Правило тишины

Солнце садилось за соснами медленно, нехотя, как старик, который знает, что завтра вставать снова и снова тянуть эту лямку. Оно цеплялось за ветки, за макушки деревьев, за облака, которые набухали лиловым и багровым, как синяки на теле Антона — слоями, один глубже другого. Озеро «Звёздного» лежало внизу, тёмное и гладкое, как кусок антрацита. В нём отражалось небо, и казалось, что это не вода, а второй мир, перевёрнутый, где всё то же самое, но наоборот: где Антон не боится, Рома не орёт, а Полина улыбается. Антон стоял на пирсе, в том месте, где доски уже подгнили, но ещё держались. Он знал это место — приходил сюда каждый вечер, когда другие играли в карты или сплетничали у корпусов. Здесь было тихо. Здесь никто не трогал. Здесь можно было снять очки и позволить миру стать расплывчатым, мягким, не таким острым. Он держался за перила — левой рукой, хотя был правшой. Левая была ближе к сердцу. Или ему так казалось. Пальцы сжимали старое дерево, впивались в щербины, оставленные дождями и ветрами многих лет. Ветер трепал его волосы. Антон не любил ветер — он мешал рисовать, задувал под майку, напоминал о том, что тело у него худое, слабое, покрытое синяками, как карта вулканов. Но сегодня ветер был тёплым, августовским, пахнущим хвоей и озерной водой, и Антон терпел. Очки сидели на его лице непривычно и тяжело. Тонкая металлическая оправа, стёкла с лёгким желтоватым оттенком — против света, объяснил окулист. Против света, но не против темноты. Антон знал, что на самом деле очки не защищают ни от чего. Они просто создают иллюзию защиты. Ещё одна стена между ним и миром. Ещё одна причина, по которой отец называл его «очкариком» и смеялся. Антон ненавидел свой нос — тот был слишком длинным, и очки постоянно сползали. Ненавидел уши — они топорщились, и дужки на них держались плохо. Ненавидел глаза — маленькие, бледные, которые за стёклами казались ещё меньше. Но без очков он не видел даже собственных рук. Только размытые пятна, цвета, силуэты. Ему было семнадцать, а он чувствовал себя на все семьдесят. За плечами — столько боли, сколько иному не вынести за всю жизнь. Рисование спасало. Оно было тем, что он мог контролировать. Бумага не била. Бумага не смеялась. Бумага просто принимала всё, что он на неё клал. Антон смотрел на дальний берег, где сосны смыкались в чёрную стену. Где-то там, за лесом, начинался город. Отцов дом. Мать. Оля. И возвращаться туда после смены он не хотел. Вообще не хотел. Хотел остаться здесь, в лагере, где Сергей Иванович орёт, но не бьёт, где Полина строгая, но справедливая, где Бяша улыбается, даже когда грустно, где Рома... Мысль о Роме перебила все остальные. Рома Пятифанов. Грубый, неотёсанный, вечно злой. С рыжими веснушками на переносице и шрамом на подбородке. С руками, которые умеют драться, но оказалось, умеют ещё и гладить. С голосом, который может пугать, но оказалось, может успокаивать. Рома, который поцеловал его в душе. Который сказал: «Ты мой». Который теперь избегает смотреть в глаза, но каждую ночь ворочается на соседней кровати и, наверное, думает о том же, о чём думает Антон. — Ты где? — спросил бы отец. — В облаках витаешь, очкарик? Антон усмехнулся — горько, одними уголками губ. В облаках он витал редко. Чаще — в темноте. Он подумал о Полине. О том, что сказал Рома сегодня днём: «Ты рисуешь её, потому что она — загадка». И о том, что не договорил: «Потому что она — не я». Антон не знал, как назвать то, что он чувствует к Роме. Любовь? Привязанность? Привычку? Благодарность? Всё вместе — и ничего по отдельности. Он знал только одно: когда Рома рядом — легче. Когда Рома орёт — смешнее. Когда Рома молчит — страшнее, потому что молчание всегда предшествует чему-то плохому. В его жизни молчание матери всегда предшествовало ударам отца. Антон провёл пальцем по перилам, собирая пыль и смолу. Под ногтями остались тёмные полоски. Он не чистил ногти — всё равно вечером будет рисовать, испачкается снова. «Почему он не идёт? — думал Антон. — Сказал, что подойдёт после ужина. Ужин кончился полчаса назад. Может, забыл? Или передумал? Или снова с кем-то поссорился?» Мысли о Роме были как осиный рой — жужжали, мешали сосредоточиться, а если поймать одну, она всё равно ужалит. Антон не умел отгонять мысли. Он умел их рисовать. Но сегодня даже карандаш лежал в кармане без дела. Вода в озере была спокойной — ни ряби, ни всплесков рыбы. Она напоминала ему зеркало, в которое он смотрелся по утрам, прежде чем надеть очки. В том зеркале было не лицо, а пятно: бледное, с тёмными кругами под глазами. Антон не знал, красив ли он. Никто не говорил ему об этом. Рома сказал: «Ты красивый». Но Рома мог врать. Рома врал, когда нужно было защитить. Или не врал? Антон не умел отличать правду ото лжи. В его доме правды не было. Были крики, молчание и запах перегара. Он снял очки — привычным движением, за дужки — и поднёс к глазам. Стёкла поймали закатный свет и окрасились в розовый. Мир за ними стал мягким, как акварель. Никаких острых углов, никаких царапин, никакой боли. Только цвета и тени. «Если бы я мог так всё время смотреть на мир, — подумал Антон. — Сквозь розовые стёкла. Без остроты. Без резкости. Без отца» Отец не появлялся в этом мире. Только Рома. Только сосны. Только вода. Антон протёр стёкла подолом майки — на ткани остались серые разводы. Он ненавидел грязные стёкла, но чистить их каждый день было лень. И бессмысленно — к вечеру они всё равно становились мутными от пальцев, от пыли, от слёз, которые он вытирал рукавом, делая вид, что просто чешется глаз. Он надел очки обратно, поправил дужку за ухом — привычное движение, повторяемое сотни раз на дню. Мир снова стал чётким. И жёстким. И больным. Где-то за корпусами залаяла собака — та, которую держал сторож, старый дед Гриша, похожий на лешего. Гавкнула раз, другой, замолчала. Наверное, кого-то увидела. А может, просто от тоски. Антон подумал о собаке. Её держали на цепи, и она лаяла на всех — и на чужих, и на своих. Может, поэтому, что боялась. Или поэтому, что была несчастна. Антон понимал собак. Он услышал шаги. Не со стороны корпусов — со стороны леса. Кто-то шёл по сухой траве, стараясь не шуршать. Но Антон слышал. У него был тонкий слух — компенсация за плохое зрение. Он слышал, как дышат люди. Как бьётся их сердце. Как думают — почти. Этот шаг был широким, размашистым. Не крадущимся, а просто — тяжёлым, как у человека, который не привык ходить тихо. И не хочет привыкать. Рома. Антон не обернулся. Он продолжал смотреть на дальний берег, на сосны, на небо, которое уже почти погасло. Пусть Рома подойдёт сам. — Петров, — голос раздался за спиной. Грубый, хрипловатый — как всегда по вечерам, когда Рома уставал за день. — Чего тебе, Пятифанов? — спросил Антон, не поворачиваясь. — Ты чего здесь? Один? Темнеет уже. — Люблю закаты, — ответил Антон. — Они успокаивают. — Тебе что, есть от чего успокаиваться? — Рома подошёл к перилам, встал рядом. Антон почувствовал его тепло даже на расстоянии. Рома был горячим, как печка. — Всегда есть, — сказал Антон. — Вопрос в том, хочешь ли ты об этом говорить. — А я слушать умею, — Рома прислонился к перилам, скрестил руки на груди. — Ты в прошлый раз сказал — не умею. А я научился. — За два дня? — За два дня можно научиться многому. Например, не орать. Ну, почти не орать. Антон усмехнулся — коротко, без звука. Уголки губ дрогнули, и всё. Он не умел улыбаться широко, как Бяша. Не привык. — Ты и сейчас орёшь. — Это я голос повышаю для убедительности, — буркнул Рома. — Есть разница. Антон знал — нет разницы. Но спорить не стал. Они стояли молча. Ветер налетел порывом, и очки сползли на кончик носа. Антон поправил их — снова привычное движение. Рома покосился. — Слушай, Тох, — сказал он. — М? — А ты часто их поправляешь? Очки. — Постоянно, — Антон удивился вопросу. — Они сползают. Нос длинный. — Нос у тебя нормальный, — Рома нахмурился. — Не длиннее моего. — У тебя курносый. — Ну и что? Зато очки не спадают. — Ты не носишь очки. — А если бы носил — тоже бы спадали, — уверенно сказал Рома. — Это не нос виноват. Это оправа плохая. — Оправа стандартная, — возразил Антон. — Просто я... Он не договорил. Не хотел говорить. — Ты что? — спросил Рома. — Ничего, — Антон отвернулся. — Петров, не выёбывайся. Я спросил — отвечай. — Просто я не люблю себя в очках, — выпалил Антон. — Доволен? Рома не ответил сразу. Он смотрел на воду, на отражение луны, которая только начала подниматься из-за сосен. — А я люблю, — сказал он наконец. — Что? — Тебя в очках. Ты в них как будто... умный. — Я и без очков умный, — буркнул Антон. — Не спорю, — Рома усмехнулся. — Но с очками — лучше. Как будто ты из другой жизни. Где люди читают книжки и не боятся получить пиздюлей. Антон замолчал. «Не боятся, — повторил он мысленно. — Он сказал «не боятся». А я боюсь. Всегда. Даже сейчас, когда он рядом» Он боялся, что Рома уйдёт. Что надоест. Что найдёт кого-то получше, без синяков, без отца-алкоголика, без вечно мокрых глаз. Боялся, что это всё — сон. Что завтра он проснётся в своей комнате, на своей жёсткой кровати, и услышит, как отец открывает дверь. — Пятифанов, — позвал он. — М? — Ты когда-нибудь боялся так, что внутри холодело, а снаружи — жарко? — Каждый раз перед дракой, — ответил Рома. — А ты? — Каждую ночь, — Антон снял очки, протёр стёкла. — Когда ложусь спать. Когда засыпаю. Когда просыпаюсь. Отец может прийти в любую минуту. — И ты его ждёшь? — Нет, — Антон надел очки обратно. — Я его боюсь. Это разные вещи. Ждать — это надеяться. А бояться — это быть готовым к удару в любую секунду. Рома повернулся к нему. Взял за плечо — не грубо, но твёрдо. Ладонь была горячей, и через тонкую ткань майки Антон чувствовал каждый палец. — Слушай, Петров, — сказал Рома. — Ты сейчас здесь. Не дома. Твой отец далеко. И пока ты в лагере, он тебя не тронет. — А после лагеря? — После лагеря... — Рома задумался. — После лагеря придумаем что-нибудь. — Как всегда, — горько усмехнулся Антон. — Сначала «придумаем», потом «не получилось», потом «извини». — Я не извиняюсь, — отрезал Рома. — Я не умею. Я делаю. — И что ты сделал за эти восемь дней? — Посадил тебя есть. Научил маршировать. Поцеловал, — Рома перечислял, загибая пальцы. — Помог со стенгазетой. Не дал тебе сдохнуть от тоски. — Он помолчал и добавил тише: — И не дам. Антон посмотрел на него. В закатном свете лицо Ромы было золотистым, веснушки казались ещё ярче, а глаза — ещё зеленее. Он никогда не замечал у Ромы зелёных глаз. Может, потому, что всегда смотрел в сторону. — Ты правда не уйдёшь? — спросил Антон. — Я уже сказал — нет, — отрезал Рома. — А если я тебя прогоню? — Не прогонишь, — уверенно сказал Рома. — Тебе со мной веселее. Антон хотел возразить, но передумал. Потому что Рома был прав. С ним было веселее. Даже когда он орал. Даже когда лез с глупыми вопросами. Даже когда смотрел так, что хотелось провалиться сквозь доски пирса. — Ты сказочник, Пятифанов, — сказал Антон. — Да ну тебя, — ответил Рома. — Но ты меня не бросай. — Не брошу, — пообещал Антон. Вода плескалась у свай. Луна поднималась выше, и её отражение расплывалось по озеру серебряным пятном. Антон стоял, сжимая перила, и думал о том, что этот вечер, наверное, запомнит на всю жизнь. Рома стоял рядом и молчал. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых разговорах. Они стояли на пирсе молча. Рома прислонился к столбу, скрестив руки на груди, и смотрел, как луна дрожит на воде, разбитая на тысячи кусочков. Каждый кусочек был маленький, острый, как осколок стекла. Он думал о том, что Антон сейчас рядом, но между ними всё равно есть что-то, чего он не может понять. Какая-то стена. Невидимая, но твёрдая. «Он опять смотрит на тот берег, — подумал Рома. — На сосны. На темноту. На всё, что угодно, только не на меня» Это бесило. Не потому, что Рома хотел быть центром вселенной — ему плевать, кто на него смотрит. А потому, что Антон смотрел куда-то, где Ромы не было. Туда, куда он не мог войти. В свои мысли, в свои рисунки, в свою Полину. При мысли о Полине Рома скривился. Она была везде. В библиотеке — с Антоном. На плацу — рядом. В рисунках — целыми страницами. Рома видел этот портрет, когда заглядывал в блокнот. Глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Руки, сложенные на коленях. Всё такое правильное, гладкое, вылизанное. Антон выводил каждую чёрточку с таким терпением, с каким никогда не рисовал Рому. Рому он рисовал быстро, набросками, будто торопился закончить и выбросить. «А её — вылизывает, — сжал челюсти Рома. — Как будто она — икона. Как будто она — лучше» Он знал, что ревнует. Не к Полине — к тому месту, которое она заняла в голове Антона. К тому спокойствию, с которым Антон говорил о ней. К тому, что он мог разговаривать с ней о чём-то, о чём с Ромой не говорил. «Ты не умеешь слушать», — сказал Антон тогда в библиотеке. Рома вспомнил эти слова и почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не гнев. Обида. Обида на себя, потому что Антон был прав. Он и правда не умел слушать. Он умел орать, умел драться, умел заставлять Антона есть кашу. Но слушать — нет. Слушать — это сидеть и молчать. А он не умел молчать. Он посмотрел на Антона — тот стоял, вцепившись в перила, как в спасательный круг. Очки блестели в лунном свете, делая его лицо каким-то чужим, взрослым. Рома не понимал, как можно носить эту хреновину на носу и не снимать. Ему было бы неудобно. Стекла, дужки, постоянное давление на переносицу. — Пятифанов, — сказал Антон. — М? — Почему ты носишь такие немодные штаны? У всех джинсы, а ты — в этих... мешках. Рома усмехнулся. «О чём он? — подумал он. — Серьёзно? Штаны? Мы стоим здесь, я от злости сейчас взорвусь, а он спрашивает про штаны?» — Я не люблю, когда на меня смотрят, — ответил он. — А в джинсах все смотрят. — А я на тебя смотрю, — тихо сказал Антон. Рома дёрнулся. Внутри кольнуло — не больно, а так, приятно-неприятно, как укол шприцем. «Смотрит.» — Ты можешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ты же художник. На самом деле он хотел добавить: «И мне не всё равно, смотришь ты или нет». Но не добавил. Потому что это было бы слишком откровенно. — А очки ты зачем носишь? — спросил он, не глядя на Антона. — Не понял, — нахмурился Антон. — Это я про себя, — Рома поправил невидимые очки на носу, просто чтобы занять руки. — В смысле, про тебя. Зачем? «Зачем ты их носишь? Зачем ты вообще такой? Зачем ты рисуешь её, а не меня? Зачем ты с ней разговариваешь о том, о чём со мной не говоришь?» Антон долго молчал. Рома ждал. Смотрел на воду, на отражение луны, на то, как рыба плеснула у берега — один раз, и затихла. — Они помогают видеть, — сказал Антон. — Без них я не различаю лиц. Только силуэты. — А с ними? — С ними — всё чётко. Иногда я снимаю их специально. Чтобы не видеть. — Чего? — Рома знал ответ. Отец. Но хотел услышать. — Отца, — тихо ответил Антон. — Когда он пьяный. Рома сжал челюсти. «Если бы я мог, — подумал он. — Если бы я мог найти этого урода и разбить ему морду. Но я не могу. Я здесь. Он там. И Антон — здесь, но думает о нём» — А меня ты без очков видишь? — спросил он. — Конечно, ты балбес? — Я не балбес, просто уточнил, — буркнул Рома беззлобно. «Хотя какая разница? балбес, не балбес. Главное, что видит» Он подумал о Полине. Антон говорил о ней с таким спокойствием, с такой нежностью, как будто она была картиной в музее. А о Роме — как о вещи. — А её ты видишь? — спросил он. — Кого? — не понял Антон. — Морозову. Антон замер. Рома заметил — плечи напряглись, пальцы на перилах сжались сильнее. — Вижу конечно, — осторожно ответил Антон. — И как она тебе? Без очков? С очками? — Что ты имеешь в виду? — Антон повернулся. Рома смотрел вперёд, на воду. Не на Антона. — В смысле, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал от ревности, которую он так старательно отрицал, — она тебе нравится? Как... женщина? Или как картинка? — Она — интересная, — ответил Антон. — Я хочу её понять. — А меня ты понимаешь? — Ты — другой. — Какой? — Ты — не загадка. Ты — ответ. Рома хмыкнул. «Ответ. На что? На вопрос, который он себе задаёт? Или на вопрос, который я ему задаю?» — А она красивая? — спросил он. — Полина? — Антон удивился. — Наверное. Не знаю. — Как это — не знаешь? Ты художник. Ты всё видишь. — Я вижу форму. И содержание. Форма у неё правильная. А содержание... пустое. — А у меня? — У тебя форма кривая, — сказал Антон, и Рома услышал в его голосе усмешку. — И содержание... сложное. — Спасибо, — буркнул Рома. — Обрадовал. «Кривая, — подумал он. — Моя форма — кривая. А у неё — правильная. Потому что она — правильная. И галстук завязывает ровно, и на плацу стоит как статуя, и никогда не орёт» Он почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Не на Антона — на себя. На то, что он не может быть правильным. Что он всегда грубый, всегда орёт, всегда лезет не в своё дело. Что Антон, наверное, сравнивает его с Полиной и думает: «Вот с ней лучше. С ней спокойно. А с ним — вечный шторм». — Ты это, — сказал Рома. — А очки сними. — Зачем? — Антон напрягся. — Хочу посмотреть на тебя без них. На настоящего. — Я и так настоящий. — Сними, говорю. Антон помедлил. Потом снял очки. В лунном свете его лицо стало размытым — близорукие глаза смотрели куда-то в сторону, потому что без стёкол он не видел чётко. — Повернись ко мне, — сказал Рома. Антон повернулся. Рома смотрел на него. На бледную кожу, на тени под глазами, на губы, которые чуть дрожали. На то, как он щурился, пытаясь сфокусироваться. — Ты в них другой, — сказал Рома. — Какой? — Беззащитный. — Я и не беззащитный, — ответил Антон. — А с очками — притворяешься умным. А без — просто... Петров. Который плохо видит. — И тебе какой больше нравится? — спросил Антон. Рома задумался. «Какой? Оба бесят. Оба... нужны. Потому что оба — это он. И тот, что в очках — который рисует Полину и говорит про загадки. И тот, что без очков — который щурится и дрожит» — Оба, — сказал он. — Но сейчас ты больше похож на человека. — А с очками на кого? На сову? — На кого-то другого. На кого-то, кто думает, что я не умею слушать. — Ты не умеешь, — тихо сказал Антон. — А ты умеешь? — Рома развернулся к нему. — Ты умеешь слушать меня? Когда я говорю, что мне не нравится, как ты смотришь на Морозову? Что мне не нравится, когда ты говоришь о ней как о... как о чём-то важном? Антон замер. — Ты ревнуешь? — спросил он. — Не ревную! — рявкнул Рома. — Ревнуешь, — настаивал Антон. — К Полине. К моим рисункам. — Закройся, Петров! — Сам заткнись. Они смотрели друг на друга. Рома тяжело дышал, кулаки сжаты. Антон щурился без очков, и это делало его смешным. Маленьким. Нелепым. — Ты долбоеб, — сказал Рома, неожиданно успокаиваясь. — А ты — нет? — Я — да. Но ты — больше. — За что? — За то, что не понимаешь, — Рома выдохнул, шумно, как после драки. — Ты мне нужен. Весь. С очками и без. С твоими рисунками и без. С Морозовой и без. Но когда ты про неё говоришь... я злюсь. Потому что она занимает то место, где должен быть я. — Какое место? — не понял Антон. — В твоей голове, — Рома ткнул пальцем ему в лоб. — Здесь. Я хочу быть здесь. А она там. И это бесит. Антон улыбнулся — не усмехнулся, а улыбнулся. Настоящей, тёплой улыбкой. — Глупый ты, Пятифанов, — сказал он. — Сам глупый. — Она занимает другое место. Там, где я рисую. А ты — там, где я живу. Это разные вещи. — Не врубаюсь, — буркнул Рома. — А ты не врубайся. Просто верь. Он надел очки обратно. Мир снова стал чётким. И Рома увидел в его глазах то, чего не замечал раньше — усталую нежность. Ту, которую он сам пытался спрятать за грубостью. — Иди сюда, — сказал Рома. — Зачем? — Обниму. — На пирсе? Увидят. — Кто увидит? Рыбы? Антон сделал шаг. Потом ещё один. Рома обнял его — крепко, как будто боялся, что тот упадёт в воду. Они стояли обнявшись, глядя на луну. Вода плескалась у свай. Где-то в лесу ухала сова. — Петров, — сказал Рома. — М? — Ты всё равно долбоеб. — Умеешь ты все испортить. — Но мы вместе. — Вместе, — согласился Антон. Рома не отпускал его. Луна плыла по небу, такая же упрямая, как они сами. Она поднялась высоко, и её свет залил комнату №7 бледным, почти болезненным сиянием. Окно было открыто — ветер шевелил штору, и тени от сосен ползали по полу, как живые. Где-то в лесу ухала сова — размеренно, монотонно, как часы, которые отсчитывают время до конца смены. Иногда Ромка умел молчать. Редко, очень редко, но умел. Сегодня был тот самый случай. Рома сидел на своей кровати, прислонившись спиной к холодной стене. В одной руке он держал пачку «Примы», но не курил — просто мял её, разминал табак пальцами, слушал, как шуршит бумага. Во рту пересохло — хотелось пить, но идти на кухню было лень. Да и оставлять Антона одного не хотелось. Он смотрел на него. Антон лежал на своей кровати, свернувшись калачиком, лицом к окну. Волосы разметались по подушке — белые, почти прозрачные в лунном свете, как паутина, которую ветер прибил к мокрому стеклу. Рома заметил это только сейчас. Раньше думал — русый. Ну, светлый. Может, пепельный. А они белые. Как снег. Как бумага, которую Антон исписывает своими рисунками. Как те листы, на которых появляются сосны, Полина, Рома. «Альбинос, — вспомнил Рома. — Он сказал — частичный альбинизм. Волосы белые, брови белые, ресницы белые. А глаза голубые. С тёмной каймой. Как у кошки, когда она смотрит из темноты» Рома не знал, красиво это или странно. Ему нравилось. Всё, что связано с Антоном, нравилось. Даже то, что бесило. А бесило его многое — как Антон молчит, как не ест, как смотрит на Полину, как щурится без очков, становясь похожим на испуганного зверька. «Почему он такой? — думал Рома. — Почему не может быть нормальным? Ну, как все. Есть, спать, улыбаться. А он — как будто из другого теста. Из белого. Из того, которое не пропекается» Антон не спал. Рома видел — плечи напряжены, пальцы сжимают край подушки. Он думал о чём-то. Может, об отце — тот всегда приходил в голову по ночам, когда темнота сгущалась и становилась похожей на его силуэт. Может, о Полине — её портрет остался в блокноте недорисованным, глаза требовали ещё одного слоя карандаша. Может, о том, что будет завтра — ещё один день, ещё одна попытка не сломаться. Или о том, что было в душе. Об этом Рома думал постоянно. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел Антона под холодной водой: белое тело, покрытое синяками, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, очки, запотевшие от пара. И губы — холодные, солёные, которые он целовал. Рома почувствовал, как внутри поднимается жар. Стыд? Нет, стыдиться он не умел. Скорее — недоумение: как он, Рома Пятифанов, грубый, неотёсанный, вечно злой, мог оказаться в такой ситуации? Он должен был драться, курить, орать на вожатых. А он сидел на кровати, смотрел на спящего парня и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. «Ты влип, Пятифанов, — сказал он себе. — Влип по самые уши. И выбраться не сможешь» Он отбросил пачку, встал. Босиком прошёлся по комнате — туда-сюда, туда-сюда. Пять шагов в одну сторону, пять — в другую. Пол был холодным, бетонным, и это помогало не раскиснуть. — Петров, — позвал он. Негромко, чтобы не спугнуть. Антон не ответил. — Я знаю, что не спишь. Ты дышишь не так. Антон повернулся. Очки лежали на тумбочке — он снял их перед сном, аккуратно сложив дужки. Без стёкол его лицо казалось чужим — глаза щурились, пытаясь сфокусироваться на Роме, ресницы белые-белые, как иней на проводах. Он выглядел младше. И беззащитнее. — Чего тебе? — спросил Антон. Голос сонный, хриплый. — Поговорить надо, — Рома сел на свою кровать, напротив. Колени почти касались колен. — О чём? — Антон сел, обхватил колени руками. Поза детская, беззащитная. Рома стиснул зубы — ему хотелось сказать что-то грубое, чтобы не размякнуть. Но он сдержался. — О том, что после. — После чего? — не понял Антон. — После лагеря. После смены. После всего. Антон долго молчал. Смотрел в окно, на луну, на тени сосен, которые ползали по стене. Рома терпел. Он учился терпеть — это было трудно, но нужно. Антон не любил, когда на него давили. — Ничего не будет, — сказал Антон наконец. — Вернусь домой. Отец будет бить. Я буду рисовать. Оля будет плакать. Как всегда. — А я? — Рома почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Антона — на мир, который сделал его таким. Способным только ждать боли. Не умеющим верить в хорошее. — А ты забудешь, — ответил Антон. — У тебя будет своя жизнь. Друзья, девушка. Ты забудешь. — Ты ахуел, Петров, — отрезал Рома. — Я не забуду. — Все забывают. — А я нет, — Рома повысил голос, но тут же осадил себя. — Я обещания помню. Даже те, которые сам себе давал. Антон усмехнулся — горько, одними уголками губ. Глаза без очков смотрели куда-то в сторону, потому что он не мог сфокусироваться. — А ты мне давал обещания? — Да, — Рома подвинулся ближе. — Тот, когда сказал: «Я рядом». — Это не обещание, — Антон покачал головой. — Это слова. — А я слова на ветер не бросаю. Они замолчали. Рома смотрел на белые волосы Антона, на его бледное лицо, на руки, которые сжимали колени. Синяки на запястьях уже пожелтели — заживали. «Он не верит, — понял Рома. — Никому не верит. Даже мне. Думает, что я уйду, как все. Что надоест. Что найду кого-то получше, без синяков, без отца-алкоголика, без вечно мокрых глаз» — Тох, — сказал Рома. — Что? — Посмотри на меня. Антон поднял голову. Без очков его глаза были большими, тёмными, растерянными. Как у ребёнка, который потерялся в лесу. — Ты мне веришь? — спросил Рома. — Не знаю, — честно ответил Антон. — Хочу. Но не уверен. — А ты попробуй. — Пробовал. Не получается. — Тогда просто слушай, — Рома взял его за руку. Ладонь Антона была холодной, худой, с обкусанными ногтями. — Я не уйду. Я буду рядом. Даже если ты прогонишь. Даже если не захочешь меня видеть. Потому что я так решил. — Ты не можешь решать за двоих, — возразил Антон. — Могу, — упрямо сказал Рома. — Я за нас двоих решаю. Потому что ты не умеешь. Ты только боишься. — Я не боюсь, — нахмурился Антон. Ромка усмехнулся. — А все таки, боишься чего? — Что ты уйдёшь. — Не уйду. — Откуда знаешь? — Знаю, — Рома сжал его руку. — Потому что мне с тобой... ну, не скучно. Антон усмехнулся — на этот раз теплее. — Вот только ты так мог сказать. — Я знаю. — давольно улыбнулся Рома. — Вредный ты. — Знаю. — И всё равно... — Антон замолчал, не договорил. — Что — всё равно? — Рома наклонился. — Всё равно я рад, что ты есть. Рома почувствовал, как внутри разливается тепло — как после глотка водки, когда она идёт по пищеводу, обжигая всё на своём пути. Ему хотелось сказать что-то грубое, чтобы сбросить это тепло, потому что оно было непривычным, почти болезненным. — Ладно, хватит соплей, — буркнул он. — А то я сейчас разревусь. — Ты не умеешь реветь, — ответил Антон. — Схуяли, я че не человек? Умею. Но не показываю. Он отпустил его руку, отодвинулся. Посмотрел в окно, на луну, на звёзды, которые висели низко, как будто их можно было достать рукой. — Антон, — сказал он. — М? — Ты мне обещай. — Что? — Что не сдохнешь. Что не дашь себя убить. Будешь рисовать, даже если никто не будет смотреть. Антон усмехнулся. — Ты моя мать? — Нет, — Рома покачал головой. — Я человек, который тебя... ну, ты понял. — Понял, — кивнул Антон. — Обещаю. — И я обещаю, — Рома протянул руку. — Что буду рядом. Пока ты не прогонишь. — А если прогоню? — Не прогонишь, — уверенно сказал Рома. — Тебе со мной веселее. — Веселее, — согласился Антон. — Со смеху обоссусь сейчас. — Давай не на кровати. Антон толкнул его в плечо. Ромка залился хохотом. Они сидели на кровати, рядом. Луна светила в окно, и белые волосы Антона сияли, как нимб. Рома смотрел на них и думал о том, что никогда раньше не видел таких волос. Ни у кого. Только у этого странного парня, который не ест, не спит, рисует сосны и боится собственной тени. «Почему я? — подумал Рома. — Почему из всех людей — я? Я — грубый, злой, не умею слушать. А он — нежный, как тот карандаш, которым рисует. Почему мы оказались в одной комнате, в одном лагере, в одной жизни?» Ответа не было. Но Рома перестал искать. Они молчали. Рома сидел и смотрел, как лунный свет падает на белые волосы Антона, рассыпаясь на тысячи маленьких искр. «Не засыпай, — подумал Рома. — Дай мне ещё посмотреть» Но Антон заснул. Рома остался сидеть. На часах было полпервого. Лагерь спал. Только луна и сосны знали, что Рома Пятифанов смотрит на спящего парня и чувствует то, что никогда не чувствовал раньше. Он не знал, как это называется. Может, любовь. Может, жалость. Может, просто — «ты мой». Но ему было всё равно. Он взял пачку «Примы», вышел на крыльцо. Закурил. Смотрел на звёзды. «Я обещал, — думал он. — Я всегда выполняю обещания» Докурил, затушил бычок. Вернулся в комнату. Антон спал. Рома лёг на свою кровать, закрыл глаза. Утро придёт — он будет рядом.