Правило тишины

Рома проснулся за десять минут до подъёма. Не от будильника — у него его не было. И не от репродуктора — тот ещё молчал. Просто открыл глаза и понял: всё, не засну больше. Какое-то внутреннее чутьё всегда срабатывало перед важными днями. Перед дракой. Перед экзаменом. Перед смотром. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. В комнате было темно — только тонкая полоска света из-под двери. Антон спал на соседней кровати, свернувшись калачиком. Во сне он выглядел младше — морщинки разглаживались, напряжение уходило. Обычный парень. Худой, бледный, но обычный. — Петров, — позвал Рома шёпотом. Антон не проснулся. Рома и не ждал. Просто хотел убедиться, что тот дышит. Он встал, босиком прошёл к окну. Отодвинул штору. На улице ещё было серо — солнце только начинало подниматься из-за сосен. Туман стелился над землёй, как парное молоко. Августовское утро обещало быть жарким. Рома достал из-под подушки пачку «Примы». Закурить хотелось зверски — с утра пораньше, пока никто не видит. Но Сергей Иванович обещал личный контроль перед смотром: «Если кто-то будет вонять табаком — пойдёшь на плац в противогазе». Рома не сомневался — сделает гадость. Вожатый умел наказывать изобретательно. Он сунул пачку обратно. В 7:30 репродуктор рявкнул «Вставай, страна огромная!». Рома дёрнулся как от удара. Антон сел на кровати мгновенно — как будто и не спал. Глаза красные, волосы торчат во все стороны. — Смотр сегодня, — сказал Антон. Не вопрос. Утверждение. — Ага. Поэтому вставай. Умывайся. Галстук найди. — Я его под подушку положил. Чтобы не мялся. — Ты серьёзно? — Рома усмехнулся. — Галстук под подушку? Ты ещё погладь его, Петров. — А ты свой где держишь? — В тумбочке. В комке. — И он мятый. — А мне по хуй. Я не на конкурс красоты иду. Антон покачал головой, но спорить не стал. Натянул штаны, пионерскую майку. Галстук достал из-под подушки — красный, ровный, как с утюга. — Зазнаешься, — сказал Рома. — Я просто аккуратный. — Нудный. — Тоже мне комплимент. Рума оделся быстро — штаны, майка, кеды. Галстук сунул в карман. Наденет перед построением. Если не забудет. — Пойдём, — сказал он. — Морозова убьёт, если опоздаем. — Она всегда убивает, — Антон сунул блокнот в карман. — Молча. Я боюсь её молчания. — Ты ничего не боишься. — Вру, — сказал Рома. — Боюсь. Но не признаюсь. Плац уже гудел. Все семь отрядов выстроились в колонны — младшие сопели впереди, старшие маячили сзади. Седьмой отряд занял своё место — левый фланг, у самой трибуны. Сергей Иванович носился вдоль шеренги, как коршун, поправляя галстуки, воротники, пилотки. — Головы выше! — орал он. — Плечи расправить! Животы втянуть! Пятифанов, ты беременный, что ли? — Я просто расслабился, — буркнул Рома, но живот втянул. — Ещё одно слово — пойдёшь на плац в противогазе! — А у нас есть противогазы? — Будут! Закажу! Рома закрыл рот. Не потому, что испугался — потому что решил не тратить энергию. Полина стояла в первой шеренге, как всегда — прямая, невозмутимая, с блокнотом в руках. Сегодня на ней был парадный галстук — широкий, ярко-красный, с металлическим значком. Рома заметил, что Бяша смотрит на неё не отрываясь. — Эх Бяшка, пропал, — сказал Рома тихо, чтобы слышала только Катя, которая стояла справа. — Не лезь, — ответила Катя. — А я не лезу. Я констатирую. — Констатируй про себя. Рома усмехнулся. Катя Смирнова была единственной, кто мог его осадить без крика. Она просто смотрела укоризненно — и этого хватало. — Пятифанов, — сказала Катя тихо, пока Сергей Иванович отвлёкся на младший отряд. — Ты сегодня держишься? С тобой всё в порядке? — А с чего мне быть не в порядке? — Не знаю. Ты какой-то... сосредоточенный. Обычно ты к таким вещам относишься спустя рукава. — Смотр — дело ответственное. Морозова сказала — надо. Значит, надо. — Ты её слушаешь? — Катя сморщилась. — Нет. Я слушаю Серёгу. Он меня в противогаз обещал. Смирнова усмехнулась. — Врёшь. — Вру. Но ты не лезь. — Не лезу. Я просто смотрю. Катя отвернулась. Рома посмотрел на Антона, который стоял в двух шагах. Антон был бледным — бледнее обычного. Глаза в пол, пальцы сжимают край пилотки. — Петров, — шепнул Рома. Антон поднял голову. — Не ссы, — сказал Рома. — Справимся. — Я не ссу. — Врёшь. Но это нормально. Я тоже волнуюсь. — Ты? — Я. Только не показываю. Антон кивнул. Стал чуть спокойнее. Сергей Иванович дал команду: «Отряды, на исходную!» Начался смотр. Первыми выступали младшие. Топали ногами, сбивались с ритма, пели фальшиво. Сергей Иванович морщился, но молчал — у младших всё впереди. Потом — средние. Лучше, но тоже не фонтан. Рома слушал и думал: «Мы-то выступим не хуже». Седьмой отряд вышел на плац четвёртым. — Отряд, равняйсь! — скомандовала Полина. — Смирно! Сорок человек замерли. Рома вытянулся, как струна. Антон — рядом, тоже замер. — Шагом марш! Отряд двинулся. Нога в ногу. Рома бил шаг чечётко, отбивая ритм. Сбоку от него топал Витька Семёнов — в ногу, не сбиваясь. — Раз-два! Раз-два! — считала Полина. Голос у неё был звонкий, как колокольчик. Строгий. Рядом с ней маршировал Бяша — и смотрел на неё, а не на плац. «Забьётся, — подумал Рома. — Наступит кому-нибудь на ногу. И Морозова его убьёт». Но Бяша не спотыкался. Шёл ровно, не сбиваясь. Даже улыбался краем губ. Отряд дошёл до трибуны, остановился. — Песню! — скомандовала Полина. Рома глубоко вздохнул и запел. Голос у него был громкий, немного хриплый, но в строю это не имело значения. Важно было орать в унисон. «Взвейтесь кострами, синие ночи...» — запели сорок глоток. Рома орал что есть мочи. Антон пел — Рома слышал его голос, тихий, но правильный, не фальшивящий. «Мы пионеры — дети рабочих!» Сергей Иванович на трибуне улыбался. Полина улыбалась — Рома заметил краем глаза. Бяша смотрел на неё, а не на трибуну. Песня кончилась. Отряд замер. — Вольно! — скомандовала Полина. Седьмой отряд выдохнул. После смотра отряды разошлись. Рома отошёл к стенду, где висели результаты прошлых соревнований, прислонился плечом к деревянному щиту. Достал «Приму», закурил — теперь можно, Сергей Иванович орать не будет, он сейчас с судьями итоги подводит. Антон стоял рядом, листал блокнот. На первой странице — новый набросок. Плац, трибуна, строй. И Полина в центре, с поднятой рукой. — Опять её рисуешь? — спросил Рома. — А что мне рисовать? Тебя? —усмехнувшись спросил блондин. — Меня не надо. Я не люблю. — Ромка стряхнул пепел и выдохнул в сторону. — А себя? — Себя тем более. Я и так себя знаю. Антон усмехнулся и закрыл блокнот. К ним подошла Катя. — Слышали? — спросила она. — Говорят, третье место у нас. — А кто первое? — Второй отряд. И пятый. — Это какие-то выскочки, — буркнул Рома. — Мы лучше всех пели. Я специально орал. — Ты орал, а надо было петь, — Катя улыбнулась. — Но молодцы. Морозова довольна. — Морозова всегда довольна. Просто не показывает. — как бы заступаясь отозвался Петров. Катя посмотрела на Антона. — Ты как себя чувствуешь? — спросила Катя, крутя прядь розовых волос в руке. — Нормально. — А бледный то какой?! — Я всегда бледный. — Это да, — Катя вздохнула. — Ладно. Я пойду, девочек поздравлю. А вы — не скучайте. Она ушла. Рома затушил бычок, спрятал в карман. — Пойдём, — сказал он Антону. — Посмотрим, как там наши художники. — Какие художники? — Петров поднял глаза. — Бяша и Морозова. Они сейчас стенд оформляют. Полина и Бяша стояли у стенда с ватманом и красками. Стена была деревянной, сколоченной на скорую руку — на ней вешали отрядные газеты к смотрам и праздникам. Сейчас Бяша выводил кисточкой заголовок: «СЛАВА СОВЕТСКОЙ АРМИИ». Буквы получались ровными, но с лёгким наклоном — его почерк, весёлый и немного хулиганский. Полина стояла рядом, держала баночку с красной краской. Смотрела, как Бяша рисует. — Ты левша? — спросила она. — Ага. В школе переучивали. Теперь пишу правой, а рисую левой. — Почему не переучили рисовать? — Потому что я не дался. Спрятал карандаш, сказал, что потерял. А сам под кроватью рисовал. — Хитрый. — Полина улыбнулась. — Не хитрый. Просто упрямый. Бяша закончил заголовок, отступил на шаг, оценил. — Ровно? — спросил парень, явно ожидавший похвалы от Полины. — Почти. Буква «С» немного завалена влево. — Это характер на. — усмехнулся Бяша. — У буквы «С» нет характера. — сложив руки на груди, отчеканила Морозова. — А у моей есть. Потому что я её нарисовал. Полина покачала головой, но спорить не стала. Рома и Антон стояли в стороне, не мешали. Рома курил, Антон смотрел на Бяшу. — Он хорошо рисует, — сказал Антон. — Ты лучше, — ответил Рома, вкладывая в эти слова, все свою веру в Петрова. — Я — другое. Он — весёлое. А я — грустное. — И то, и другое надо. — закатив глаза, ответил Ромка. — Зачем? — Чтобы жизнь была не в одном цвете. Антон посмотрел на Рому. — Ты сегодня философ. — Ага. Солнце напекло. Бяша отложил кисть, повернулся к Полине. — А ты чего не рисуешь? — поджав губы спросил Бяша. — Я не умею. — выдала заученную фразу Полина. — Я тебя научу. — вложив в руку Морозовой кисть, настойчиво сказал Бяша. — Некогда. — Времени много. Смена длинная. Полина задумалась. Потом взяла кисть — не ту, которую ей дал Бяша, а маленькую, с тонким кончиком. — Что рисовать? — спросила она. — Звезду. Пионерскую. Красную. — Я звёзды не умею. — Просто пять линий. Смотри — я покажу. Бяша встал за её спиной, накрыл её руку своей. Нежно, не навязчиво — как будто поправлял ошибку. Кисть дрогнула — и на ватмане появилась первая линия. — Видишь? — спросил Бяша. — Легко. Полина ничего не сказала. Но не отдёрнула руку. Антон посмотрел на Рому. — Между ними что то есть?— спросил Антон. — Думаю нет, а ты? — спросил Рома. — Не знаю. Она вообще кого-то любит? — кинув оценивающий взгляд, поинтересовался Петров. — Есть такое дело. Не показывает. Но Бяшка — он добрый. Может, растопит. — А тебя кто растопит? — Меня не надо. Я и так горячий. — Рома потер скулу. Антон усмехнулся. Брюнет затушил бычок. — Пойдём в столовую, — сказал он. — Голодный как волк. — А смотр? — спросил Антон. — Кончился смотр. Морозова справится. Они пошли к столовой. Плечо к плечу. Антон держал блокнот в руке. Рома — пачку «Примы» в кармане. Солнце стояло высоко. В столовой было шумно — отряды обсуждали итоги смотра. Кто-то хвалился, кто-то жаловался на судей. Седьмой отряд сидел на своём обычном месте — в левом углу, у грязного окна. Рома ел борщ. Гречневую кашу с котлетой. Компот. Всё подряд, быстро, с аппетитом. Антон ковырялся в тарелке, но Рома не лез — Петров сегодня выступил, устал, пусть ест как хочет. Катя села напротив, поставила поднос. — Слышал? — спросила она. — Что? — с набитым ртом, спросил Ромка. — Мы всё-таки третьи. Пятый отряд — вторые. Второй — первые. — Ну и чёрт с ними, — Рома пожал плечами. — Мы лучше пели. — Я знаю. Но судьи — дураки. — Всегда были дураками, всегда будут. Катя усмехнулась. — Ты сегодня хорошо командовал. — Смирнова подмигнула и похлопала по плечу друга. — Я не командовал. Я орал. — без энтузиазма ответил Пятифанов. — Это одно и то же. — Нет, — Рома покачал головой. — Командовать — это как Морозова. Тихим голосом, но все слушаются. А я — я просто громкий. — И тебя слушаются. — продолжила настаивать на своем Катя. — Потому что боятся. — махнув рукой, Рома продолжил есть. — Нет, — Катя посмотрела на него серьёзно. — Потому что ты справедливый. Когда надо — помогаешь. Когда не надо — не лезешь. Ромка не нашёл, что ответить. — Ты сегодня какая-то больно умная, — сказал он. — Солнце напекло, — улыбнулась Катя. — Как и тебя. — Не сравнивай. Я мужик, мне можно. — А мне, женщине, — нельзя? — Тебе — можно. Тебе всё можно. Ты же Катька. Катя подмигнула и ушла — доделывать стенгазету. Антон и Полина: После обеда Антон пошёл к стенду — доделывать газету. Полина была уже там, одна. Бяша куда-то убежал — то ли за красками, то ли за блокнотом. — Поможешь? — спросила Полина, не поднимая головы. Она рисовала красные гвоздики в углу — получалось плохо, цветы были похожи на кляксы. — Что такое? — спросил Антон. — Цветы. У меня не получается. — Морозова посмотрела на него так беспомощно. Антон взял кисть. Быстро, уверенно нарисовал три гвоздики. Красные, с зелёными стеблями, похожие на настоящие. — Ты хорошо рисуешь, — сказала Полина смущенно улыбаясь. — Я знаю. — Антон вручил ей кисть обратно. — Не скромничаешь. — усмехнулась Морозова. — А зачем? Я умею — значит, умею. Полина посмотрела на него — не строго, как обычно, а с любопытством, будто видела его первый раз и старалась рассмотреть полностью. — Ты странный, Петров. — Мне уже говорили. — Антон слабо улыбнулся. — Пятифанов? — нахмурилась Полина. — И он. — Вы друзья? Антон задумался. — Не знаю, — сказал он. — Мы соседи. Он меня заставляет есть. Я его рисую. — Заставляет есть? — недоумевающе спросила брюнетка. — Ага. Говорит: «Не дохни, Петров». Полина усмехнулась — искренне. — Он грубый, — сказала она. — Но справедливый. — парировал Антон. — Как и ты. — Я — нет. Я просто рисую. — Рисование — тоже справедливость. Ты показываешь правду. Антон не ответил. Он принялся дорисовывать гвоздики. — Между тобой и Бяшей что то есть? — сказал он. Полина замерла. — С чего ты это взял? — тон Морозовой стал грозным. — Нууу. Он на тебя смотрит всё время. Как на чудо. — Он на всех смотрит как на чудо. Он художник. — На тебя — по-другому. Полина молчала. Смотрела на гвоздики, которые нарисовал Антон. — Я не умею любить, — сказала она наконец. — Не умеешь или не хочешь? — спросил Антон, разглядывая ее волосы, прямо сейчас захотелось нарисовать их во всех подробностях. — Не знаю. Наверное, не умею. — Бяша научит. — А если мне это не надо? — нахмурившись отбивалась Полина. — Тогда он будет просто рядом. И это тоже хорошо. Полина посмотрела на Антона — долго, пристально. — Ты глупый, Петров? — Нет. Я говорю как есть. Полина взяла кисть, попробовала нарисовать ещё один цветок. Получилось лучше. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то что открыл глаза. Антон кивнул и пошёл к корпусу. Блокнот лежал в кармане. В голове крутился новый рисунок — Полина, которая учится рисовать красные гвоздики. Рома: Рома лежал на кровати, смотрел в потолок. Антон сидел за столом, рисовал. Лампу включили — хотя на улице ещё было светло, в комнате сумерки сгущались. — Петров, — сказал Рома, повернув голову в его сторону. — Что? — не полнимая глаз, отозвался Антон. — Ты сегодня с Морозовой говорил. О чём? — О цветах. — Каких цветах? — нахмурился Рома, он явно ожидал услышать что то поинтереснее. — О гвоздиках. Она не умеет рисовать. Я научил. — А Бяша? — Что — Бяша? — наконец посмотрев на Ромку, спросил Антон. — Что у них? — не унимаясь, Рома вскочил с кровати. — Ничего, — Антон снова склонился над блокнотом. — Она его не любит. — Она никого не любит. Она — староста. У неё другие задачи. — махнув рукой, Рома улегся обратно. — Без любви жить нельзя, — тихо сказал Антон. — Можно. Я вот живу. — положив руки под голову, ответил брюнет. — Ты врёшь. — Вру, — согласился Рома. — Но ты не лезь. — Не лезу. Я рисую. Рома замолчал. Смотрел, как двигается карандаш. Как появляются линии — сначала тонкие, потом жирные. Как Антон кусает губу, когда выводит что-то сложное. — Нарисуй меня, — сказал вдруг Рома. Антон поднял голову. — Ты же не любишь, когда тебя рисуют. — удивившись ответил Петров. — Сегодня — люблю. — Рома слабо улыбнулся. — Почему? — Потому что смотр выиграли. Ну, почти. Антон усмехнулся. Открыл новый лист, начал рисовать. Рома сидел не двигаясь. Смотрел прямо перед собой. — Так надо? — спросил Антон. — Надо. — Не улыбайся. Ты не улыбаешься в жизни. — А чего не улыбаться, празднику то такому. — Смотру? — тихо спросил Антон. — Смотр — ерунда. Ты рисуй. Антон рисовал. Рома терпел. В комнате было тихо — только скрип карандаша и дыхание двух людей. — Готово, — сказал Антон через полчаса. Рома подошёл посмотреть. На листе был он — Рома Пятифанов. Сутулый, грубый, с вечно нахмуренным лицом. Но в глазах — что-то живое. То, что Рома никогда в себе не замечал. — Это как на фото. — удивился он. — Да ладно тебе. — смущенно ответил Антон. — Похоже очень. — Убирай, — Антон протянул рисунок. — Зачем? —Ромка удивленно вкинул брови. — Чтобы был. На память. Рома взял лист. Сложил пополам, сунул в карман. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что видишь. Антон кивнул. Сегодня они понимали друг друга без слов.