Грех по справедливости.

Глава 2. В шкафу была щель… Я почти не дышал и смотрел в неё. Сквозь неё было видно всё, что происходило в тени этой комнаты. Как с мамы капала кровь — прямо с кожи, как будто у неё оторвали кусочки. Как её длинные волосы путались в руке у страшного мужчины. Как она болталась… из стороны в сторону. Он искал. Искал меня. Он точно знал, что я где-то рядом. Что я тихо сижу, поджав ноги, и плачу, но так, чтобы было неслышно. Мне казалось, что он слышит, как у меня внутри всё трясётся. Как я боюсь. Прямо как собачка, когда гром. Я зажал рот рукой. Потом и вторую сверху приложил — чтобы точно не вырвался ни звук. Я очень хотел глотать слёзы, но они сами капали. Ресницы дёргались, будто хотели смахнуть их, как тряпкой. Я хотел увидеть, кто он, этот мужчина, но не получалось — всё плыло. Я думал, если буду смотреть долго, всё это исчезнет. Или я проснусь. Или стану как Супермен — невидимым. Но вдруг — хруст. Резкий, как когда ломаешь палочку от мороженого. Я отпустил рот, натянул рукава на кулаки и вытер глаза. Смотрел в щель, старался дышать тише. Тогда я понял… он больше меня не ищет. Он просто сидел. Ждал. Ждал, пока я сам выйду. Он сидел на диване. Поглаживал маму по голове. Она была как тряпичная кукла. Меня стошнило бы вновь, если бы я не боялся, что он услышит. В другой руке он держал яблоко. Красивое. Очень. Как будто из сказки. Такое яблоко даёт ведьма Белоснежке. Я подумал: вдруг оно волшебное? Вдруг оно всё вернёт назад? Но нет. Он откусил — и опять хруст. Такой, что у меня в груди будто всё тоже ломалось. Как он может есть яблоко? Он ест его, как будто это просто день. Просто вечер. Как будто ничего не случилось. Он покрутил его в руке. Наверное, понял, что неудобно кусать. Я смотрел, как он крутит его, потом смотрит на яблоко… потом на маму. Дальше я почти ничего не видел. Только слушал. Хруст. Ещё хруст. Снова. Он бился в голове, как мячик о стену. Я хотел упасть. Заплакать. Чтобы он пришёл и всё закончил. Чтобы больше не бояться. Но я пообещал. Я пообещал маме, что выживу. Что спрячу себя, пока не станет светло. А он… он сделал с ней что-то ужасное. Он сломал маме челюсть. А потом… потом использовал её, как щелкунчика. Как игрушку. Как будто ей можно было ещё что-то жевать. Как будто она не мама, а просто… ничего. Наши дни.  Вокруг всё словно испарилось, и наступила темнота. Воздух вытек из лёгких, звук исчез из ушей. Я не слышал ни собственного голоса, ни даже слабого отголоска сердцебиения. Всё, что ощущалось — это кромешная, давящая тьма. Не просто отсутствие света, а состояние вне пространства. Будто кто-то выключил всё сущее. Я, будто стоя где-то вдалеке от собственного тела, наблюдал за той самой сценой, где Чхве Сокджи вершил расправу над моим детским страхом — старым, живым и до сих пор пульсирующим в подкорке. Мне было всего семь, когда это случилось, но я до сих пор помню всё детально… Каждый хруст, каждый выкрик, каждый образ и движение. Память вгрызлась в мозг, как заноза, которую невозможно вытянуть. И помнить об этом было невыносимо — те образы всё ещё следуют за мной, как тень от собственного тела, от которой не скрыться даже в полдень, хотя мне уже давно за двадцать. Как глупо… И в то же время пугающе. Эти воспоминания выжгли мне сознание. Я не мог спать, не мог есть, не мог оставаться один. Мне пришлось переучиваться жить. Учиться не бояться. Учиться чувствовать. И, кажется, я справился. Однако всё это так и осталось прокручиваться во снах одним целостным кошмаром. Точно. Кошмар. Я во сне, так ведь?.. Я попытался вспомнить совет старого психолога. «Найди во сне то, что не может быть реальным. Ловушку. Деталь, которая предаст иллюзию». Я посмотрел вокруг. Тени.. Мрак. Всё кажется слишком связным…  Разве что… зеркало.  Да, оно отражало с искривлением, будто кусок мира под кривым углом. Это сон. Должен быть сон. Но как только мысль оформилась — всё обрушилось. Снова темнота… Я медленно открыл глаза. Всё передо мной было размыто, как сквозь мутную воду. Свет резал глаза, очертания плыли, но одно было чётким.  Пара тёмно-карих глаз, словно поглощающих свет. Те самые. Его.. Чхве Сокджи. Я не слышал звуков, но чувствовал, как что-то впивается в вену. Словно игла, холодная и чужая. Пульс внутри тела дрожал, будто по капиллярам шёл ток. Хищные глаза напротив скользнули куда-то в сторону — и в этот миг я сорвался. Резко выдрал иглу, поднялся и поймал его в захват, замыкая пальцы на его шее. Я убью его… Большой палец упёрся в кадык, игла в руке дрожала, но была готова вонзиться. Ещё миг — и всё закончится. Но… Передо мной больше не было хищника. В дрожащем свете — другое лицо. Глаза. Карие. Большие. Испуганные. Щенячьи. Там не было злости. Ни капли агрессии. Только страх. Неуверенность. Потрясение. Этот взгляд был не взглядом охотника. Это не тот, кто убил моих родителей. Эти глаза не принадлежали монстру. Они принадлежали мальчику. Я застыл. В его глазах — не месть, не вызов, а ужас. В любой другой момент я бы, наверное, отметил, насколько выразительны его черты. Светлые, почти золотистые волосы неряшливо спадали на лоб. Губы — чёткие, чуть розоватые, мягкие. Он не выглядел опасным. Он не мог причинить зла. Радужка его глаз была тёплой — тёплой, как середина осени. Глупо… даже в таком состоянии я отметил форму его губ. Что со мной не так?.. Я хотел отпустить его. Правда. Но моё тело будто не слушалось. Всё внутри кричало: «Остановись!» — но пальцы не разжимались. Будто не я управлял собой, а кто-то за мной, выше меня. Страх.  Юноша же не сопротивлялся, он замер. И, кажется… не дышал. Его руки, поднятые вверх от страха, остались в воздухе, словно замерли в безвременье. Что-то в нём было… не так. В памяти снова всплыло лицо того мужчины. Настоящего. Настоящего убийцы. Настоящего страха. Я сжал шею юноши сильнее. Реальность и сон смешались. Что из этого было явью?.. — Ты же не знаешь, где находится сонная артерия… Что?.. Тихий голос напротив оказался слишком спокойным для такой ситуации. Однако теперь образ человека передо мной наконец стал чётким. Это не голос Чхве Сокджи. Это не он… Этот был настоящий, живой.  Я замер. Дыхание сбилось, тело дрожало, но слова зацепили. Я моргнул. Вновь посмотрел на него. Это не он. Не Сокджи. Это не монстр из моей памяти. Это человек.  Наверное, моё выражение лица покажется этому юноше сложным, запутанным, даже болезненным. Но… к чему он это сказал? Кто он такой? Что он хочет?.. — Чонсу! Голос Сынмина. Я повернул голову — и в тот же миг игла исчезла из моей руки. Я вернулся взглядом к юноше — он убирал её прочь, всё ещё молча и осторожно, растирая шею, не сводя с меня косого взгляда. И тогда я увидел: на нём — белый халат.  Он, мать его, врач. Я едва не убил врача. Дурак… — Чонсу… — Теперь голос Сынмина звучал ближе.  — Всё хорошо? Я не мог ответить. Только кивнул, не поднимая головы. Я едва дышал. Грудь сжимало. Мысли — спутанные, рваные. Всё внутри било тревогу. Я чуть не убил его… Мои тараканы. Мои страхи. Моё прошлое — едва не стали причиной смерти. Как я мог?..  Я почувствовал, как Сынмин сел рядом и приобнял меня за плечо. Это и было его способом поддержки. Его способ сказать: «Я здесь». Но я не мог ответить на этот жест. Мне было слишком стыдно. Перед ним. Перед юношей. Перед самим собой. Будто если я подниму глаза, все начнут массово обвинять меня. Я напугал его. Я мог… я почти… это было всё равно что замахнуться на щенка. Мои кулаки дрожали на коленях. Я был детективом по особо тяжким делам. Я должен был быть сильным. Сдержанным. Но.. в любой момент готов расклеиться, как тряпка. Готов убить невиновного, потому что тень прошлого снова накрыла с головой. Просто потому что снова оказался загнан в угол. Пусть он застрелит меня своими руками. Это будет честно. — Доктор Квак, что с ним? — Я думаю, это постшоковое состояние. Такое бывает. Однако реакция у господина Кима хорошая, это точно… Скоро это пройдёт. Теперь голос врача звучал звонче, чуть режа чувствительный слух. Но должен признать — он был приятен. Тембр, тон, интонация… они были удивительно спокойными. Он не звучал с упрёком. Ни злости. Ни обиды. Только спокойствие. Профессионализм? Или… понимание? — Господин Ким. Я не хотел смотреть, но пришлось. Иначе — это было бы неуважением. Я поднял взгляд. Я и так обложался с первым впечатлением — может, хотя бы следующее моё действие сгладит вину?.. Наши глаза снова встретились. Теперь — не в испуге. Тёплые глаза доктора выражали сочувствие. Интерес. Ни следа злости. Хотя на его шее остался отпечаток моих пальцев… — Вы не виноваты в случившемся. Не виноват?.. — У вас была причина на это, не так ли? Он… не обвиняет меня. Он старается понять. Он… Кто он такой?.. — Господин Ким? — Да… — Прохрипел я, и сам удивился, как слабо это прозвучало. — Просто… я сам не знал, что делал. — Всё хорошо. Поправляйтесь. — Спасибо… И он ушёл. Я остался. С этим ощущением внутри. С мыслями, которые не давали покоя. Это… было странно. К чему был этот разговор? Ему хватило одного моего «да», чтобы сделать какие-то выводы и просто… уйти? Он ушёл, не требуя оправданий. Будто бы разговор имел продолжение, но… Что происходит?.. Может, он всё-таки таким образом решил избежать меня, создав в начале почву “безопасности”? Нет… Он убедился, что со мной всё в порядке. Он отвлёк меня от нарастающей тревоги своими словами. Он дал мне почувствовать, что меня приняли. Что я всё ещё человек. И этого оказалось достаточно, чтобы я начал думать… иначе. Он специально оставил всё так, как есть, чтобы я продолжал думать… но уже не изнутри страха. Но всё же — это было просто частью его работы? Или он… понял меня? А тогда… когда я хотел его убить… Это тоже был его способ — отвлечь меня? — Чонсу… — Сынмин снова пытался достучаться до меня, из раза в раз и вовсе не сдавался. Его голос резал слух, как тупая игла, и я вздрагивал каждый раз. Разве он не должен был бросить все попытки и посчитать меня безнадёжным? — Ты чуть… — Я чуть не убил его… Плевать, что он хотел сказать на самом деле: я закончил за него, даже не пытаясь выяснить. Слова вылетели сами, и язык обжёг горечь. Мне было противно, всё раздражало; я знал, что как только подниму глаза, то нарвусь на обвинения. — Я увидел в его глазах глаза Чхве Сокджи… Их полное отражение, понимаешь? Я видел в нём охотника за головами! Голос сорвался на крик, слишком резко. Грудь сдавило, горло пересохло, и я услышал собственный хрип. Зрачки дрожали, словно от них зависела вся моя жизнь. Пальцы сжались так, что костяшки побелели. Я не знал, что это во мне рвалось — страх или злость. Всё сразу. Та же дрожь, что когда-то в тот день… когда холодный металл коснулся кожи, и всё внутри застыло. Чёрт. Зачем я вспоминаю это сейчас?.. А потом — взгляд Сынмина. И в нём разочарование. Он разочарован во мне?.. Живот скрутило, словно ударили изнутри. Я поджал губы и опустил голову. Это было глупо — срываться на него ни за что, но… разве нельзя было понять и меня? — Ты слишком зациклился на этом. — Его голос будто капал в уши. Серьёзно? Мы снова возвращаемся к этому разговору? — Разве тебе самому не хочется просто жить дальше? — Ты прекрасно знаешь, что я бы отдал всё для этого, Сынмин… — слова шли сквозь зубы. — Но, как видишь, у меня не выходит, и ты также знаешь почему: ты знаешь, что это сложно, ты знаешь, что я пережил, так… — я хотел нагрубить, но осёкся. Сердце ударило больно, словно предупреждая: он не виноват. — Просто оставь меня в покое… Его рука медленно сползла с моего плеча. Кожа ещё помнила тепло, но оно быстро растаяло, оставив пустоту. Я остался один… С одной стороны, я был рад: мои просьбы не игнорируют. Но с другой… неужели меня так легко оставить одного? Неужели не существует и мысли о том, что я могу быть нуждаем? После всех моих слов, после всего, через что я прошёл — и ни одной попытки остаться, ни капли упёртости? Что если я вру? Что если я просто ограничиваю других ради их же блага? А обо мне? Обо мне кто подумал?.. Люди не читают мысли. А я — эгоист. Впрочем, как всегда. Что я сделаю с этим? Если человек не чувствует моей нужды в нём, пусть и вправду уходит. К чёрту. Останусь один, забьюсь в подкорку своего сознания в уголок и буду думать о своём. О полях, усыпанных цветами, о солнце, что светило ярко-ярко… и о мраке, который обрушился в тот злосчастный день. Воспоминание будто холодом прошло по спине. Тёмные краски портили картину — да и пусть. Это моё прошлое, мой путь и мой чёртов опыт. Это моя месть. И если придётся, я буду шагать по этой тропе один. А путь мне осветят, хоть и покойные, но родители… Я провёл в этой «тюрьме» целую вечность. Белые стены давили, свет лампы резал глаза, и каждый скрип в коридоре отдавался в голове, будто шаги тюремщика. Меня словно посадили в клетку, не давая приступить к чему-то новому: лежи и не вставай, пока не очухаешься. Бред… Меня могли выписать, а не держать тут до вечера. Из-за этого несчастья мне не дали и малейшей возможности прикоснуться к делу, которое и привело меня сюда — к ремням на койке. Нет, я был свободен, мог шевелить и руками, и ногами, но ощущение оставалось: будто тело всё ещё связано. Хотя… у этого были свои плюсы: время на размышления. Я прекрасно помнил всё, даже без дела и без тела перед глазами. Я ведь видел это сам. Рваные лоскуты кожи, что жевала кошка; конечность, лишившаяся возможности получать желанный кровоток… Кто-то явно постарался над узлом. Многочисленные ножевые ранения. Мясо вместо губ, на которые уже не взглянет даже самый больной некрофил. Крест на лбу. И яблоко… С виду сладкое, румяное, но отравленное. Как это всё могло быть связано? Я не знал. Но одно — точно: это был первый шаг к отпрыску Сокджи. Он сделал первый ход. Доказательств у меня не было, но я знал. Почему-то был уверен. Наивно? Возможно. Посттравматический бред? Или чуйка? Я склонялся ко второму. Не могло быть столько совпадений. Хотя… сколько их там было? Лоскуты, яблоко… и всё. Но я верил в свои убеждения. И думал не только об этом. Мне нужно извиниться. Перед всеми двоими. Сынмин… он дождётся своей очереди. Он знал, что я мог сорваться, знал, что я чувствую. Наверняка знал. Я надеюсь… Но в первую очередь — доктор. Вина перед ним жгла сильнее всего. Он был напуган не меньше меня, и это могло стоить ему жизни.  И всё же… я хотел узнать, что он тогда имел в виду. Меня уже отпустили, но я всё ещё сидел в отделении. Лампа жужжала над головой, пахло лекарствами и железом. Я ждал, пока появится доктор — тот, что заботился обо мне даже тогда, когда я чуть не вонзил в него иглу с раствором витаминов для моих же нервов… Нога дрожала, словно в такт бешеному пульсу. Я и вообразить не мог, что ему сказать: захочет ли он меня видеть, примет ли мои слова всерьёз или просто посчитает сумасшедшим? Тревожные мысли лились рекой, а жужжание лампы всё сильнее давило на виски, будто специально досаждало. Воздух в отделении был тяжёлый, с привкусом антисептика, от которого горло пересохло, а дыхание стало частым.  Я неосознанно уткнувшись взглядом в одну точку сгрызал кожу на пальцах по бокам, точнее — её жалкие остатки. Вредная привычка, от которой казалось невозможно избавиться: я даже не замечал, как она проявляется. Опомнился я только тогда, когда резкая боль полоснула по нервам. Я отдёрнул руку, поморщился и посмотрел вниз — на пальце, у ногтевой пластины, в районе заусенца, набухала алая капля. Она блеснула в свете лампы и потянулась вниз тонкой дорожкой. Там кровоточило. Я глубоко вздохнул, плечи сами опустились, а внутри всё сжалось. Что мне теперь делать?.. Но краем глаза я заметил знакомую фигуру в белом халате, мелькнувшую в коридоре. Сердце пропустило удар, дыхание сбилось, и я только успел коротко выругаться про себя. Блять. Я рывком встал со стула, и его металлические ножки заскрежетали о плитку. Скрип ударил по ушам, но я уже спешил за доктором. Ладонь с кровоточащим пальцем я прижал к бедру и спрятал за спину — нелепо, как школьник, скрывающий дневник с двойкой. Но это было важно: я не хотел показаться легкомысленным и небрежным. — Извините! Прочистив горло, окликнул я юношу. Я не знал его имени, не помнил фамилии, поэтому самым оптимальным вариантом было сразу извиниться. К тому же… разве не так принято? Доктор сразу обернулся, и теперь я мог рассмотреть его. Он был на полголовы ниже меня, со светло-карими, почти янтарными глазами, словно стоило на них упасть солнечному лучу — и они загорятся теплом.  Хотя возможно я и преувеличиваю. Волосы всё так же неряшливо падали на лоб, отдельные пряди задевали ресницы. Губы тянулись в лёгкой улыбке. Весь он в целом выглядел доброжелательным, и только по одним его глазам можно было прочесть что-то.. уютное. Уютное — как свет в окне, когда возвращаешься домой поздно ночью. Как я мог перепутать этот взгляд невинного щенка с хищным, хладнокровным взглядом Чхве Сокджи? В горле застрял ком, голова чуть закружилась, ладони покрылись липким потом. Что со мной?.. — Здравствуйте, Господин Ким! Вам уже лучше? Его вежливость только добивала, заставляя сердце колоть от вины и… чего-то другого. Будто что-то приторно-сладкое, давно замороженное внутри меня, сейчас растаяло и дало вкусить каждую крупинку сахара. Время будто распласталось — я моргал чаще, чем обычно, и каждое его слово тянулось как отдельный удар маятника. Упрямый нервный тик век — привычка, что всегда меня раздражала, — но на этот раз я даже улыбнулся и опустил взгляд, чтобы хоть немного прийти в себя. — Да… да, мне уже лучше, — сглотнув, неуверенно проговорил я. — Я просто… хотел поблагодарить вас за вашу заботу. И извиниться за сегодняшнее происшествие. Я… я правда не хотел вам причинять вреда. — Аа… так вы за этим, — тише отозвался юноша, но я уловил в его голосе лёгкий смешок. — Не волнуйтесь, Господин Ким. Если бы я обижался тут на каждого пациента, что мне угрожает в отделении, то давно бы уже здесь не работал. Я сам не заметил, как с моих губ сорвался короткий, но искренний смех. Напряжение спало, оставив свободу в груди и пространстве, одаривая лёгкие желанным количеством воздуха, а не лишь его отголоском. Я смог снова уверенно поднять взгляд и встретил середину осени в его глазах, а позже выдохнул с облегчением. Там не было злости, не было обиды, лишь доброжелательность. — Я рад, что вам лучше, — с улыбкой сказал доктор. Я в жизни не видел настолько красивой улыбки. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: я не просто извинялся. Мне нужно было удержать этот момент, удержать его рядом. — Спасибо… Но всё-таки, могу ли я как-то загладить свою вину? — Не нужно. — Но я хочу, — упёрся я. Это был не тот случай, когда можно было просто «принять и забыть». Я правда хотел сделать что-то для этого человека. Хотел возместить ущерб, хоть как-то постараться для него.. и, может, для себя.  Привести душу к спокойствию — и убедиться, что он не исчезнет так же внезапно, как появился. Поэтому я настаивал. Доктор посмотрел на меня пристально, чуть дольше, чем следовало, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления. Видимо, он не ожидал такой настырности. Но всё же отвёл глаза, устало вздохнул — и сдался. — Хорошо. И что вы предлагаете? Я замялся. Если честно, даже не думал об этом. — Ну… вы наверняка устали после смены… и наверняка голодный. Может… я мог бы вас угостить? — Охх, ну даже не знаю, стоит ли мне идти с вами. Кто вас знает, может, вы меня украдёте или того хуже, — в голосе прозвучала ирония. — Я детектив! — запротестовал я, но в ответ услышал только смех. Он был мягким, почти бархатным, идеально ложился на слух. — Я шучу, Господин Ким, — с улыбкой успокоил меня юноша. — Но раз вы настаиваете, то… хорошо. Глупо будет отказываться от бесплатной еды. Однако… у меня есть свои условия. Я напрягся. Условия?.. — Какие?.. — Я хочу, чтобы это была неформальная встреча, дабы избежать неловкости. Так что не могли бы мы на «ты»? — Конечно! — я даже слишком быстро согласился. И был рад этому: иначе кто знает, как бы я выбрался из тени тревожности. — Ещё что-то? — И держись, пожалуй, подальше от колюще-режущих предметов. Я виновато посмотрел на него исподлобья. Щёки чуть невольно надулись, но доктор только усмехнулся. — Это тоже шутка, — добавил он, а я понял, что от стыда за свой проступок мне придётся краснеть ещё долго, хотя бы только за счёт его шуток. — Ах, и да. Прежде чем идти, стоит залатать твой палец. Он кивнул в сторону моей руки, что кровоточила, и только тут я заметил: кровь всё это время стекала на белый кафель. Я заморгал чаще, чувствуя, будто меня поймали на чём-то постыдном. Щёки горели, а он лишь ухмыльнулся.   — Пошли, — поманил меня юноша. Я неловко провёл ботинком по полу, стирая красноватый след, и поспешил за ним. — Меня Джисок зовут, кстати. Квак Джисок. — Я Чонсу… Ким Чонсу. — Что ж, будем знакомы.