Висхолдинг

      ​— Саске, мне страшно, — шепчет силуэт рядом с Учихой, и мальчик чувствует прикосновение холодной ладошки к своему плечу. Силуэт рядом тёмный, едва ли угадываются в нём черты хоть чего-то человеческого, и Саске вся ситуация не внушает ничего, кроме липкого ужаса, который расползается, как отрава по всему организму.       ​В воздухе пахнет озоном, холодом и страхом. Тело как будто тяжелее в три раза, ноги намертво вросли в землю, отказываясь подчиняться хозяину.       ​«Беги!» — кричит чей-то голос на подкорках сознания, но Саске не в силах совладать с собой. —«Беги, Саске!»        ​Саске чувствует, как рука на плече сжимается сильнее, а ярко-голубые глаза смотрят на него в упор, сдерживая слёзы. У силуэта нет рта, а ручки маленькие, холодные, как у мертвеца. Саске должен бежать со всех ног и не возвращаться, но что-то в глубине зрачков напротив не даёт Учихе права так просто сбежать.       ​«Нужно быть рядом. Нужно защитить» — и ощущается это, как единственное правильное решение.       ​Учиха прикладывает палец к губам, призывая не шуметь, чтобы никак себя не выдать. Голоса рядом о чём-то переговариваются, срываясь на истеричный крик и донельзя безумный хохот, будто ситуация доставляет им садистское удовольствие, и Саске эти силуэты кажутся до боли в глазах знакомыми. Подсознание как будто намеренно отказывается раскрывать личности других участников затянувшегося кошмара. У Саске слезятся глаза, он щурится, стараясь не сводить взгляда с происходящего.        ​«Нужно быть рядом. Нужно защитить. Нужно взять себя в руки. Нельзя плакать. Нельзя показывать слабость.» ​      Шум от бьющихся о берег волн кажется таким натуральным, будто Саске прямо сейчас находится там, как молчаливый свидетель. Силуэт позади самого Учихи только теснее прижимается к нему, утыкаясь лицом в острые лопатки и тихонечко всхлипывая. Саске шумно сглатывает подкативший к горлу приступ острой тошноты и чувствует, как сзади намокает футболка.       ​— Саске, мне страшно, — снова шёпотом повторяет силуэт, обхватывая его со спины руками. Саске не умеет успокаивать людей. Саске не знает, как помочь тому, кто сейчас за него цепляется настолько отчаянно, что грозится сломать ребра хваткой. Но Саске знает, что не отпустит того, кто хватается за него так, будто за последнюю в этом мире надежду.        — Саске, мне страшно, — как заевшая пластинка. Голос силуэта рядом искажается, напоминая скрежет, смешанный с чем-то булькающим. Голова неестественно наклоняется в бок, будто демонстрируя сломанные во всех местах шейные позвонки.       Существо сдавливает рёбра Саске сильнее, шарит костлявыми пальцами по одежде, оставляя на ней липкие, грязные разводы, и Учиха клянется, что подобная субстанция пахнет трупом и смертью.       ​Саске, мне страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно. ​      Голос в голове звучит только громче, и Учиха раскрывает рот в немом крике, закрывая уши. Стая ворон над его головой громко каркает, смешиваясь в общую какофонию звуков, сжимая Учиху в тиски ужаса все сильнее.       ​Саске, мне страшно, страшно, страшно, страшно. Беги, беги, беги, беги.       ​«Пожалуйста, хватит! Хватит, прошу, пожалуйста, пусть это прекратится, пусть это закончится. Это всё нереально, это просто иллюзия, это просто кошмар. Он скоро кончится, кончится, кончится.» — повторяет мантрой побелевшими от ужаса губами.        Шёпот, кажется, окутывает Учиху со всех сторон, голоса говорят в унисон, сводя с ума. Саске пытается закричать, но языка во рту как будто нет, и всё, что может сделать мальчик — лишь беззвучно открывать рот, как выброшенная на берег рыба. Существо рядом снова тянет к нему липкие руки, пытаясь что-то показать, обвивая мальчика со всех сторон скользкой и воняющей гадостью.       Блики от лунного света отражаются на беспокойной водной глади, и Саске чувствует, как силуэт рядом насильно разворачивает его голову, заставляя смотреть. Существа чуть поодаль неестественно извиваются, оплетая руками и ногами что-то неподвижное, и их рты раскрываются, демонстрируя уродливые, гнилые зубы с мерзко вьющимися языками.       Существо пониже наклоняет голову к «добыче», издавая утробное урчание, желая скорее насладиться вкусом плоти. Раздаётся мерзкий, булькающий звук, а следом — хруст переломанных костей. Неподвижное ранее тело встает, и Саске отчетливо видит очертания переломанного черепа без кожи. Второе существо, до этого просто наблюдавшее со стороны, поднимает когтистую грязную лапу и впивается в горло «жертвы», раздирая тонкую кожу. Брызги крови попадают на бледную кожу Саске, пачкая, и он отшатывается назад, чувствуя, как в следующую же секунду его выворачивает наизнанку. Чёрная субстанция пачкает белую пляжную гальку, и Саске ощущает во рту привкус гнили и металла. Воздуха снова катастрофически не хватает, Учиха пытается за что-то ухватиться, но вокруг лишь пустота.        Хочется сорвать с себя кожу вместе с костями, хочется выплюнуть собственный желудок. Взгляд перепуганных чёрных глаз снова хаотично мечется вокруг в поисках хоть какой-то подсказки.       — Думаешь, кончились твои кошмары? — голубые глаза теперь не смотрят на него с испугом, вместо них — пугающая чернота. — Саске, смотри. Смотри, смотри, смотри, смотри. Посмотри, что ты наделал.       Горло сдавливает приступом удушья, и «доброе» существо рядом с ним снова улыбается, протягивая к нему руки. Холодные ладони касаются рук Саске, демонстрируя алые пятна крови на них.       — Смотри, Саске, смотри, смотри, смотри. Теперь ты никогда не сможешь меня бросить. Никогда, никогда, никогда, — силуэт противно смеется. — Мы связаны одним секретом. Связаны, связаны, связаны. Смотри, твои руки тоже в крови. Тоже в крови, ты тоже грязный.       Воронов над головой Учихи становится как будто в два раза больше, они цепляют когтистыми лапами его руки, лицо, волосы, выдирая клочки кожи. Саске снова беззвучно кричит, пытаясь отбиваться.       Смотри, помни, кричи, беги. Связаны, связаны, связаны, никогда, никогда, никогда, спи, спи, спи.       Мир резко окрашивается в алый цвет, и сознание проваливается в небытие.

***

      — Нет! Хватит! — испарина покрывает лоб, а руки трясутся, когда Саске, наконец, возвращается из кошмара, подрываясь на постели. За окном ещё темно, и только тонкая полоска света указывает на то, что время начинает клониться к утру. Рассвет ярко алый; Учиха тяжело сглатывает слюну, вставая на трясущиеся ноги, чтобы задернуть шторы и погрузить комнату в темноту. В голове невольно всплывает ассоциация, что кто-то перерезал небу горло. Восстановить контроль над телом в этот раз сложнее всего, Саске колотит, как при лихорадке. Впервые за долгое время кошмар был подробным, почти физически ощутимым.       В коридоре раздаются тихие и быстрые шаги, и Учихе кажется, что его отчаянные крики слышали не только домочадцы, но и весь город. Саске вслушивается, отчитывает гулкие удары своего сердца и переводит взгляд на открывающуюся дверь.       Сейчас его утащат, и эти кошмары никогда не закончатся. То существо из сна обещало.       — Отото? — голос Итачи тихий, он смотрит сонно и немного расфокусированно. Саске напрягается сильнее. Что, если то существо приняло облик брата, чтобы подобраться к нему ближе? — Я слышал шум. У тебя всё в порядке?       — Замечательно, — не заикаться получается с большим трудом. Саске тянет всё ещё дрожащие пальцы к прикроватной лампе, щёлкая ею. Итачи чуть жмурится от льющегося света. — Я не просил тебя приходить. Оставь меня в покое.       Уйди, уходи, беги, убегай, оставь меня.       — Кошмар приснился? — Итачи старается мягко улыбнуться, но смотря в затравленные глаза брата, только тяжело выдыхает. — Саске, мы можем поговорить об этом. Хочешь? Если ты будешь держать всё в себе, то…       — Не хочу, — раздается тяжёлым выдохом с бледных и дрожащих губ. — Я не помню, что мне снилось, — нагло врёт, укладываясь обратно в кровать. — Иди спать, нии-сан.       — Принести тебе воды? Успокоительное? Снотворное может? — Итачи смотрит на брата, который чуть ли не до носа натянул на себя одеяло. — Отото, я просто…       «переживаю о тебе», — почти срывается с языка, но Итачи вовремя себя одергивает. У них ведь так не принято.       — Мне не нужна твоя помощь. Ни твоя, ни чья-либо ещё. Или ты считаешь, что я без таблеток прожить нормально не смогу? — страх постепенно отступает, переходя в агрессию, и Итачи только качает головой. — Хочешь сказать, что я ненормальный? — Саске замолкает, показывая, что продолжать диалог он не намерен.       Итачи выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы и прикрывает дверь, как его и просили. Его уже давно не задевают скачки в поведении и настроении брата, но тревога никуда не уходит, сжимаясь внутри мерзким комком горечи и разочарования.       Итачи всегда знал, что с Саске тяжело. Родители, склонные не особо замечать изменения в характере младшего сына, списывали всё на затянувшийся подростковый период, и старший Учиха даже не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, Саске не особо дёргали отцовскими амбициями, а с другой, замечай они хоть что-то, возможно, отото стал бы совсем другим. Да и докапываться до Саске, кроме отличной учёбы, было не за что — тот особо ничем не интересовался, предпочитая уделять время самому себе и изредка выбираясь куда-то с братом.       Инициативности в Саске было абсолютно ноль, поэтому организовывать какие-то вылазки и досуг с младшим, всегда было задачей Итачи. Впрочем, тот очень хорошо был осведомлён, какие зависимости были Саске по душе. Тот с одинаковым рвением любил ходить в бары, где напивался до беспамятства — тогда сознание брата было «чистым», и он мог хотя бы немного поспать без кошмаров; либо же Саске обожал разные выставки, и даже не брезговал современным искусством. Итачи знал, что на младшем это оставляло какое-никакое впечатление, и потом было проще что-то чиркать в своем скетчбуке. Старший Учиха видел рисунки Саске лишь раз, и то по счастливой случайности, но не испытал восторга или гордости — рисунки Саске были пропитаны мраком, холодом, тревожностью и смертью, в них не было «жизни», только непроглядная темнота. Брат, заметив, с каким ужасом и интересом Итачи рассматривал рисунки в незакрытом скетчбуке, только разозлился и запретил вообще подходить к рабочему столу, что-то трогать, открывать.       Итачи поёжился, сгоняя наваждение. Иногда образы со страниц будто оживали в памяти старшего Учихи, вызывая очередной приступ тревоги и волнения, не давая спокойно существовать.       Но Итачи убеждал себя, что всё в порядке. Саске запретил ему вмешиваться.       Очень хочется закурить, хотя Итачи никогда не имел пагубной привычки до этого. Мелькает мысль, что теперь его очередь мучиться от чувства вины, а Дейдары — успокаивать. Наведаться в гости к Тсукури можно, двери для Учихи всё равно будут открыты в любое время суток, ведь это их общее, негласное обещание.       Старший Учиха пытается вспомнить, когда они с Дейдарой перестали быть близки, как раньше. Обычно Тсукури звонил только в случае крайней необходимости, и Итачи в такие моменты хорошо знал — Дейдара перепробовал все возможные способы отвлечься, и теперь мог только наступить на горло гордости, потому что Итачи был тем, кто знал; единственным, кто мог понять его полностью.       Самого Итачи накрывало стабильно раз в два-три месяца, и тогда притворяться нормальным было уже невмоготу. Моральные силы иссякали, превращая Учиху в живой труп, и тогда Итачи срывался к Тсукури, который впускал его молча, смотрел хмуро и практически никак не прикасался.       И тогда они снова были близки, как раньше.       Скрывать свою привязанность к человеку гораздо проще, если ты его не видишь долгое время, но каждый раз внутри что-то с треском ломалось, стоило ему пересечь порог квартиры Дейдары. Тут можно было сбросить груз неоправданных ожиданий родителей, ответственность за младшего брата, чувство вины за прошлое. Итачи знал, что Дейдара понимает его, как никто другой, поэтому не прятался, а Тсукури слушал каждое слово, пытаясь побороть в себе желание хоть как-то прикоснуться и успокоить.       Они существовали так уже очень долгое время: не являлись как таковыми друзьями или любовниками, для многих даже знакомыми считались с натяжкой, но всё ещё были друг у друга, когда весь мир, казалось, объявлял им войну.       В конце концов, невысказанного между ними всегда было очень много.       Итачи садится на разворошенную кровать, смотря, как за окнами брезжит рассвет. В комнате Саске не было слышно возни или криков, а значит он, скорее всего, действительно снова уснул. Вот только как уснуть старшему Учихе? Пальцы отчего-то дрожат, когда Итачи берет в руки телефон, находя в контактах номер Дейдары и ещё несколько секунд отупело смотря в экран. Тсукури наверняка не обрадуется такому позднему звонку, будет ворчать, что Итачи его разбудил, покроет матом, а потом разрешит приехать и спокойно, без упрёков выслушает.       — Дейдара, я хотел… — тугой ком в горле мешает нормально говорить, когда трубку на другом конце провода наконец-то снимают. Почему-то именно сейчас Итачи испытывает неугомонное чувство стыда. — Ты можешь поговорить со мной? — но Тсукури по-прежнему просто молчит. В трубке слышится едва слышный треск и шипение. — Если ты не рад меня слышать, я пойму. Прости, что…       — Хэй, это Дейдара. Оставьте Ваше сообщение, я обязательно перезвоню, когда у меня появится свободная минутка, — бездушный голос автоответчика говорит, как Дейдара, но это всё ещё не то, что нужно Итачи. Учиха тяжело выдыхает, сбрасывая трубку. Чувство стыда становится только сильнее, сдавливая где-то под рёбрами.       Сложнее всего было делать вид, что Тсукури для Итачи — отголосок прошлого, безразличен окончательно и давно, но парадоксально — как и прежде, самый дорогой и близкий человек. Их общения не хватало порой, как кислорода, но у Итачи всё ещё был Саске, а у Дейдары был Наруто. Казалось, всё было на своих местах. Они каждый раз ставили точку, потому что это было очередное, негласное обещание.       «Невысказанное» жгло обоим губы, но никто не смел переступить за давно проведенную, разорвавшую их тогда грань.       Крылья вырастут, но не оперятся никогда.       И ни у одного не было сил, чтобы отпустить «прошлое», забыв о нём, как о страшном кошмаре. Оба хотели помнить, пусть воспоминания всегда причиняли сильную, почти невыносимую боль и приходившую с ней тревогу. Итачи не мог «расстаться» с Дейдарой, и знал, что Дейдара точно также держит крепко, отпустить не получится даже под дулом пистолета.       Навсегда — связанные, и никогда — счастливые.

***

      Упавшие из дрожащих пальцев палочки нарушают идеальную тишину за завтраком, и Саске невольно морщится от бесконечной иллюзии нормальности. Отец поднимает короткий взгляд, который Учиха успешно игнорирует, возвращаясь к трапезе. Аппетита нет совершенно, но из уважения к родителям Саске делает вид, что очень заинтересован в листе салата в своей тарелке. Взгляд косится на осунувшееся лицо брата, и младший коротко, тихо выдыхает. Опять Итачи не выспался из-за него.       — Как дела в университете, Саске? Ты совсем ничего не рассказываешь, — мама коротко улыбается, стараясь разбавить давящую тишину трёпом ни о чем. — Нравится хоть?       — Да, нравится, спасибо, — коротко и вежливо, как того всегда требовал отец. — Специальность хорошая, одногруппники тоже, — мысли возвращаются к одному придурковатому блондину, который выглядит, как ляпистое пятно в «идеальной» жизни Учихи. Хочется стереть его, смыть, чтобы взгляд не мозолил. — Всё более чем замечательно.       — Мы недавно думали о том, чтобы отправить тебя учиться в Штаты. Там замечательная программа, из тебя получится прекрасный специалист, — Саске едва не кривится в лице при этих словах. Отец всегда прикрывал желание отослать своенравного младшего куда-то подальше «благими намерениями» и «заботой о будущем». — Переведёшься со следующего года, если поступишь, конечно. Итачи в твоём возрасте, например, уже точно знал, чего он хочет, от тебя я жду не меньших успехов.       Саске становится почти смешно с такого театра абсурда, который ставят тут его родители. Брат сегодня ещё более молчалив, чем обычно, спокойно пьёт кофе из своей кружки. Возникает мысль, что Итачи вот прямо сейчас возьмёт и заступится за Саске перед отцом, как это бывает обычно. Но Итачи молчит, опустив глаза.       — Мне в Японии тоже неплохо, — жмёт плечами младший Учиха, смотря, как отец скрипит от недовольства зубами. Итачи рядом напрягается, а мама только тихо выдыхает. Фугаку терпеть не мог, когда с ним спорили, а спорил Саске постоянно. — Я хочу доучиться.       — Доучиться на максимально бесперспективную профессию, чтобы потом преподавать в школе или переводить какие-то нудные, никому не нужные бумажки? Этого ты для себя хочешь? — Саске только хмыкает себе под нос. Сейчас отец снова приведет в пример горячо любимого старшего брата. — Итачи вот выучился на востребованную специальность, он теперь гордость семьи и моя гордость, — а вот это было по больному. Впрочем, с недавнего времени, Саске перестало это задевать так, как раньше.       — Потому что нии-сан, даже будучи гением в нашей семье, всё равно остается непробиваемо тупым, если жертвует собственным счастьем ради твоих амбиций, — на кухне повисает гробовая тишина. Рядом слышится глухой выдох старшего брата, который, как кажется Саске, едва сдерживается от фейспалма. — Хочешь сказать, что я не прав, отец? Нии-сан, а ты ничего не скажешь? — на губах растягивается паскудкая ухмылка. — Так и знал, что аргументов у вас не найдётся. Спасибо за завтрак, я к себе.       Саске знал, что перешёл черту дозволенного, когда впутал в перепалку Итачи, но только так отец хоть на какое-то время оставлял младшего в покое и не доставал со своими грандиозными планами на его будущее. Такие разговоры не вызывали в Саске ничего, кроме приступа сильной тошноты и желания сморщиться от отвращения, ведь он понятия не имел, кем вообще видел себя в жизни. У младшего Учихи было неплохо с языками, на уровне разговорного он вполне понимал тот же английский — что требовали от него или что ему нужно было сказать, чтобы быть понятым; в школе ему без особых усилий давалась математика, но связывать свою жизнь с монотонными и бесконечными числами Саске бы не захотел ни за какие деньги мира.       Фильтр аквариума тихо гудел, нарушая идеальную тишину в комнате парня. Тот отложил в сторону карандаш и скетчбук, в котором по памяти начертил существо из своего ночного кошмара: оно скалилось, демонстрируя уродливые зубы, и тянуло длинные руки с кривыми пальцами вперёд, желая схватить и утащить навсегда туда, где ужасы не кончатся. Саске где-то вычитал, что такого рода терапия помогает бороться с тревожностью, и на какое-то время действительно становилось легче.       Рыбки смотрели на Учиху пустыми взглядами, открывая рты и поочередно дёргая то головой, то хвостом, не давая сфокусироваться глазам на чём-то конкретном. Саске задумался о том, что потребности в этих рыбках у него особо-то и не было, просто хотелось тогда в очередной раз поспорить с отцом, который был категорически против любых животных в доме. В рыбках Учиха видел окружающих его людей: такие же молчаливые, совершающие миллион ненужных действий, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь, посредственные и скучные, ничем не выделяющиеся на фоне остальных.       Однако, парень стабильно чистил аквариум, кормил молчаливых маленьких сожителей и не забывал отслеживать тех на наличии каких-то вредоносных инфекций, чтобы они не передохли в один прекрасный момент. Своеобразные питомцы погоды не делали, но с ними было не так тоскливо в этом сером, тусклом мире одиночества и апатии.       «Фоновый шум для поддержания иллюзии нормальности» — думал про себя Саске, наблюдая, как рыбки ковыряли гравий на дне аквариума, выискивая упавшую туда еду. Взгляд метнулся снова в скетчбук, а пальцы пролистали на пару страниц назад, чтобы найти нужный рисунок. На самом деле полноценным рисунком это сложно было назвать, скорее получилась незапланированная карикатура, которую Саске вообще не хотел добавлять в коллекцию своих работ. С белой странички на него смотрел до ужаса бесячий одногруппник, который напоминал Саске пятна радужной отрыжки в его серой и однообразной жизни. Непропорционально большие голубые глаза смотрели на Учиху как-то недовольно, на щеках красовались полосы, наличие которых оставалось для Саске загадкой, но не то чтобы парню было дело до их появления, а руки и тело были нарисованы маленькими и смешными. И пламя изо рта, намеком на слишком большую разговорчивость и вредность.       Учиха улыбнулся, выдрав лист из скетчбука и вешая его на стену с помощью канцелярской кнопки. Отошёл на несколько шагов назад, любуясь проделанной работой, и метнул в портрет одногруппника пару дротиков для дартса. С губ сорвался гаденький смешок, и мелькнула мысль, что вот так Узумаки Наруто выглядит очень даже привлекательно.       Но чего-то как будто не хватало. Саске кинул ещё один дротик, попадая нарисованному Наруто прямо в голову, и остался доволен. Теперь идеален.       Непонятно откуда взявшаяся радость от проделанной шалости быстро оборвалась тихим стуком в дверь, а через секунду в дверном проёме показался Итачи. Саске тут же сделал максимально серьёзное лицо и сдул в лица мешающую чёлку.       — Можно? — Итачи проследил глазами за рукой брата, которая всё ещё сжимала орудие пыток для несчастного клочка бумаги на стене, бросил короткий взгляд на рисунок с парой-тройкой дротиков в нём, и задумался о том, что где-то он подобного персонажа уже видел.       — Зачем спрашиваешь, если ты уже зашёл? — Саске небрежно дёрнул плечом и снова кинул дротик в портрет одногруппника. — Нии-сан, я занят. У тебя что-то срочное?       — Я вижу, — снова короткий взгляд на рисунок, а после на брата. — Обычно ты не рисуешь людей. Этот какое-то исключение из правил? — Итачи подходит ближе, чтобы рассмотреть карикатуру, и губы трогает лёгкая тень улыбки. Надо же, это тот парень из клуба. Это как сильно он взбесил его отото, что Саске не просто выбрал его жертвой расстрела дротиками, но вообще в принципе нарисовал. На лбу красовалась ярко выведенная синей пастой надпись «усуратонкачи», а сам рисунок, в отличии от других работ брата, выглядел не депрессивным и мрачным, а вполне цветным и живым.       — Просто тот ублюдок меня выбесил своей заносчивостью, — ответил без особого интереса, усаживаясь за стол и что-то снова чиркая в скетчбуке. — Строит из себя дружелюбное нечто, улыбается, предлагает дружить, а потом решает тебе подгадить просто потому что хочется, — бубнит Саске себе под нос, а ручка водит по белым листам с нажимом и как-то более хаотично. — Или ты уже забыл, что этот кретин доставил проблемы не только мне, но и тебе тоже?       — Я уже не помню, — честно ответил Итачи, подходя к брату поближе. Саске встрепенулся, кидая рассерженный взгляд на старшего Учиху, который так бесцеремонно врывался в его личное пространство. — Отото, ты был не прав сегодня за завтраком. Извинись перед отцом потом, ты его разозлил.       — С какой это стати я должен извиняться? — Саске фыркнул, отворачивая голову. — Я сказал только факты, которые ты и сам прекрасно знаешь, — голос приобрёл нотки вполне осязаемого раздражения. — Нии-сан, я посмотрю, тебе прямо нравится убеждать меня в том, что является ложью, — глаза Итачи на секунду широко распахнулись, и он едва смог вернуть бесстрастное выражение лица, которое в таких разговорах с младшим братом было острой необходимостью.       — Нет, отото, — Итачи говорил негромко и немного хрипловато. — Ты сам прекрасно знаешь, что отец тебя не трогает, потому что ему пока хватает меня. Но это не значит, что он не захочет и тебя приобщить к семейному бизнесу. Просто чем быстрее ты это примешь, тем легче будет потом расстаться со всем, что есть у тебя тут.       Итачи никогда не хотел для Саске такой судьбы, ведь брат больше всего ненавидел себя чувствовать птичкой в золотой клетке, и всё ещё всячески бунтовал, показывая, что подчиняться воле родителей он не хочет и не будет. В глубине души Итачи одновременно и гордился, и завидовал тому, как Саске легко мог отказаться от всего, что связывало его с семьёй — даже вспомнился случай, когда отец, в очередной раз недовольный выходкой младшего, серьёзно сказал о том, что оставит его без средств к существованию и вычеркнет из завещания. Брошенное тогда Саске «ну и ладно» было как гром среди ясного неба. Манипуляции и угрозы на мелкого не действовали, какими бы способами на него не пытались давить. Саске оставался непреклонен, и Итачи не сомневался ни на секунду — его отото, даже без денег и связей их отца, точно не пропадёт.       Сам Итачи прекрасно знал, что его уже точно не спасти, но вытащить брата он всё-таки попытается, даже если придётся ради этого костями на землю лечь.       — Отец не приобщит меня к семейному бизнесу, — бросает уверенно Саске, поднимаясь из-за стола, чтобы подойти к аквариуму. Его питомцы испуганно отплыли от стекла, быстро передвигая плавниками и хвостом. — Уж извини, я гениальностью, как ты, не блещу, на меня особо рассчитывать не приходится. К тому же, я всё жду, когда же отец поставит мне условие, — Саске хмыкает, кидая щепотку корма на поверхность воды. Рыбки с опаской подплывают, хватая угощение ртами.       — Какое ещё условие, отото? — Итачи пару мгновений внимательно наблюдает за аквариумными жителями, а после переводит взгляд на брата, который растягивается в кресле и теперь смотрит на старшего с плохо скрываемой скукой в глазах.       — Ну, он же сказал тогда, что либо я берусь за ум, либо он вычеркнет меня из завещания и отстранит от дел, — Саске безразлично кивает головой. — Не знаю, почему ты всё ещё потакаешь его желаниям и хотелкам, давно бы мог уже с твоими-то мозгами открыть своё дело и выбраться из-под гнёта отца. Или что, его аура слишком подавляет твою, и ты боишься? — голос приобретает издевательские нотки. Итачи хмурится.       — Ты не прав, Саске, — тот только закатывает глаза. — У меня есть причина, по которой я это делаю. А у тебя причин нет, поэтому ты вряд ли сейчас меня поймёшь. Но когда-нибудь — обязательно.       — Не надо говорить со мной, как с маленьким ребёнком, нии-сан, я уже не в том возрасте. Я, может, и не такой гений, но точно не тупица. Я прекрасно знаю, что ты — живой щит между мной и отцом, и, не будь тебя, я бы уже давно учился в Штатах по принуждению, — бросает небрежно, демонстрируя всем видом, что этот разговор начинает его только раздражать. — Только вот мне твоё добровольное мученичество не нужно. Поверь, нии-сан, я прекрасно справлюсь и без вас, если того потребуют обстоятельства.       — И всё же ты ничего пока не понял, — губы Итачи трогает снисходительная улыбка, когда он подходит ближе к Саске и по привычке с детства тыкает брата в лоб. — Глупый отото, я делаю это не потому что я «добровольный мученик». Ты сам это поймёшь, когда у тебя появится человек, с которым ты захочешь пройти свой жизненный путь, которого захочешь чувствовать рядом с собой, ради которого тебе захочется перевернуть мир вверх ногами, — Саске слушает, не перебивая, но по его виду все равно заметно, что философия брата ему определенно не близка.       — Я могу сам прекрасно справиться, мне не нужны другие люди, чтобы чего-то добиться. Они лишь мешающий балласт, — фыркает младший и отворачивается, показывая, что разговор окончен. Итачи только прикрывает уставшие глаза.       — Не будь так категоричен, Саске. Ты ведь не знаешь, как может круто повернуться твоя жизнь, возможно, этот человек и станет для тебя смыслом существования, — бросает Итачи, замирая у выхода из комнаты брата.       — Я никогда не сделаю балласт смыслом своей жизни, — тихо звучит перед тем, как закрывается дверь.       Саске остаётся в полной тишине и тянется к куртке, в которой лежит помятая пачка сигарет. Итачи умел своими пламенными речами нагнать тоски и уныния, а пребывание в доме каждый день становилось всё более невыносимым. Учиха шаркнул зажигалкой и поднёс фильтр к губам, втягивая в лёгкие ядовитый дым. Конечно, Саске не был идиотом и понимал, что ему сейчас вполне хватит скопленных денег, чтобы снять отдельную небольшую квартирку и больше не зависеть от родителей, но гордость и упрямство кричали громче разумности — пусть отец сам откажется от Саске, сам вычеркнет его из своей жизни, и вот тогда младший Учиха почувствует полную, окрыляющую свободу от всех обязательств.       Едкий сигаретный дым обжёг легкие, и Саске удовлетворённо выдохнул, снова поднося фильтр к губам для затяжки. Мысли ненароком метнулись в сторону надоедливого одногруппника, который в тот раз так нагло забрал у него сигарету, выкинув её в мусорное ведро. Учиха потряс головой, прогоняя ненужные мысли — перекуры всегда были хороши мгновениями тишины вокруг, когда весь мир словно замирал, а голова была на удивление лёгкая и пустая.       И Саске всегда старался растянуть это мгновение на собственную бесконечность.