонит голову вбок, глядя на саму себя в зеркало, пока собирается сказать, чуть приоткрывает рот, – сегодня вернешься?       Леон молчит. Трубка сжимается в руке еще сильнее, а свет, будто в угоду его настроению, начинает моргать в разы больше. Чувствует, как лицо вдруг жгут слезы, а с уст сами по себе срываются тихие вздохи, попытки глотнуть воздуха.       – Вернусь. – устало произносит, самому себе кивая головой. После этих слов ощущает то, как ком, давно застывший в горле, выталкивается наружу, уголки губ тянутся вниз, и Леон прижимается к своим ногам сильнее. – Да. Сегодня вернусь. – тихо хнычет в трубку, делая вдох между каждым произнесенным словом. Кеннеди не может больше себя сдерживать.       Взгляд Ады опущен, смотрит на раковину из-под ресниц, не говорит ничего насчет того, что слышит. Это целое испытание.       – Жди меня, ладно? – беспрерывный, но все же тихий плач слышится от Леона. Знает, что после этого его будут истязать вновь; знает, что после этого больше не допустят к телефону; знает, что после этого его жизнь окончательно превратится в Ад. Новый Ад, зовущийся Посмертием. – Дождись меня.       Слеза, кинематографично скатывающаяся по щеке Ады, болезненно жжет кожу, оставляя за собой красноватый след. Будь это фильмом, режиссер назвал бы это до одури красивым моментом, но это, к сожалению, не фильм. Или актеры из них двоих не самые лучшие.       – Хорошо. – односложно отрезает Ада, замирая взглядом на собственном отражении в зеркале.       – Я вернусь, Ада. – Леон хнычет снова, содрогаясь от каждого вздоха. Прячет лицо в коленях, но уже не потому, что хочет скрыться от света. Хочет спрятаться от "надзирателя" или кем он там на самом деле является по статусу – Кеннеди это не заботит. Просто хочет спрятаться, повернуть время вспять и отказаться от того, где у него выбора и не было.       – Я жду. – произносит сиплый голос, пока рука, держа салфетку, бережно стирает дорожку от одной единственной слезы, которую может себе позволить перед тем, как зачерствеет вновь.       – Прости меня, Ада. – хрипит, разорвав тишину. Внутри Леон разбивается на тысячу маленьких осколков.       – Я прощаю.       Леон Скотт Кеннеди. Сломленный и отравленный собственной горечью. Леон. Забывается в безудержном рыдании, следующего после ответа Ады. Дрожь охватывает все тело и сковывает, обнимает одной рукой самого себя за ноги, спина слабо подрагивает. В трубке слышны лишь всхлипы, больше никаких слов.       Звук отключения от звонка – это совершает Ада. У нее через час миссия.