Promised to you

Прошло три дня с тех пор, как Иккинг впервые остался на корабле до утра, и за это время мир на Олухе стал другим. Не внешне, внешне всё было по-прежнему: драконы кружили над башнями, кузница дымила, Всадники патрулировали восточные рубежи, но внутри, в том невидимом пространстве, где живут взгляды и недосказанные слова, что-то необратимо надломилось. Иккинг больше не сидел со всеми за общим столом в Большом Зале. Он приходил поздно, когда горячее уже остывало, брал свою миску и уходил к себе, и никто его не окликал. Даже Рыбьеног, который всегда находил повод для разговора, теперь лишь виновато улыбался и отводил глаза. Стоик держал слово. Он не кричал на сына, не наказывал, не пытался вразумить, он просто замолчал, и это молчание было страшнее любого наказания. Иккинг знал, что отец смотрит на него, когда думает, что сын не видит, и в этих взглядах было что-то, от чего хотелось зажмуриться и никогда не открывать глаза. Но он не закрывал, потому что теперь у него было место, где он мог дышать, и это место пахло сандалом, воском и чужим, но странно успокаивающим теплом. Ветер по-прежнему дул также сильно, запирая корабли в бухте, и Вигго оставался на Олухе. Однажды утром Иккинг, проснувшись в своей постели и впервые за несколько дней выспавшись, вышел на крыльцо и увидел, как из утреннего тумана, словно призрак, проступает силуэт корабля. Этот был тяжелее, шире в корпусе, с обшивкой, местами потемневшей от старости, и носовой фигурой в виде оскаленного зверя. На палубе суетились люди, вооружённые до зубов, не похожие на тех тихих матросов, что прибыли с Вигго, эти двигались громко, перекрикивались, гремели оружием. От одного их вида веяло угрозой. Когда незнакомый корабль пришвартовался у восточного пирса, по сходням сошёл человек, при виде которого Иккинг невольно сделал полшага назад. Он был огромен, как медведь, с массивными плечами и руками, способными, казалось, переломить весло одним движением. Его лицо, заросшее тёмной щетиной, не выражало ни капли дружелюбия, только презрительную скуку человека, которого заставили делать то, чего он не хотел. Одет он был в практичную броню охотника, поцарапанную и ношеную, но добротную, и на поясе у него висел меч, явно знавший не одну битву. Это был Райкер Гримборн, и сама земля, казалось, вздрагивала под его сапогами. Вигго вышел навстречу брату с тем же спокойным, почти ленивым достоинством, с каким он делал всё, и они обменялись короткими объятиями. Иккинг стоял поодаль, возле штабелей с бочками, и не собирался подходить, но Райкер сам его заметил. Он оглядел парня с ног до головы от растрёпанных волос до металлического протеза, и хмыкнул. — Это и есть твой гениальный стратег? — спросил он у брата, не понижая голоса, так, чтобы слышали все, кто стоял поблизости. — Щенок с железной ногой. Ты серьёзно? Иккинг вспыхнул и замер. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как внутри поднимается волна ярости пополам со стыдом, но прежде чем он успел что-то сказать, заговорил Вигго. Он не повысил голоса и даже не взглянул на брата с упрёком, но его тон стал на градус холоднее, и этого хватило, чтобы Райкер осёкся. — Ещё одно слово, Райкер, — произнёс Вигго ровно, — и ты вернёшься на Остров Охотников с пустым трюмом и без моего расположения. Райкер не ответил, только скрипнул зубами, и этот скрип был слышен даже сквозь шум прибоя. Он бросил на Иккинга ещё один взгляд, короткий, но многообещающий, и зашагал вверх по тропинке к деревне. Вечером того же дня Иккинг, всё ещё переваривая утреннюю стычку, нашёл Вигго на корме его корабля, где тот стоял, облокотившись на перила, и смотрел на закат. Солнце садилось в море, окрашивая воду в медь, и ветер наконец-то начал стихать. Иккинг подошёл и встал рядом, не решаясь заговорить первым. — Ты хочешь спросить про моего брата, — сказал Вигго, не оборачиваясь. — Да, — признался Иккинг. — Почему он меня ненавидит? Я ему ничего не сделал. Вигго помолчал, провожая взглядом последний край солнца, исчезающий за горизонтом. — Райкер — хороший воин, — сказал он наконец. — Возможно, лучший из тех, кого я знаю. Но он никогда не понимал, что сила бывает разной, и его пугает то, что он не может измерить клинком. Ты для него загадка, а загадки он не любит. Он любит, когда всё просто: враг — удар — победа. А ты не простой, мой мальчик. — И что мне делать? — спросил Иккинг, и в его голосе проскользнула та самая юношеская растерянность, которую он так старался скрыть. Вигго повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Тебе не нужно ничего делать. Ты не должен нравиться моему брату. Ты должен нравиться мне. — Он выдержал паузу, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — И ты мне нравишься. Иккинг почувствовал, как внутри разливается тёплое, почти горячее чувство, смешанное с облегчением и благодарностью. Вигго встал на его сторону против собственного брата, против собственной крови, и это значило больше, чем любые слова. На следующий день они столкнулись с Райкером в деревне. Иккинг вышел из кузницы, держа в руках новый чертёж крепления для седла, и почти налетел на массивную фигуру, возникшую из-за угла. Райкер смерил его всё тем же презрительным взглядом, но теперь в нём было ещё и любопытство, смешанное с брезгливостью. — Слушай сюда, щенок, — сказал он, понизив голос до угрожающего шёпота и наклонившись так, что его лицо оказалось вровень с лицом Иккинга. — Я видел, как мой брат смотрит на тебя. Это не просто торговля. Это что-то другое. И я тебя предупреждаю, Вигго всегда получает то, что хочет, а когда получает, то теряет интерес. Что ты будешь делать, когда он наиграется и выбросит тебя, как сломанную игрушку? Кому ты будешь нужен? Вашим? — он кивнул в сторону деревни, где Всадники как раз возвращались с патруля. — Ты уже не их, они от тебя отвернулись. И ты не наш, ты просто временная забава для моего младшего братца. Иккинг хотел ответить что-то резкое, злое и достойное, но слова застряли в горле. Потому что часть его, самая тёмная и испуганная, слышала в словах Райкера отголосок собственных страхов. Райкер выпрямился и ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом. — Подумай об этом, — бросил он через плечо и зашагал прочь. Иккинг остался стоять, прижимая чертёж к груди, и чувствовал, как колотится сердце. Райкер сказал вслух то, о чём он боялся даже думать. Но когда страх немного утих, в голове всплыла другая мысль, тихая и упрямая: «Вигго встал на мою сторону. Он меня не бросит. Не бросит.» И эта мысль была той самой точкой, из которой вырастает слом. Потому что Иккинг уже начал оправдывать Вигго самостоятельно, без его помощи, внутри своей собственной головы. А это значило, что он уже принадлежит ему.