Исповедь сожженных влюбленных

      Клетка подсознания Доминики все чаще вторгалась в реальность, как если бы жизнь Адэрли была не большим, чем шахматной партией, и брюнетка проигрывала ее своим собственным мыслям.       Поэтому сегодня в центральном банке Нью-Йорка скрипели полы. Шагая по дорогой плитке, брюнетка невольно заставляла смотреть себе в след: все сотрудники, встречавшиеся До по дороге, предпочитали как можно быстрее спрятаться в своих кабинетах. Потому что судя по чужой походке и застилавшему коридор запаху виноградных сигарет, Адэрли была на грани того, чтобы выстрелить кому-нибудь в лоб. Предположительно, Хантэру.       Добравшись до нужного кабинета на самом верхнем этаже здания, брюнетка распахнула двери, заходя в комнату без предупреждения.             — Джэс, ты идиотка, мать твою, или что? — сразу же процедил, не имея возможности рассмотреть гостя из-за повязки для сна на глазах, устроившийся в своем широком кресле Ли. — Сколько раз я говорил тебе, тупая сука, не заходить в мой кабинет после обеда и тем более не врываться в него по поводу и без?             — Твоя секретарша уволилась, — закрывая за собой дверь на ключ, бросила Доминика. — И попросила передать заявление об этом меня.       Шатен, теперь почувствовав запах виноградных сигарет в своем помещении, стянул с глаз повязку, с усмешкой рассматривая скрестившую руки на груди девушку в черном костюме и белоснежной рубашке, разъедающей своим цветом еще не привыкшие к свету чужие глаза.             — Микки, рад тебя видеть. Одна чекнутая стерва, как ты уже знаешь, уволилась, и, видимо, забыла сообщить мне, что ты сегодня придешь. — расслабленно устроившись в кресле, произнес Хантэр, и, слегка поморщившись, дополнил: — Будь умницей, мой ледяной ангел, потуши свою сигарету. Не люблю, когда женщины курят, это портит весь вид.             — Не люблю, когда мужчины открывают рот, если их не спрашивали, — огрызнулась брюнетка, прижигая взглядом шатена и за «Микки», и за «ледяного ангела», и особенно за запрет на сигареты. — По Священной инквизиции начали расползаться слухи, что я скоро уйду с работы из-за нашей свадьбы. Это ты организовал? Больше никто не стал бы расскрывать эту информацию раньше времени.             — Если ты спрашиваешь, заплатил ли я нескольким болтливым сучкам с твоей работы за то, чтобы они разнесли эти новости, то нет, они сделали это совершенно бесплатно. Мы просто потрахались, и я, возможно, обмолвился об этом, когда выставлял их из своей квартиры, — издевательски оскалившись, ответил Ли. — Но что ты имеешь в виду под «раньше времени»? Я жду, пока ты наиграешься в фискала, уже не первый год, терплю то, что ты зажимаешься по углам с этой бешеной сукой Моррис… Разве все эти события не дают мне повод ускорить нашу с тобой подготовку к свадьбе, пока тебя, как правую руку Верховного инквизитора, не убила какая-нибудь «ведьма»?             — Зачем тебе именно я? — сжав зубы от расплывающейся внутри по венам ненависти, процедила брюнетка. — Мы оба знаем, что после свадьбы ты запрешь меня в одном из своих поместьев, и в один из дней я убью тебя, потому что буду тосковать по свободе. Так почему ты хочешь, чтобы так страдала именно я? Разве ты не можешь выбрать кого-нибудь другого?       Усмехнувшись, словно Доминика спрашивала абсолютную глупость, шатен встал из-за рабочего стола и спрятал руки в карманы своего офисного костюма, медленным шагом направляясь к девушке у двери:             — Мой ледяной ангел, о каких страданиях ты говоришь? Любая девушка убила бы за возможность оказаться на твоем месте здесь, рядом со мной, а тебя на это какого-то хера приходится уговаривать. Быть светской львицей, посещать модные мероприятия, находиться в центре внимания СМИ, не работать и всю жизнь быть просто моей идеальной спутницей — разве это плохо? Разве я делаю это для того, чтобы заставить тебя страдать? Я просто хочу, чтобы ты принадлежала только мне и никому больше. Ну же, Микки, у тебя будет даже свое снежное королевство, только попроси. Я куплю тебе любой город, любую страну — все, что пожелаешь.             — Ты не умеешь зарабатывать, а все желания покупаешь на деньги своих родителей, — нахмурившись еще больше, отозвалась Адэрли. — Ты и меня хочешь купить, но это будет слишком дорого тебе стоить.       Внезапно оскал Ли стал еще шире. Взбесившись, шатен в несколько шагов преодолел расстояние между собой и Доминикой, и после, схватив ее за горло, подтащил к открытому окну, заставляя высунуться наружу. Сигарета, выпавшая из чужих пальцев, плавно полетела куда-то вниз, в сторону проходящих под окнами мимо здания людей.       Теперь Адэрли нужно было сделать всего одно неловкое движение, дернуться хотя бы раз, чтобы Хантэр неудачно среагировал и, не удержавшись, выкинул их обоих под весом своего тела из окна. Но брюнетка не шевелилась. Ощущая чужие пальцы, с силой сжимающие ее шею, Доминика смотрела мимо шатена, на небо, и чувствовала как, плача, оно касается ее губ поцелуем в виде холодного снега.       А в мыслях вертелась фраза «Если ты взял за горло женщину, и она улыбается, то это не ты контролируешь ситуацию», только вот До было не до улыбок.       Вжимаясь в брюнетку своим телом, Хантэр ощутимо терся своей щекой о чужую, все еще злясь, но наслаждаясь хотя бы такой ядовитой близостью. Адэрли не сопротивлялась, выносимые ветром на улицу занавески развевались над их головами словно свадебная фата, и Ли уже представлял их свадьбу, видел, как все узнают, что тело Доминики принадлежит только ему.             — Тебе наверняка безумно подойдет белый — главный цвет свадьбы, в некоторых странах — цвет траура, — слегка ослабив хватку, с улыбкой наслаждения прошептал в чужое ухо Хантэр. — Но в день нашей свадьбы я не одену тебя в белый, потому что красный тебе подойдет лучше: он будет оттенять твою безупречно-светлую кожу и прекрасно гармонировать с твоим черным и прогнившим нутром.       Адэрли могла бы оттолкнуть шатена, могла бы избить его, как делала это во время задержаний, но тогда она подвела бы своих родителей. Ведь все с самого начала было ради них, а не ее, и Ли зачем-то вновь напоминал об этом:             — День, когда твои родители отдали мне тебя, чтобы заставить молчать о том, что я видел, был лучшим днем в моей жизни. Твой отец, Аарон, чуть не убивший в состоянии аффекта слишком наглую дочь, твоя шея в его руках, твоя не собиравшаяся мешать этому мать и я — сын политика, невовремя зашедший к вам в гости через почему-то открытую дверь. Если бы не я, то тот день стал бы для тебя последним. Но твои родители не могли от меня избавиться, ведь мой отец был слишком важен для страны уже тогда. Поэтому они выбрали отдать мне тебя, зная, как я хочу такую живую игрушку.             — Лучше бы мы все в тот день сдохли, — только и прохрипела Доминика, чувствуя, как хватка на шее снова становится сильнее и постепенно перекрывает кислород.             — Тише, Микки, не трать свои силы, они тебе еще понадобятся, — успокаивающе целуя чужую шею, прошептал Ли. — Я знаю, что никогда не получу твою душу, ведь у тебя ее нет, но мне будет достаточно и твоего тела. Я уничтожу тебя, странного ребенка и свидетеля всех ошибок своих родителей, и буду смотреть на то, как ты, оружие своей семьи, умоляешь меня прекратить или произнести простое «я тебя люблю», которое не нужно заслуживать. Но этого никогда не произойдет, потому что ты будешь заслуживать мое расположение своим телом, и просто никогда не будешь достаточно хороша для своих родителей.       Последние слова Хантэра задели Адэрли за живое. Скривившись словно от удара, До вдруг почувствовала, как руки шатена опускаются все ниже, исследуя ее тело, и как снег тает, превращась на лице девушки в слезы.       Эта свадьба, одобренная их семьями, разрушала ей всю жизнь, и Адэрли оплакивала свои разрушенные мечты как покойников.       Ее тошнило от Хантэра, от его рук на ее теле, от его дыхания на ее коже, от его привычки откусывать головы пряничным человечкам на Рождество. Именно поэтому Доминике так нужна была Эмили — Моррис гордилась ей всегда и не вынуждала за это одобрение бороться. И сейчас это воспоминание придавало Адэрли сил.       Чтобы выпасть из окна, хватило бы даже слова. И Доминика довела бы, потому что знала: одна острая формулировка, и неделя молчания гарантировна. Как будто у нее с Ли каждый раз был траур по его умершему эго. Но сейчас внутренности брюнетки разъедала ненависть, потому что Хантэр мог смеяться, создавать свои правила и законы, чтобы потом Доминика сделала из них для его удавку и смотрела, как он задыхается.       Почувствовав, что Ли расстегивает ремень на ее брюках, пытаясь добраться до белья, Адэрли со всей силы оттолкнула шатена от себя и, схватив лежащий на столе серебряный поднос для чая и кофе, замахнулась, ударяя им Хантэра по голове. Не ожидавший сопротивления парень отшатнулся назад, хватаясь за голову, и тогда Доминика вцепилась ему в волосы, со всей силы ударив коленом в челюсть.       Посуда, еще недавно стаявшая на подносе, теперь лежала осколками на полу, разбившись. До, убрав одну из своих коротких прядей за уши, свободной рукой с отвращением схватила шатера за лицо и, вдавив острые ногти ему в скулы, заставила, задрав голову, посмотреть на себя.             — Сделка есть сделка, Ли, — с презрением к себе и к заключившим ее, призналась Адэрли. — Но она еще не вступила в силу. Поэтому если продолжишь распространять слухи, ускорять подготовку к свадьбе или еще раз до меня дотронешься, то я убью тебя прямо у алтаря.       И скалящийся от боли и крови на своем виске Хантэр знал, что брюнетка не шутит.