"ВЫ"

Так проходит боль, так проходит пыль Так приходит тот, о ком ты забыл Так несется мир, так сияет шаль Так тебя целует моя душа «Разреши мне касаться» – Немного Нервно За окнами квартиры на Гороховой Петербург кутался в колючую октябрьскую изморозь. Город лихорадило: после того, как Гречкин сгорел заживо, улицы наполнились шепотом, сиренами и каким-то первобытным, восторженным страхом. В новостях то и дело мелькало имя «Чумной Доктор», и Марья, глядя на экран, каждый раз чувствовала, как внутри ворочается холодное предчувствие. Девушка резала овощи для рагу, стараясь сосредоточиться на простых действиях, знакомых еще с детства. Кулинарная книга в капельках быта кухни поблескивала глянцевой страницей, приглашая в нее заглянуть. В квартире горел свет — в гостиной, на кухне, даже в прихожей. Боязнь темноты, заработанная еще в детстве под «опекой тети Оли», не отпускала её даже во взрослом возрасте. Даже не яркие лампы создавали иллюзию безопасности, выжигая тени по углам. Звонок в дверь был тихим, почти нерешительным. Марья замерла на пороге открытой двери. Привалившись к дверному проему стоял Сергей. Без привычного дорогого пальто, в одной лишь мятой рубашке, насквозь промокший под дождем. Он выглядел испуганным. Его плечи подрагивали, а взгляд метался по лестничной клетке, словно он ожидал увидеть там нечто ужасное. — Сережа? Боже, ты весь дрожишь... Она втянула мужчину в квартиру, еще раз оглянувшись на парадную, закрыла дверь на все замки. Стоило Разумовскому оказаться в свете прихожей, девушка ахнула. Лицо его было бледным до синевы, а руки... Он судорожно сжимал кулаки, закрывая свежие, глубокие царапины на ладонях. — Это Олег... он сказал... я не должен был... — прошептал Сергей, оседая на пол прямо в коридоре. Его начало трясти. Это был не просто озноб — настоящий приступ паники. Зрачки расширены, дыхание прерывистое, свистящее. Девушка мгновенно «включилась». Опустившись перед мужчиной на колени, не заботясь о том, что пачкает домашние брюки его мокрой одеждой, слегка встряхнула за плечи. — Сергей, смотри на меня. Слышишь? Смотри мне в глаза! — её голос был строгим, волевым, тем самым, которым она усмиряла тех самых буйных подростков. — Дыши со мной. Вдох на четыре счета, задержка, выдох. Давай! Девушка взяла его ледяные руки в свои. — Пять вещей, которые ты видишь прямо сейчас. Назови их! — Лампа... — выдавил Разумовский, задыхаясь. — Твои глаза. Твои... штаны, мокрые… Ковер. Дверь. — Хорошо. Четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Постепенно его дыхание выравнивалось. Напряжение в теле сменилось ужасающей слабостью и он чуть не протаранил головой кафель. Пришлось помогать ему подняться и увести в ванную. В этот момент мужчина был похож скорее на маленького мальчика, которому очень нехватало чье-то защиты, перед темнотой или тем, что в ней скрывалось. Девушка выдала сухое полотенце и свою огромную старую футболку, которая осталась еще от бывшего - хорошего парня, да только не срослось, но вспоминать об этом не хотелось. Сергей вышел босой, со спутанными рыжими волосами — он казался ребенком, заблудившимся в лесу. Усадив мужчину на диван достала аптечку. — Где ты так разодрал руки, Сережа? — тихо спросила Марья, обрабатывая царапины антисептиком. Она была почти уверена: он расцарапал себя сам в порыве отчаяния, не в силах справиться с тем, что происходит в городе. Или с тем, что говорит ему этот «призрачный» Олег. — Я... я не помню, — Разумовский смотрел в потолок и даже не зажмурился, когда перекись зашипела на коже. — Иногда в голове такой гам, Мариш. Словно тысячи птиц хлопают крыльями… Девушку покоробило от упоминая этих созданий. — Ты просто переутомился с этой презентацией. Всё слишком навалилось, — она забинтовала его ладони, стараясь не думать о том, что происходит вокруг. Получалось плохо. Он посмотрел на залитую светом комнату. — Боишься темноты? — больше утверждая, чем спрашивая прошептал Сергей и опустил голову. Рыжая челка закрыла глаза и возможность читать с лица пропала окончательно. Видимо мужчина настолько был вымотан, что сил на эмоции совсем не осталось. В его словах было столько смерения, принятия и беззащитности, что сердце Мариши окончательно сжалось. Она видела в нем не миллиардера, а того самого одинокого сироту, который когда-то рисовал птичек, чтобы не плакать. — Сереж?— тихий зов куда-то в потолок комнаты. — Тебе принести что-нибудь? Мужчина не сразу ответил, — не нужно. — молчание прерывалось только звуками капель за окном. —Просто побудь рядом… Пожалуйста… Это не было вспышкой желания, а скорее закономерностью: долгие разговоры, его ночной визит, и та самая неподдельная детская уязвимость в его взгляде. Край растянутого ворота футболки сполз с плеча девушки, оголяя веснушки на ключице. Поцелуи становились длиннее, руки изучали контуры друг друга. Она касалась его там, где сердце стучало о ребра, словно проверяя, что он цел, и реален. Он отвечал тем же вниманием — пальцы скользили по её спине, нежно, иногда задерживаясь, как будто хотели записать её силуэт на память. Тихое шипение. — Больно? — спросил он, будто боясь услышать «да». — Нет, — ответила она и улыбнулась так, чтобы в её голосе не было приказа, а было разрешение. — Только тихо. Футболка сползла медленно, как если бы оба считали каждое движение. Она касалась его рук, оставляя шелестящие поцелуи ткани у запястий. — Ты холодный, — прошептала девушка. — Дай мне тебя согреть. Его поцелуи были ответом и обетом одновременно. Позже, когда Сергей наконец уснул, уткнувшись лицом в её подушку, Мариша не смогла сомкнуть глаз. Она сидела рядом, подтянув колено к подбородку, и рисовала. На бумаге проступал его профиль — расслабленный, лишенный той тревожности, боли и страха, что клевали его еще несколько часов назад. Мысли сами собой лезли в голову. И Мариша думала, проводя пальцем по краю страницы. Она смотрела на его перебинтованные руки и верила, что способна унять его боль.