"ВЫ"

***

В детском доме «Радуга» пахло акварелью, свежевымытыми полами и дешевым чаем. После мастер-класса Сергей Разумовский стал появляться здесь пугающе часто. Официально — «личный аудит благотворительных фондов», на деле же он всё чаще оказывался в кабинете ИЗО, когда занятия уже заканчивались. Марья привыкла к его присутствию. Он был странным: то чересчур восторженным, то внезапно замкнутым, вздрагивающим от каждого громкого стука двери. В один из таких вечеров, когда солнце тонуло в серой хмари Петербурга, преподавательница осталась в классе одна. Она переставляла баночки с гуашью, и, уверенная, что её никто не слышит, негромко напевала Пугачёву. Песня, печальная и тягучая, про художника и розы раздавалась тихим шлейфом из кабинета. Её голос, обычно строгий и командный, сейчас звучал мягко, почти интимно. —Может сошла ты с ума,- поставив баночки из под воды на полку, девушка повернулась к кистям.- Как продолжение сна, площадь цветами полна. За приоткрытой дверью замер Сергей. Он стоял, прижавшись плечом к косяку, и боялся дышать. Эта девушка с прямой спиной и в синем костюме казалась ему сейчас самым прекрасным в мире. —… для тебя превратит в цветы.— преподавательница поставила в шкаф последнюю коробочку с гуашью и оглядела проделанную работу. Разумовский еле слышно постучал о дверной косяк и вошел в убранный класс. — У Вас... потрясающий голос, Марья Серидовна. Почему Вы не поете на концертах вместе с детьми? — Потому что сцена требует маски, Сергей, — она обернулась, едва заметно улыбнувшись. — А мне их хватает и в жизни. Они сидели у окна, попивая чай из немного испачканных в краске кружек. Разговор зашел о семье — теме, которую оба обычно обходили стороной. — Моя тетя, Ольга Исаева, спит и видит меня в совете директоров или на обложке политического журнала, — Мариша задумчиво вертела в руках кружку с синим от акварели и фломастеров жирафом. — Исаева? Ты?— Разумовский чуть не поперхнулся чаем, в голове мужчины никак не укладывались родственные связи между простой учительницей в детдоме, которая водит не новый Майбах, желательно с водителем, а старую БМВ примерно того же года, что и она сама и владелецей банков.— Ага, по матери. Поэтому ношу фамилию отца— МариЕц, —сделала ударение девушка. Разумовский внимательно на нее посмотрел, ожидая продолжения истории. —Родители давно обосновались в Испании. Марбелья, виллы, вечное солнце... Шлют мне открытки без подписей на праздники, а мы не виделись пять лет.— грустно подытожила Марья. —Им не нужна дочь-учительница. Им нужен «актив». Я не пользуюсь их деньгами, а Исаева на это злится. Эта машина,— кивнула в окно на все так же припаркованную под сиренью БМВ.— сама. Мне важно знать, что я не принадлежу их миру «золотых масок». Сергей смотрел на неё с плохо скрываемым восхищением. — Вы тоже изгой, — слишком радостно прошептал он. — Только добровольный. Мы с вами... одной крови, Марья. Оставленные в разных декорациях. Девушка грустно улыбнулась отпив чай.— Возможно… —Мой отец был священником, когда познакомился с матерью. Молодой парнишка влюбился в деньги семьи…— дежурная фраза, уже не трогала душу. Разумовский посмотрел на девушку с сожалением. Они еще долго разговаривали про детство обоих, Сергей рассказывал про своего лучшего друга Олега, про их приключения в детдоме, а Мариша, как она разрешила себя назвать, рассказывала про конюшню, про дедушку и про летние поездки на дачу под Рязань. С того дня начались ухаживания, мужчина присылал ей дорогие кисти и редкие книги по живописи и цветоведению. Они часто гуляли в парке после ее уроков и все чаще преподавательница наблюдала вокруг себя каких-то людей, вне ее работы. Все чаще во время прогулок посреди разговора его телефон вибрировал. Сергей тут же менялся в лице, отходил в сторону и лихорадочно шептал что-то в трубку. — Это Олег, — каждый раз объяснял он с виноватой улыбкой. — Мой лучший друг. Он сейчас очень занят... важными делами. Скоро я вас обязательно познакомлю, когда он закончит. Мариша чувствовала этого «Олега» как невидимую стену между ними. Соперник, которого нельзя увидеть, но который забирал всё внимание Сергея.

***

Мир рухнул во вторник. Звонок Татьяны Михайловны застал Мариец на выходе из продуктового магазина с пакетами для неслучившегося ужина. Голос заведующей дрожал: «Мариша... экскурсия... набережная... девочка из младшей группы... машина...». Девушка не помнила как летела по набережной, пару раз чуть не проехав на красный. Визг тормозов, повсюду красно-синие вспышки полицейских машин. Воспитатели, уводящие плачущих детей, которые и сами переодически срывались на слезы. Под белой простыней все еще лежало не остывшее тело, то, что еще недавно было живым ребенком. Дикий надрывный крик Маракова старшего разрезал воздух. Парень бился в руках санитаров, звал сестру и орал на давно скрывшегося убийцу. Игнорируя протесты полиции, преподавательница нырнула под желтую ленту. — Куда?! Гражданочка, назад! — крикнул кто-то в форме. Девушка лишь мельком глянула на накрытое тело, поморщилась от острой боли в груди и решительно подошла к Макарову. Ему уже вкололи успокоительное, он сидел на подножке скорой, сотрясаясь от рыданий. Марья просто села рядом и притянула его голову к своему плечу. — Тише, Леша... тише. Я здесь. Парень вцепился в её пальто, пачкая его злыми слезами, и завыл тише, по-детски. — Так, а это кто еще? Посторонним нельзя на объект.—подошедший полицейский, был одет не по форме, старая кожаная куртка едва державшая тепло прохладным вечером, шарф накинутый сверху и кепка-козырек, такая, которая обычно бывает у привокзальных таксистов. Он выглядел измотанным и злым. Полицейский явно желал уже поскорее отогнать всех непричастных и заняться поисками виновного. Но когда учительница подняла на него взгляд — холодный, строгий, пронзительный — майор невольно замер. В этом взгляде была такая концентрация боли и властности, что Гром, как его назвал один из сотрудников, привыкший командовать, просто кашлянул и отвел глаза. — Пять минут, — буркнул он. — Потом выведите его.— кивнул он на парня.

***

Следующим утром Петербург захлебывался новостями: Кирилл Гречкин, сын миллиардера Гречкина, сбил ребенка и был отпущен под подписку. Мариша и Разумовский сидели на лавочке в парке у «Радуги». В её руках облепиховый чай, но его тепло не согревало. — Полиция ничего не сделает, — голос Сергея дрожал от ярости. — Я знаю его историю. Столбы, машины... теперь живой человек. И он снова выйдет сухим. В какой-то момент Сергей замолчал. Его плечи расправились, взгляд застыл, а лицо превратилось в маску холодной решимости. — Ты посмотри на них, Душа моя, — голос стал глубже, в нем зазвучали металлические нотки. — Они прошляпят это дело, как и все остальные. Закон в этом городе — это цена бумаги, на которой он напечатан. Гречкин — это не человек. Это мусор. А мусор нужно выносить, ты не находишь? Девушка вздрогнула от его интонаций.— Серёж... ты пугаешь меня. — Я не пугаю, — мужчина медленно повернул голову к ней, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то янтарное. — Я просто называю вещи своими именами. Если правосудие слепо, значит, пришло время для того, кто видит в темноте. Он сжал бумажный стаканчик с кофе, и тот смялся в его руке, разбрызгивая капли на асфальт. —Ой!— его резкие смены настроения начинали пугать.— Я случайно. На тебя не попало ?— Разумовский судорожно стал вытирать руку оставшимися салфетками. Вечер клонился к ночи, а мысли о произошедшем не покидали обоих.