Правило тишины

Во время, после обеда лагерь затихает. Дневная жара навалилась на сосны, на корпуса, на асфальт плаца, выжимая из всего живого последние соки. Даже комары попрятались — слишком горячо даже для них. В тени под крышей библиотеки было градусов на пять прохладнее, но ненамного. Антон сидел за столом у окна, раскрыв блокнот перед собой. Он рисовал Полину. Не ту Полину, которую все видели на линейке — прямую, строгую, с блокнотом в руках и каменным лицом. А ту, которую он заметил вчера на крыльце, когда никто не смотрел. Она сидела одна, обхватив колени руками, и смотрела на закат. Глаза были грустными — не уставшими, как обычно, а по-настоящему грустными, как у человека, который потерял что-то очень важное и не может это вернуть. Антон рисовал эти глаза уже полчаса. Всё не получалось. То слишком темные, то слишком светлые. То слишком живые. — Опять рисуешь, художник? Рома вошёл без стука. Потому что он никогда не стучался. Плюхнулся на стул напротив Антона, закинув ногу на ногу. — Чего тебе? — спросил Антон, не поднимая головы. — Скучно. Катя с Бяшей стенгазету доделывают, а меня выгнали. Сказали, что я мешаю. — И правильно сказали. Ты всегда мешаешь. — Я не мешаю. Я вношу разнообразие, — Рома заглянул в блокнот. — О, Морозова. Опять? — Не твоё дело. — Да я же просто посмотреть хочу. — А я не хочу, — Антон поднял голову. Глаза злые, усталые. — Иди отсюда, Пятифанов. Мне работать надо. — Работай, — Рома не двинулся с места. — Я не мешаю. — Ты уже мешаешь. Твоё присутствие мешает. — Чем? — Тем, что ты дышишь. Громко. Как слон. — Я не громко, — Рома обиженно выпрямился. — Я вообще тихо дышу. Это у тебя уши чувствительные, как у летучей мыши. — У летучих мышей уши для эхолокации, — буркнул Антон, возвращаясь к рисунку. — А у меня — чтобы слышать, как ты сопишь. — Не соплю я! — Сопишь, — Антон отложил карандаш и посмотрел на Рому в упор. — Если тебе скучно, пойди на футбольное поле. По бей. Или на плац. Покричи на кого-нибудь. — Уже всех перекричал, — Рома зевнул. — Хочется чего-то... спокойного. — Ты и спокойный — как танк на парковке. — Ну, знаешь, — Рома обиделся, но обида длилась полсекунды. — Слушай, а зачем тебе Морозова? Она же не красивая. — Не твоё дело, — повторил Антон. — Ну скажи. Я же друг? Или кто? — Ты — зануда. — Это не ответ. Антон вздохнул. Взял карандаш, начал выводить новую линию. — Я рисую её, потому что она — загадка, — сказал он, не поднимая головы. — Все думают, что она простая: староста, активистка, железная леди. А она — нет. У неё внутри что-то болит. Я хочу понять что. Они молчали. На улице стрекотали кузнечики, где-то вдалеке кричал младший отряд, играя в пионербол. В библиотеке было тихо, пыльно и пахло старыми книгами — тем сладковатым запахом, который появляется у бумаги через двадцать лет хранения. Рома сидел, смотрел в окно, но думал о другом. Он думал о том, что сказал Антон. «Я рисую её, потому что она — загадка... У неё внутри что-то болит... Я хочу понять что... Если я пойму, что у неё болит, я пойму, как с ней разговаривать» И ещё несколько дней назад : «С ней можно поговорить о том, о чём с тобой не поговоришь... Ты не умеешь слушать...» Рома чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и неприятное. Не гнев. Не обида. Что-то другое. Липкое, как варенье, которое пролили на рубашку и никак не отстирать. Ревность? Да ну, бред. С какой стати Роме Пятифанову ревновать Антона к Полине? Они же просто... ну, они... что они? Друзья? Соседи? Люди, которые целовались в душе? «Я не ревную, — сказал он себе. — Просто бесит, что Петров говорит, будто со мной нельзя поговорить. А с ней — можно. Чем она лучше? Тем, что галстук ровно завязывает?» — Пятифанов, — позвал Антон. — Чего? — Рома не повернулся. — Ты чего молчишь? — Ты сам сказал: «Не лезь». Вот я и не лезу. — Обиделся? — С чего мне обижаться? — Рома повернулся, скрестил руки на груди. — Я не обидчивый. — Обидчивый, — Антон покачал головой. — Ты обижаешься, когда тебя не понимают. — А ты меня понимаешь? — Иногда, — Антон пожал плечами. — Когда ты не орёшь. — Я не ору! — рявкнул Рома. — Вот сейчас — орёшь. Рома замолчал. Посмотрел на Антона. На его бледное лицо, на красные глаза, на руки, которые лежали на блокноте, прикрывая рисунок. — Слушай, Петров, — сказал он. — Ты тогда сказал, что с Морозовой можно поговорить о том, о чём со мной нельзя. — Сказал, — спокойно ответил Антон. — А чего со мной нельзя? Я что, глухой? Или тупой? — Не тупой, — Антон покачал головой. — Просто невнимательный. Ты не умеешь слушать, когда это не про тебя. — Умею, — буркнул Рома. — А вспомни, о чём я говорил на прошлой неделе. Про Олю. — Ты говорил про сестру, — Рома нахмурился, вспоминая. — Что она боится отца. Что ты её рисуешь. Что... — А что я говорил про её имя? — перебил Антон. Рома задумался. Имя? Оля. Что там можно говорить про имя? — Не помню, — признался он. — Вот, — Антон кивнул. — А Морозова запомнила. С первого раза. Потому что она слушает. Рома нахмурился ещё сильнее. Ему стало обидно. Не за себя — за то, что Антон так легко сравнил его с кем-то другим. И нашёл не в его пользу. — Иди ты, — сказал он, вставая. — Куда? — На хуй, — Рома направился к двери, но на пороге остановился. — Петров. — М? — Ты меня не сравнивай. С ней. Мы разные. — Я знаю, — тихо ответил Антон. — Поэтому ты и нужен. Рома хотел спросить, что значит «нужен», но передумал. Вышел, хлопнув дверью. Ромка шёл по тропинке от библиотеки, пинал камни носком кеда. На душе было муторно — как будто внутрь залили холодной воды и забыли вылить. «Почему он так говорит? — думал Рома. — Что значит: «Ты не умеешь слушать?» Я умею. Я слушаю, когда надо. Просто я не привык задавать вопросы. В моей семье не принято спрашивать — принято орать» Он вспомнил Антона, который рисовал Полину. Её глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Как он выводил каждую линию, как поправлял, как замирал, глядя на рисунок. — Забей, — сказал он себе вслух. — Он просто рисует. Морозова — не его тип. У неё даже груди нет, она как доска. Но внутри всё равно скребло. Как кошка, которую закрыли в кладовке. «А что, если он в неё влюбится? — пришла вдруг мысль. — А что, если он перестанет меня рисовать? А что, если он будет сидеть с ней в библиотеке, а меня — выгонять?» Рома пнул камень так сильно, что тот улетел в кусты и звонко стукнул о ствол сосны. — Дурак ты, Пятифанов, — сказал он. — Нервный дурак. Сам себя накручиваешь. Он свернул к стенду, где Бяша и Катя доделывали стенгазету. Бяша стоял у стенда на табуретке, приклеивая кисточкой заголовок «СЛАВА ТРУДУ!». Краска была красной, яркой, пахла ацетоном. Катя держала баночку и комментировала: — Левее. Нет, правее. Нет, ты совсем кривой, Бяша. Давай я лучше. — Ты выше меня на полголовы, — возразил Бяша, не оборачиваясь. — Я на табуретке, ты внизу. У меня лучше видно. — У тебя ничего не видно, ты близорукий. — Мне что еще очки носить на? Они мне не идут. — Тебе ничего не идёт, — весело сказала Катя. — А тебе идёт молчать, — ответил Бяша, и Катя рассмеялась. Рома подошёл, встал, засунув руки в карманы. — Чего делаете? — спросил он. — Стенгазету, — ответила Катя. — Не видно? — Видно, — Рома посмотрел на заголовок. — Почему «Слава труду»? Смена же почти кончилась. — Устав, — вздохнул Бяша. — Полина сказала: «По уставу». Значит, по уставу. — А что сама Полина? — В штабе, — Катя пожала плечами. — Доклады пишет. Или списки. Или ещё какую-то ерунду. Рома помолчал. Смотрел на Бяшу, который аккуратно выводил буквы. — Слушай, Бяша, — сказал он. — Ты же художник. Как Петров. — Ну, — Бяша покосился на него. — Почти. Петров лучше рисует. У него талант. А я так, любитель. — А зачем ты рисуешь? Бяша спустился с табуретки, отряхнул колени. — Как зачем? Чтобы было красиво. И…… чтобы Полина заметила. — А она замечает? — Иногда, — Бяша улыбнулся своей обычной доброй улыбкой. — Вот сегодня сказала: «Хорошо, Бяша. Так держать». — И ты рад? — А ты нет? — Бяша посмотрел на него. — Если бы Петров сказал тебе «хорошо, так держать», ты бы рад был? Рома замялся. — Это ты щас к чему? Не боишься что пиздюлей получишь, — буркнул он. — Знаю, — Бяша кивнул. — Но ты тоже человек. И тебе тоже хочется, чтобы тебя хвалили. — Не хочется, — отрезал Рома. — Мне плевать. — Врёшь, — Бяша покачал головой. — Но я не лезу. Твоё дело. Катя поставила баночку с краской, вытерла руки о тряпку. — Ладно, я пошла, — сказала она. — Воды попить. А то от этой краски голова болит. Она ушла, оставив Рому и Бяшу вдвоём у стенда. Бяша снова забрался на табуретку, продолжил приклеивать буквы. Рома стоял рядом, смотрел на его работу. — Ты чего такой кислый? — спросил Бяша, не оборачиваясь. — С чего ты взял? — Ты всегда такой кислый, — Бяша усмехнулся. — Но сегодня — особенно. Что случилось? Петров обидел? — С какого хуя Петров меня обидит? — Ну, вы же... друзья? — Бяша наконец повернулся. — Или я неправильно понял? — Правильно, — буркнул Рома. — Друзья. — Так чего тогда кислый? Рома замялся. Хотел сказать «не твоё дело», но передумал. Бяша был из тех людей, которые не лезут в душу, но если спросили — искренне хотят помочь. Это чувствовалось. — Он Полину рисует, — сказал Рома. — Всё время. Сидит в библиотеке, вылизывает её портрет. А на меня ему плевать. — Врёшь, — спокойно сказал Бяша. — Если бы ему было на тебя плевать, он бы с тобой не дружил. И не разговаривал. — Разговаривает, — Рома отвёл взгляд. — Но с ней — по-другому. — По-другому — это как? — Ну... она его слушает. А я ору. — И ты из-за этого ревнуешь? — Бяша улыбнулся. — К Полине? — Я не ревную! — рявкнул Рома. — Я просто... не нравится мне это. — А что именно не нравится? Рома замолчал. Он не умел говорить о чувствах. В его семье не принято было говорить «мне больно» или «мне обидно». Там говорили «пошёл вон» или «заткнись». Или молчали. — Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, то, что он видит в ней что-то, чего я не вижу. А я хочу, чтобы он видел только меня. — Это и есть ревность, — Бяша слез с табуретки, сел на скамейку рядом с Ромой. — Я тоже ревную. Полину. Ко всем, кто с ней разговаривает. Даже к тебе иногда. — Ко мне? — удивился Рома. — Я с ней не разговариваю. — А зря, — Бяша покачал головой. — Она хорошая. Просто строгая. — Она конченая, — буркнул Рома. — Не конченая, — Бяша улыбнулся своей мягкой улыбкой. — Просто у неё лицо такое — усталое. Но когда она улыбается... жалко, что редко. — Ты её любишь? — спросил Рома. — Люблю, — просто ответил Бяша. — А она меня — нет. И никогда не полюбит. — Почему? — Потому что она не умеет. У неё внутри пусто. Родители, дед... всё это. Она закрылась. — И ты страдаешь? — Рома нахмурился. — Страдаю, — кивнул Бяша. — Но я всё равно рядом. Потому что она заслуживает, чтобы кто-то был рядом. Даже если она не ответит. Рома смотрел на него. На его весёлые глаза, на добрую улыбку, на блокнот, который он держал в руках. — И не жалко? Ну, времени? — Нет, — Бяша покачал головой. — Любовь — она не про «жалко». Она про то, что ты готов быть с человеком, даже если он тебя не видит. — А если он тебя не видит, какая это любовь? — Самая настоящая, — Бяша посмотрел на Рому. — Потому что ты любишь не за то, что он тебе даёт, а за то, какой он есть. Даже если ты ему не нужен. Рома замолчал. В голове крутились слова Антона: «Ты мой... Я не знаю, как называется, но ты мой». — А Петров меня видит? — спросил он. — Видит, — уверенно сказал Бяша. — Я же художник. Я вижу, как он на тебя смотрит. — Как? — Как на рисунок, который никак не может закончить. Потому что боится испортить. Рома усмехнулся — не зло, а как-то грустно. — Ты психолог, Бяша. — Нет, — Бяша улыбнулся. — Я друг. И ты мой друг тоже. Если хочешь. — С чего ты взял, что я хочу? — А ты не хочешь? Рома молчал. Потом протянул руку. — Давай, — сказал он. — Друг. Бяша пожал его руку — крепко, по-мужски. — Ты нормальный, Пятифанов, — сказал он. — Просто злишься много. — Это я знаю, — ответил Рома. — И спасибо. — За что? — За то, что не врёшь. Они посидели ещё немного. Бяша рассказал, как в прошлом году влюбился в девочку из соседней школы, а она сказала, что он «слишком добрый». Рома рассказал, что его брат в тюрьме, а отец пьёт, но он не жалуется — привык. К концу разговора Рома чувствовал себя легче. Как будто кто-то вытащил занозу из пальца — больно, но облегчение пришло. — Спасибо, Бяша, — сказал он. — Ты... нормальный пацан оказывается. — И ты на — улыбнулся Бяша. — Пойду я, — Рома встал. — Надо с Петровым поговорить. — Поговори, — кивнул Бяша. — Но не ори. Он не любит, когда орут. — Я постараюсь, — буркнул Рома и направился к библиотеке. Рома вошёл в библиотеку тише, чем в прошлый раз. Даже дверь постарался прикрыть без скрипа. Антон сидел на том же месте, рисовал. Увидел Рому, поднял голову. — Ты чего вернулся? — Поговорить, — Рома сел на стул напротив, руки положил на стол. — Не ори. — Я и не ору, — Антон отложил карандаш. — Это ты орёшь. — А сейчас не буду, — пообещал Рома. — Что случилось? — Послушай, Петров, — Рома наклонился. — Ты тогда сказал, что я не умею слушать. Я подумал... ну, может, ты прав. Но я хочу научиться. Если ты объяснишь как. Антон удивился. Он не ожидал от Ромы таких слов. Обычно Пятифанов отвечал грубостью на грубость, а тут — признал свою неправоту. — Ты серьёзно? — спросил Антон. — Серьёзней не бывает, — кивнул Рома. — Я не умею говорить о чувствах. В моей семье это не принято. Но если тебе нужен кто-то, кто будет слушать — я могу попробовать. Антон молчал. Смотрел на Рому, на его веснушки, на шрам на подбородке, на рыжие брови, которые сейчас не были сдвинуты, а лежали ровно. — Ты сегодня странный, Пятифанов, — сказал он. — Знаю, — ответил Рома. — Но ты потерпишь? — Потерплю, — согласился Антон. — И, наверное, буду терпеть. Потому что ты... ты пытаешься. Это важно. — А Морозова? — спросил Рома. — Ты рисуешь её, потому что она слушает? — Потому что она — загадка, — Антон взял карандаш. — И потому что я хочу её понять. Не для того, чтобы... ну, чтобы влюбиться. А просто — как человек. — А я для тебя кто? — Рома смотрел прямо. — Тоже загадка? — Ты — другое, — Антон покачал головой. — Ты — не загадка. Ты — ответ. — На какой вопрос? — Который я себе задаю каждую ночь: «Зачем я живу?» Рома сглотнул. В горле пересохло. — И я — ответ? — Да, — тихо сказал Антон. — Ты — причина. Потому что если ты есть — значит, есть зачем просыпаться по утрам. Они смотрели друг на друга. В библиотеке было тихо — только муха билась в окно. — Петров, — сказал Рома. — Что? — Ты меня в краски вгоняешь вечно. — Знаю, — Антон усмехнулся. — Но я тебя... — Рома запнулся. — Ну, ты понял. — Понял, — кивнул Антон. — И не надо меня сравнивать с Морозовой. Я лучше. — Спорное заявление. — А вот не спорь, — Рома наклонился через стол. — Я лучше. Потому что я тебя рисую. Не на бумаге — в голове. Антон хотел ответить, но слова застряли в горле. Он просто смотрел на Рому и чувствовал, как внутри что-то оттаивает — как лёд на солнце в апреле. — Рисуй уже свою Морозову, — сказал Рома, откидываясь на спинку стула. — А я посижу, помешаю. — Ты всегда мешаешь, — вздохнул Антон, но взял карандаш. — Знаю, — Рома усмехнулся. — Поэтому я тебе и нужен. Антон ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он начал рисовать. Рома сидел напротив, смотрел на него и молчал. Не мешал. Слушал, как скрипит карандаш. И думал о том, что Бяша — хороший парень. С такими можно дружить. «Надо будет сказать ему спасибо, — подумал Рома. — Завтра. Или сегодня. После ужина»