Исповедь сожженных влюбленных

      Безразличие ко всему было созвучно смерти: оно наступало так же быстро и незаметно, оставляя отпечатки своих холодных ступней на кафеле, состоящем из страха и травм.       Безжизненные глаза Доминики видели появление этого монстра задолго до того, как его замечали другие. Она видела его по утрам в зеркале своей ванной, видела в отражении стеклянных зданий Нью-Йорка по пути на работу. Каждый раз Адэрли смотрела и видела сросшуюся с безразличием в неправильной мутации себя.       Просто однажды Доминика без лишних эмоций лишилась собственного сердца, и теперь выглядела властно и гордо: как кладбище, которое пестрило цветами, но не вызывало восторг.       Сейчас же перед Адэрли сидел со связанными руками и ногами охотник. Его разбитое и обезображенное тело молило о помощи, но сам парень молчал, с ненавистью вцепившись заплывшими от ударов и крови глазами в девушку.       И Доминика, и охотник знали, что последнему осталось жить недолго. Но вместо сострадания Адэрли охватывало грустное и спокойное удивление собственной бесчувственностью. Она словно была отделена от всех вещей пустым пространством, через границы которого уже давно даже не пыталась пробиться.             — Что Даниэль Хейз делала в Салеме? — в очередной раз спросила брюнетка, доставая из кармана своей куртки сигарету и зажигая ее.             — Очевидно, искала свою смерть, — прохрипел в ответ парень. Едкий запах дыма давил ему на легкие, но Доминика им дышала, заменяя кислород.             — И почему тогда она осталась жива?             — Ей помогли сбежать.             — Кто?             — Откуда я знаю?!             — О, я уверена, что как охотнику, работавшему под прикрытием в Священной инквизиции, тебе известно больше, чем ты говоришь, — сжав сигарету двумя пальцами, брюнетка поднесла ее к чужой руке, заставляя пепел медленно осыпаться на израненную кожу. — Поэтому я повторю свой вопрос еще раз. Как Даниэль Хейз удалось выбраться из Салема живой?             — Да пошла ты нахрен, — плюнул ей под ноги охотник.       Тихо хмыкнув, Адэрли прижала свою сигарету к чужой коже. В помещении раздались крики охотника, но даже сквозь них Доминика слышала уже привычное шипение сгорающей кожи и запах жженого мяса, мешающийся с виноградным фильтром ее сигарет.       Потому что в этом жесте была вся долго сдерживаемая брюнеткой ненависть.       Это всегда была Дани. Она была доброй, Адэрли — жестокой. Доминике хотелось верить, что в другой жизни ей посчастливилось быть Хейз, но время шло, и брюнетка росла, но не менялась. Даниэль, скорее всего выращенная с любовью и кормимая ей с серебрянной ложки, наверняка не нуждалась в причинах быть благодарной. А Адэрли искала их всю свою сознательную жизнь.       В ее семье любовь заслуживали. И поскольку родители Доминики не умели добиваться безусловной любви, они ее покупали.       Как в детстве Агата Фэйбер и Аарон Адэрли покупали благодарность своей дочери, так уже выросшая Доминика могла попытаться купить привязанность Эмили, но она не была ей нужна. Адэрли просто нуждалась в ком-то, кто в любой ситуации выбирал бы только ее одну. Но Моррис периодически выбирала Дани, и замечающая это брюнетка испытывала вовсе не ревность. Она просто снова оказывалась ребенком, который считал, что сделал слишком мало для того, чтобы его выбрали. Потому что родители говорили, что Доминику должны бояться, а не любить. Но Адэрли не хотела быть монстром, и поэтому давала шанс признаться:             — Я обещаю, что ты умрешь быстро, если расскажешь мне все, что знаешь, — наконец убрав сигарету с чужой руки, произнесла брюнетка. — У твоего Бога, хозяина Организации, здесь нет власти, так что облегчить твои страдания могу только я. Поэтому расскажи мне, кто управляет Организацией и как на него выйти? Как охотники связываются с Организацией для получения заказов, если за всеми работниками Священной инквизиции все время следят?       Но охотник не выбирал спасение, он смеялся. Периодически задыхаясь от боли, парень бился в смешавшейся со смехом истерике и, чтобы остановить ее, Доминике пришлось ударить его по лицу ладонью.       В ту же секунду смех прекратился, и теперь на брюнетку смотрели по-прежнему залитые кровью, но теперь абсолютно понимающие ситуацию глаза.             — Можешь пытать меня сколько захочешь, сука, но вам не истребить охотников и Организацию. Умру я, но за мной придет Триггер, Брокер, Петля и другие, и тогда вы сдохните, все до одного.             — Назови имена людей, которым принадлежат эти позывные, — не успокаивалась Доминика. — Они тоже скрываются в Священной инквизиции? Сколько вас здесь еще?       Вместо ответа охотник сжал собственную челюсть из последних сил. Заметив это, Адэрли в ту же секунду вцепилась в чужое лицо в попытке остановить, но было уже поздно: из открытого рта парня прямо ей на ладонь вывалился его откушенный язык.       Потому что каждый охотник знал, что из подвалов Священной инквизиции после встречи с Доминикой живыми не выбираются.       Кровь лилась изо рта парня, заставляя его задыхаться. Попадая на одежду и лицо Адэрли, она покрывала собой девушку с головы до ног, пока охотник медленно умирал. Но Доминика не пыталась его спасти. Она лишь стояла, оцепенев, и чувствовала, как от чужой крови слипаются даже ее собственные ресницы.       Адэрли давала охотникам шанс признаться и облегчить себе смерть. Коулман всегда настаивал на пытках, которые в конечном итоге ломали подсознание допрашиваемого и служили другим охотникам уроком, Доминика же старалась обойтись без них. Но почему-то никто из ее жертв не пытался спасти свою душу.       В глазах «ведьм» она была самым настоящим монстром, ожившим кошмаром. Ей, как и Грэем, пугали в Салеме непослушных детей и слишком смелых взрослых. И все же вкус чужой крови на губах каждый раз отрезвлял, и Доминика убивала быстро, надеясь как можно скорее попасть в ванную комнату и попытаться смыть с себя все грехи.       Перерезав чужую шею, Адэрли быстрым шагом вышла из залитой кровью комнаты, оставляя за собой темно-бордовые отпечатки на всех поверхностях, к которым прикасалась. На бетонном полу теперь были следы ее обуви, на дверном замке — кровавые отпечатки пальцев, но Доминику это не волновало. Она спешила в ванную комнату и, наконец добравшись до нее, закричала, оперевшись двумя руками об умывальник.       Пронзительный крик Адэрли слился с другими, раздававшимися в подвалах Священной инквизиции, но До не обратила на это внимания. Вместо этого она подняла взгляд на висящее перед собой зеркало и ужаснулась: девушка в отражении смотрела на нее широко раскрытыми глазами, словно пыталась убедить себя, что она не монстр, а просто человек, выполняющий чужие приказы.       И все же кровавые следы на раковине говорили об обратном. Включив воду одним резким движением и чуть не сломав этим кран, Адэрли опустила свои руки под обжигающе горячую жидкость. Бордовая вода стекала с ее одежды и тела, но не растворялась, а лишь увеличивалась в количестве, и Доминика пыталась оттереть ее с такой силой и ненавистью, что случайно раздерала скрытую под тканью собственную кожу.             — Ну же… Пожалуйста… — сбиваясь, сквозь зубы шептала брюнетка, но это не помогало. Слезы текли из ее собственных глаз, смешивая подводку с чужой кровью, брызгами оставшуюся на ресницах, и Адэрли была на грани истерики, уставшая и нестабильная, как обнаженный нерв.             — Сейчас же прекрати себя жалеть!       Пощечина обожгла лицо девушки внезапно, и Доминика рефлекторно подняла руку, чтобы ответить на удар, но замерла: перед ней, испачкав свою ладонь о беспорядок на лице брюнетки, стояла Агата Фэйбер.             — Мама?.. — только и смогла тихо прошептать Адэрли.       Женщина с платинового цвета волосами и карими глазами сжала свои губы в тонкую полоску, словно не желая отвечать на это обращение.             — Посмотри, во что ты превратилась, — вместо этого бросила блондинка, резко одергивая испачканный и задравшийся воротник светлой рубашки своей дочери. — Ты Фискал, так выгляди и веди себя соответствующе. В конце концов это то, о чем ты просила, просто любая корона тяжелая.       Хмыкнув, Адэрли коснулась кончиком языка своей разбитой от чужой пощечины губы. Украшения на руке женщины задели кожу, и теперь крови было так много, что Доминика даже больше не могла на нее реагировать. Она просто стояла и вспоминала разбитое лицо только что умершего охотника, думая о том, что кровь за кровь — это честно.       И все же то, что Доминика убила «ведьму», не означало, что она позволит кому-то убить себя.             — Снова вопросы к Коулману по поводу твоего центрального телеканала в Америке, мама? — равнодушно слизав с собственной губы продолжающую идти кровь, съязвила внезапно снова выключившая все свои эмоции брюнетка. — Казни все еще проходят по четвергам. Никаких изменений, которые могли бы повлиять на прямой эфир.             — Не хами мне, — процедила сквозь зубы женщина. — Тебе повезло, что свидетелем твоей истерики стала я, а не мистер Коулман. Он столько раз говорил тебе не щадить охотников, но ты…             — Это мой способ ведения допроса, — попыталась возразить Адэрли.             — Это жалость! — перебила ее Фэйбер. — Ты жалеешь предателей Священной инквизиции, а значит ничем не отличаешься от них самих. Запомни, Адэрли: ты либо выполняешь свою работу, либо продолжаешь щадить объекты, становишься предательницей и умираешь.             — Ты не спасешь меня, верно? — с горькой усмешкой безошибочно определила Доминика. — Не спасешь, даже если мне будет угрожать смерть. Никогда не спасала.             — Это сделало тебя сильнее, — поняв, на что намекает девушка, убежденно произнесла Агата.             — Мне нужна была любовь, а не жизненный урок, — огрызнулась брюнетка. — Потому что тонущих не учат плавать, их спасают.       Но слова Доминики оставались бессмысленными, потому что ее мать их не слышала. Они ударялись о чужой страх признать свои ошибки и застревали в нем, задерживались, пока сама девушка задерживала дыхание в попытке не утонуть.       Надо было сделать все иначе: собрать вещи и молиться о том, чтобы что-нибудь придумать, а также закрыть дверь, если люди, называющие себя родителями, не могут закрыть свой рот. Но вместо этого Адэрли продолжала позволять им использовать свою привязанность, пока от самой Доминики не оставалось лишь пустое место. Потому что родители и их единственная дочь, в которой они видели только свои недостатки, не могли существовать вместе.       И пока уличные собаки грызли кости выброшенных в Салем мертвых охотников, брюнетка давилась собственными словами. Просто Адэрли приходилось срожаться с животной ожесточенностью, почти по волчьи, потому что она и ее родители были из одной стаи, но из враждующих частей.             — Он не любит ждать, — только и бросила Доминика, снова поворачиваясь к зеркалу и поправляя пальцами, на которых по-прежнему оставались засохшие следы крови, свои лезущие в лицо пряди волос.             — И ненавидит, когда его приказы игнорируют, — в тон дочери отозвалась Фэйбер. — Приведи себя в порядок и иди принеси ему хорошие новости из комнаты для допросов.       Хмыкнув и посмотрев на свою дочь в последний раз, Агата вышла из помещения, и только после этого До, наконец расслабившись, опустила голову, медленно выдыхая.       Она должна была оставаться лучшей, она должна была оставаться сильной, она должна была оставаться Адэрли. Но никакой награды за это не было. И даже боль отказывалсь исчезать, хотя ее старательно пытались спрятать.       Почувствовав, что сил больше не хватает даже на ненависть, девушка взвыла в последний раз: тихо, словно раненое животное. Радовало только то, что в помещении было холодно, а дискомфорт всегда приводил людей в чувства. И Доминику сейчас тоже нужно было привести в них.       Просто на семейных фотографиях Агата держала ладонь на шее дочери, впиваясь в нее сзади своими острыми ногтями. Просто Адэрли иногда ошибалась и не всегда училась (например, отвоевывать свою жизнь). Просто До не хотела считать себя плохим человеком: скорее тем, кто слишком долго находился в компании жестоких людей.       А за всем этим тайно наблюдала Алиса. Пришедшая к своему любовнику Коулману, она пряталась в одной из кабинок туалета и слушала каждое слово внимательно, чтобы потом пересказать эту сцену другим.       Покровительство Коулмана в обмен на секс с ним было неплохой сделкой, но даже Янг хотела иногда приносить пользу. И то, что Адэрли снова дает шанс быстрой смерти объектам, определенно должно было заинтересовать Блэйка.       Родители розоволосой девушки искали ей хорошую партию, пока сама Алиса ложилась под Коулмана, ведь однажды в детстве он ей уже помог: Блэйк пытался убить Даниэль с помощью людей своего старого знакомого из Организации, чтобы место «принцессы вампиров» заняла более послушная и сговорчивая Янг.       И если бы не произошедшая в тот день ошибка, то Хейз бы действительно умерла. Но в итоге блондинка жила, дышала, а Алиса так и оставалась на вторых ролях, однако знала, как это исправить.