Правило тишины

Пятый день смены начинался отлично, с самого утра в комнату залетел Сергей Иванович, объявив, что сегодня футбол. За час до матча раздевалка гудела как улей. Мальчишки из седьмого отряда натягивали грязные бутсы, перематывали шипы, спорили, кто в каком составе выходит. Рома сидел на деревянной скамейке, босиком, старые кеды валялись рядом. Он не носил бутсы — не любил, жали. Играл в кедах или вообще босиком, если поле мягкое. Сегодня поле было жёстким — август, земля пересохла, кочки торчали как пули. Пришлось надеть обувь. — Пятифанов, ты в нападении? — спросил Витька Семёнов, наматывая щитки на голени. — А где ж ещё? — Рома затянул шнурки. — В ворота? Я вратарь хреновый. — Ты везде хреновый, кроме драки, — усмехнулся Витька. — Заткнись, Семёнов. Я гол забью — посмотрим, кто хреновый. Витька хотел огрызнуться, но передумал. С Ромой лучше не спорить перед матчем — злой становится, как цепной пёс. Антон сидел в углу на перевёрнутом ящике, с блокнотом на коленях. Рисовал. Рома покосился — Петров набрасывал схему поля, расстановку игроков. Не футбольную — свою, какую-то странную, где игроки были не точками, а крошечными фигурками. — Петров, ты сегодня в воротах, — сказал Рома. Антон поднял голову. — Я не умею. — А кто умеет? Женька ногу потянул. Больше некому. — Поставь Семёнова. — Семёнов в защите нужен. Всё, без разговоров. Надевай перчатки. Антон вздохнул. Спорить с Ромой было бесполезно — он всё равно сделает по-своему. Антон закрыл блокнот, сунул в рюкзак. Надел вратарские перчатки — старые, драные, с дыркой на большом пальце. — Хорош, — сказал Рома. — Как Яшин. — Кто? — Вратарь знаменитый. Забивали ему, между прочим. — И мне забьют. — А ты не пропускай. Мы вон какие нападающие. Антон ничего не сказал. Вышел из раздевалки первым. Рома смотрел ему вслед. Худой, сутулый, с вратарскими перчатками, которые болтались на длинных пальцах. «Из него вратарь как из говна пуля, — подумал Рома. — Но больше некого». Он поднялся, дожевал на ходу кусок хлеба, который стащил из столовой. Тряхнул головой — пошли. Футбольное поле в «Звёздном» было — ну, как поле. Две деревянных штанги с натянутой бечёвкой вместо сетки. Кочки, ямы, трава вытоптана до жёлтой земли. Вокруг — сосны, за ними — корпуса и стена леса. Третий отряд уже был на месте. Мальчишки все здоровые — старше седьмого на год-два. Некоторые с усами. Рома их знал — не первый раз играли. В прошлой смене седьмой отряд проиграл 4:1. Рома тогда забил единственный гол — с пенальти. — Пятифанов! — окликнул его Мотор, вратарь третьего отряда. Здоровенный, как шкаф, с квадратной челюстью и маленькими злыми глазами. — Сегодня проиграешь! — Посмотрим, — буркнул Рома. Он не любил разговоры до игры. Вообще. Слова — они пустые. Дело показывать надо. Разминку проводил Сергей Иванович — сегодня он был судьёй. Свисток у него был старый, советский, с медным ободком. Свистел громко — на весь лагерь слышно. — Разбились по позициям! — скомандовал вожатый. — Играем два тайма по тридцать минут. Замена — по необходимости. Судья — я. Жалобы не принимаются. Рома встал на своей половине поля — в нападении, чуть правее центра. Витька Семёнов — слева. Ещё два парня — в полузащите. Сзади — защитники. Антон — в воротах. Антон выглядел бледным — бледнее обычного. Перчатки болтались, руки дрожали. — Петров! — рявкнул Рома. — Не ссы! Играть будем! Антон кивнул. Руки перестали дрожать. Немного. Сергей Иванович дал свисток. Начали. Третий отряд нападал с первой минуты. Они были быстрее, выше, тяжелее. Их нападающий — кудрявый парень по кличке Лысый (волос у него было много, но кличка прилипла ещё с прошлой смены) — прорвался по левому флангу, прострелил в штрафную. Защитник седьмого отряда, долговязый Колян, не успел — мяч отскочил от его ноги прямо к их нападающему. Тот ударил — низом, в угол. Антон прыгнул. Не достал. Мяч закатился в сетку. 1:0 в пользу третьего отряда. Лысый побежал к угловому флажку, заорал что-то победное. Мотор из ворот заржал — громко, нагло. — Петров! — заорал Рома. — Глаза разуй! Антон ничего не ответил. Достал мяч из ворот, бросил в центр поля. Рома злился. Не на Антона — на себя. Надо было защитникам крикнуть, чтобы плотнее играли. Он же капитан. Сам не доглядел. Игра продолжилась. Седьмой отряд прижали к штрафной. Мяч не выходил из зоны — третий отряд накатывал волной, раз за разом. Антон отбил два удара — первый ногой, второй корпусом. Лежал на земле, дышал тяжело. — Молодец, Петров! — крикнул Рома. Он бегал по центру, не получал мяча — его плотно держали. На пятнадцатой минуте случился угловой у ворот седьмого отряда. Лысый подал в штрафную — высоко, в толпу. Кто-то из третьего отряда прыгнул, пробил головой. Антон вытащил — прыжок в угол, в падении. Мяч зашипел по перчаткам, Антон прижал его к груди. — Красава! — заорал Витька Семёнов. — Красава, Петров! Антон встал, отряхнулся. Блокнот лежал в рюкзаке у скамейки. Рома видел, что Антон смотрит на рюкзак — скучает. По рисованию. Игра шла тяжело. Седьмой отряд оборонялся почти всё время. Рома редко получал мяч — а когда получал, его тут же окружали двое. На двадцать пятой минуте Витька Семёнов перехватил пас у своей штрафной, отдал Роме. Рома пошёл вперёд — обыграл одного, второго, третьего упал — его сбили в штрафной. Судья свистнул. Пенальти. — Пятифанов бьёт! — объявил Сергей Иванович. Рома взял мяч, положил на точку. Мотор в воротах прыгал, махал руками, орал: «Сюда бей, сюда! Не возьму!» Рома не слушал. Он смотрел на мяч. На белую кожу, на чёрные швы. Разбег. Удар. Мяч полетел в левый нижний угол. Мотор прыгнул туда, но не достал — мяч задел его пальцы, закрутился и закатился в сетку. 1:1. Рома заорал — не крик, а рёв. Побежал к своим, его окружили, хлопали по спине, по плечам. — Молодец, Пятифанов! — крикнул Антон из ворот. Рома услышал. Кивнул. До конца тайма счёт не изменился. Сергей Иванович дал свисток на перерыв. Седьмой отряд сидел на бровке. Пили воду из одной фляги — по кругу. Антон снял перчатки, вытирал руки о траву. Ладони были красными — вратарские перчатки старые, натирают. — Петров, — Рома сел рядом. — Ты как? — Нормально. — Вратарь из тебя... ну, лучше, чем я думал. — Это комплимент? — Констатация факта. Антон усмехнулся. Достал из кармана блокнот — маленький, в кожаном переплёте. Открыл на пустой странице. — Сейчас? — спросил Рома. — Набросок. Быстро. — Игра через пять минут. — Успею. Антон начал рисовать. Быстро, нервно. На бумаге появлялось поле, ворота, чья-то фигура с поднятой рукой. Рома узнал себя. — Ты меня рисуешь? — Тебя. — В самый разгар матча? Я ж не позирую. — А ты и не должен. Я запоминаю. Рома покачал головой. Посмотрел на поле — третий отряд уже вышел, бегает, разминается. Мотор встал в ворота, прыгает, машет руками. Готовится. — Петров, — сказал Рома. — Во втором тайме они попрут. У Лысого злые глаза. Он захочет забить. — Пропущу — значит, пропущу. — Не пропускай, — Рома посмотрел ему в глаза. — Мы победим. — Ты так уверен? — Уверен. Потому что я злой. А злые побеждают. Антон закрыл блокнот. Сунул в карман. — Не злые. Упрямые, — сказал он. — Одно и то же. Сергей Иванович дал свисток на второй тайм. Второй тайм начался так же, как и первый — третий отряд навалился. Лысый бил с дальней дистанции — Антон отбил. Потом снова — Антон поймал. Потом угловой — выбил кулаками. Рома бегал по центру, но мяч до него почти не доходил — защитники третьего отряда держали плотно. На десятой минуте случилось столкновение. Лысый и Витька Семёнов пошли в стык за верховым мячом. Витька проиграл, упал, ударился головой о землю. Лежал, не двигался. Сергей Иванович остановил игру. — Семёнов! — подбежал вожатый. — Ты как? Витька сел, потрогал затылок. Кровь на пальцах. — Рассечение, — сказал Сергей Иванович. — Иди в медпункт. Замена. Витьку увели. Седьмой отряд остался вдесятером. — Плохо, — сказал Антон, когда Рома подошёл к воротам. — Ничего, — ответил Рома. — У нас ты есть. — Я вратарь, а не полевой. — Ты — Петров. Рисуй. Антон не понял. Рома усмехнулся и побежал обратно. Двадцатая минута. Третий отряд заработал штрафной у самой штрафной — метрах в восемнадцати от ворот. Лысый поставил мяч, разбежался. Удар — стенка седьмого отряда разлетелась, мяч летел в угол. Антон прыгнул — вытянулся как струна — и кончиками пальцев перевёл мяч на угловой. — Твою мать! — заорал Мотор с другого конца поля. — Красава, Петров! — заорал Рома. — Красава! Антон встал, отряхнулся. Перчатки дырявые, пальцы красные. Но глаза — живые. Впервые за весь матч. Угловой отбили. Седьмой отряд удержался. Двадцать пятая минута. Счёт всё ещё 1:1. Третий отряд наседал, но защита седьмого держалась. Антон отбил ещё три удара — один ногой, два корпусом. Лежал на земле, хватал ртом воздух. — Петров, держись! — крикнул Рома. Время шло. Двадцать восьмая минута. Колян, защитник седьмого отряда, выбил мяч из штрафной — далеко, в середину поля. Рома поборолся с опекуном, оттеснил его корпусом, развернулся и побежал. Перед ним были два защитника третьего отряда. Сзади — догонял Лысый. Рома не думал. Он просто делал. Обыграл первого на замахе — корпус влево, мяч вправо. Второго — силой, просто оттолкнул плечом (судья не свистнул, поленился). Лысый сзади наступал на пятки. Вратарь Мотор выбежал навстречу — здоровенный, размахивает руками, закрывает ворота. Рома ударил. Низом, в угол, с носка. Мяч прошёл между ног Мотора и закатился в сетку. 2:1. Рома упал на колени — его накрыло усталостью, радостью, всем сразу. К нему подбежали свои, обнимали, хлопали. Витька Семёнов выскочил из медпункта с замотанной головой — тоже обнимать. — Победили! — орал Витька. — Победили, Пятифанов! Рома встал, отряхнулся. Посмотрел на Антона. Антон стоял в воротах, улыбался — настоящей улыбкой, не той дежурной, которую показывал в столовой. Перчатки болтались, пальцы красные, майка грязная. Но глаза — счастливые. — Видал, Петров? — крикнул Рома. — Видал, — ответил Антон. — Молодец. — Я знаю. Сергей Иванович дал свисток — матч окончен. Седьмой отряд победил — 2:1. Третий отряд ушёл сразу — Мотор даже не посмотрел в сторону Ромы. Обиделся. Лысый помотал головой, но пожал руку — честно, по-спортивному. — В следующий раз выиграем, — сказал он. — Посмотрим, — ответил Рома. Седьмой отряд собрался у раздевалки. Пили воду, смеялись, рассказывали, кто как играл. Антон сидел на скамейке, стаскивал перчатки. Пальцы были натёртые до крови — старая кожа на перчатках лопнула, и шипы врезались в ладони. — Ты чего не сказал? — спросил Рома, подходя. — А что говорить? Перчатки старые. — Надо было новые попросить. — У завхоза нет. Я просил. Рома сел рядом. — Петров, — сказал он. — Ты сегодня молодец. Правда. — Не надо комплиментов. — Это не комплимент. Это правда. Ты отбил семь ударов. Это много. — Восемь, — поправил Антон. — Восемь, — согласился Рома. Они замолчали. Солнце садилось за сосны, на поле ложились длинные тени. Где-то в столовой гремели тарелками — готовили ужин. Футбольное поле опустело. Мальчишки разошлись по корпусам — кто в столовую, кто в комнаты. Рома и Антон остались в раздевалке одни. Даже Сергей Иванович ушёл — сказал, что ждёт их у штаба через час, «свежих и чистых». Раздевалка была тесной. Деревянные скамейки вдоль стен, на гвоздях висели старые полотенца — серые, казённые, с дырками. Пахло потом, сыростью и дешёвым мылом. Пол бетонный, холодный — босиком стоять неприятно. Рома стащил майку через голову. Футболка была мокрой — хоть выжимай. Прилипла к телу, отдиралась с трудом. Под ней — грудь, покрытая рыжими веснушками (солнце напекло за смену), мышцы напряжены, живот плоский. На правом боку — фиолетовый синяк от столкновения с Лысым во втором тайме. Рома потрогал — больно, но терпимо. — Смотри, что сделали, — сказал он, показывая на синяк. — Уроды. Антон посмотрел. Отвёл взгляд. — Тебе в медпункт надо, — сказал он. — Ерунда. Заживёт. Рома стащил штаны. Остался в одних трусах — синих, спортивных, с вытянутой резинкой. Босиком прошлёпал к скамейке, сел, начал разматывать грязные бинты с голеней. Ноги ныли — кочки на поле были жесткими. Антон сидел в углу, не раздевался. Смотрел в стену. Руки на коленях, пальцы сцеплены. Бледный — бледнее обычного. — Петров, — сказал Рома. — Ты чего не раздеваешься? С ума сошёл? В душ пойдём, а ты в майке? Комаров кормить? — Я потом, — сказал Антон. — Ты иди первым. — Не ссы. Там никого нет. Одни мы. Антон молчал. Рома нахмурился. — Ты что, стесняешься? — спросил он. — Мы мужики. Чего там стесняться? — Не стесняюсь. — Тогда раздевайся. Антон не двигался. Рома поднялся, подошёл к нему. Встал рядом. — Слушай, Петров, — сказал он уже тише, без грубости. — У тебя что, синяки? Или ещё чего? Ты боишься, что я увижу? Антон поднял голову. Глаза тёмные, усталые. — Боюсь, — сказал он. — Что ты увидишь и... уйдёшь. — Куда уйду? Я в соседней комнате живу. Мне деваться некуда. — Не в комнате. От меня. Рома молчал. Смотрел на Антона. На худые плечи, на бледную шею, на кадык, который ходил ходуном. — Петров, — сказал он. — Я видел твои рисунки. Видел синяки на руках. Видел, как ты не ешь и не спишь. Ты думаешь, что-то ещё меня испугает? — Не знаю. — А я знаю. Не испугает. Снимай майку. Антон помедлил. Потом медленно стащил майку через голову. Рома замер. Вся спина Антона была в синяках. Жёлтые, зелёные, фиолетовые — старые и свежие, слоями, как геологические породы. Кожа была бледной, почти прозрачной, и на ней эти цвета смотрелись особенно ярко — как краски на белом холсте. Особенно выделялись синяки на рёбрах — большие, тёмные, похожие на отпечатки чьих-то пальцев. А ещё — на лопатках. И на пояснице. Везде. — Кто? — спросил Рома. Голос сел, стал хриплым. — Отец? — Отец, — сказал Антон. — Когда пьяный. Или трезвый. Иногда разницы нет. — Почему ты молчишь? — А кому жаловаться? Мать боится. Милиция не верит. Я уже привык. — К такому не привыкают. — Привыкают, — Антон усмехнулся горько. — Кусок дерьма привыкает. Вот я и привык. — Ты не кусок дерьма, — Рома сказал это резко, как отрезал. — Ты — Петров. Ты рисуешь. Ты вратарь сегодня был — восемь ударов отбил. Ты — не кусок дерьма. Антон молчал. Рома стоял рядом, смотрел на эти синяки, и внутри у него всё кипело. Хотелось найти отца Антона и разбить ему лицо. Хотелось заорать. Хотелось что-то сделать. Вместо этого он сказал: — Пойдём в душ. Вода холодная. Синяки заживают быстрее. — Пойдём, — тихо ответил Антон. Они пошли в душевую. Душевая в лагере была общей — восемь леек на две стены, бетонный пол, сливная решётка посередине. Никаких кабинок. Никаких шторок. Всё на виду. Рома вошёл первым. Включил воду — холодную, потому что горячую давали только по субботам, а сегодня была пятница. Вода зашипела, ударила в бетонный пол. Пар не пошёл — слишком холодная. Рома встал под лейку, подставил голову. Холод обжёг затылок, побежал по спине, по ногам. — Хороша! — сказал он, хотя хорошо не было. Антон стоял у входа, не решаясь. Бледный, синяки на спине — как карта незнакомой страны. — Петров, не ссы, — сказал Рома. — Воды много. Антон шагнул под соседнюю лейку. Включил. Вода ударила его в плечи — он вздрогнул, выдохнул. Стоял под струёй, не двигаясь. Рома смотрел на него. На воду, которая стекала по синякам, делая их ещё ярче. На волосы — мокрые, прилипшие ко лбу. На ресницы — длинные, с капельками. — Повернись, — сказал Рома. — Зачем? — Хочу посмотреть. Антон медленно повернулся. Теперь Рома видел его грудь — тоже в синяках. И живот — впалый, рёбра торчат. И плечи — острые, как скалы. — У тебя всё тело в синяках, — сказал Рома. — Почти. — И ты всё равно играл в футбол. — Надо было. — А говоришь, привык. — Привык, — Антон посмотрел на него. — Но от этого не легче. Рома шагнул к нему. Встал под одну лейку. Вода теперь лилась на них двоих — холодная, жёсткая, с запахом ржавчины. — Пятифанов, ты чего? — Антон отступил на шаг. — Не бойся. Я не трону. — Тогда зачем? — Хочу посмотреть ближе. Рома поднял руку. Медленно. Очень медленно. Коснулся пальцами синяка на плече Антона. Антон вздрогнул, но не отодвинулся. — Больно? — спросил Рома. — Немного. — А здесь? — Рома коснулся синяка на ключице. — Тоже немного. — А здесь? — Рома коснулся его щеки. Там не было синяка, но щека была холодной и мокрой. Антон посмотрел на него. Глаза в глаза. Вода лилась, стучала по бетону. В душевой было тихо — только этот стук и их дыхание. — Зачем ты это делаешь? — спросил Антон шёпотом. — Не знаю, — сказал Рома. — Я сам не понимаю. Рома стоял под водой и смотрел на Антона. На его мокрые волосы, на прилипшую к телу майку (он так и не снял её — Рома заметил только сейчас). На губы — бледные, с маленькой трещинкой посередине. — Сними майку, — сказал Рома. — Зачем? — Хочу тебя всего видеть. — Ты уже видел. — Хочу ещё. Антон помедлил. Потом стащил майку через голову. Вода полилась теперь прямо на тело — на синяки, на рёбра, на впалый живот. Рома смотрел. Не мог отвести взгляд. — Тох, — сказал он. — М? — Я сейчас сделаю одну вещь. Если захочешь — ударь. — Какую вещь? Рома не ответил. Он шагнул вперёд, положил ладонь на мокрую щёку Антона, наклонился и поцеловал его. Прямо в губы. Губы были холодными, мокрыми, чуть солёными — от пота, который не успела смыть вода. Антон замер. Не дышал. Стоял как статуя, не двигаясь, не отвечая. Рома поцеловал ещё раз — дольше, сильнее, вдавливая свои губы в его. Чувствовал, как дрожат ресницы Антона. Как сжимаются его пальцы на плечах — оттолкнуть? Или притянуть? Антон отстранился. — Ты чего? — спросил он. Голос сломался. — Ты с ума сошёл? — Может, и сошёл, — Рома не убрал руку. — А тебе не понравилось? — Я... не знаю. Я никогда... не целовался. — Я тоже. — С кем? — С тобой. В смысле, я тоже ни с кем. Ну, с девчонками — да. А с парнем — нет. — Тогда зачем? — Потому что я хочу, — Рома сказал это грубо, почти зло. — Потому что ты мне небезразличен. Потому что у тебя синяки по всему телу, и я ничего не могу с этим сделать, но я могу тебя поцеловать. Хочешь — ударь. Хочешь — уйди. Но я это сделал. Антон смотрел на него. Вода стекала по лицу, по глазам — Рома не понимал, плачет Антон или просто вода. — Ещё, — сказал Антон шёпотом. Рома поцеловал его снова. На этот раз Антон ответил — неумело, неловко, но ответил. Губы двигались, языки коснулись — на секунду, совсем чуть-чуть. Рома почувствовал вкус — горечь, холод, что-то живое. Он прижал Антона к бетонной стене. Всё ещё под водой. Холодные струи били по спинам, по плечам, по затылкам. Антон застонал — негромко, сквозь зубы. И обнял Рому за шею. Они стояли так долго. Минуту? Две? Пять? Рома потерял счёт времени. Был только холод воды, тепло тела и губы — холодные, мокрые, живые. Рома отстранился первым. Дышал тяжело. Грудь ходила ходуном. Антон стоял, прислонившись к стене, смотрел на него. — Ты что, правда меня?.. — начал Антон. — А ты бы хотел? — Я хочу услышать. Рома вздохнул. Шумно, тяжело. Как перед дракой. — Ты мне нравишься, Петров, — сказал он. — Не знаю, как это называется. И зачем. Но ты мне нравишься. С твоими синяками, с твоим рисованием, с твоей дурацкой бессонницей. Ты мне нравишься. Антон молчал. Потом медленно поднял руку и коснулся щеки Ромы. Пальцы были холодными, мокрыми, с натёртыми вратарскими перчатками красными подушечками. — Ты первый, — сказал Антон. — Кто меня поцеловал. — Хороший первый? — спросил Рома. — Не знаю. Я не с чем сравнивать. — Сравнивать не надо, — Рома накрыл его руку своей. — Просто запомни. — Запомню. Они поцеловались в третий раз. Медленнее, спокойнее. Уже не как в первый раз — неумело и жадно. А как будто договаривались о чём-то важном, что нельзя сказать словами. Вода лилась. Антон дрожал — то ли от холода, то ли от волнения. — Замёрз? — спросил Рома. — Да. — Пошли выключать. Они выключили воду. В душевой стало тихо — только капли падали с потолка и с их тел.