Promised to you

Райкер пробыл на Олухе два дня. За это время он успел перессориться с половиной деревни, напугать Рыбьенога одним своим видом, сломать скамью в Большом Зале, просто сев на неё, и трижды поругаться с братом так, что стены корабля дрожали от его баса. На третье утро его корабль поднял паруса и ушёл на восток, оставив после себя чувство тревожного облегчения, как будто над островом пронеслась гроза, не разрушив ничего, но напомнив всем о том, какой хрупкой бывает тишина. Иккинг проводил его взглядом с утёса и не почувствовал ничего, кроме глухого, усталого спокойствия. Где-то в глубине души он был рад, что Райкер убрался восвояси. И одновременно понимал, что слова брата Вигго засели в нём занозой, которую просто так не вытащить. Ветер наконец переменился. Западный фронт, державший корабли в бухте почти две недели, отступил, уступая место ровному попутному бризу, и матросы засуетились, проверяя снасти и готовя судно к отплытию. Когда Иккинг узнал об этом, у него внутри что-то оборвалось, резко и до тошноты. Он так привык к тому, что корабль всегда стоит у восточного пирса, а в каюте всегда горит свеча и пахнет воском, что мысль о пустой бухте казалась невозможной. Он не знал, куда идти вечером, если идти будет некуда, и эта мысль пугала больше, чем все угрозы Райкера вместе взятые. Он пришёл на корабль вечером, накануне отплытия, сам не зная зачем. Просто ноги сами принесли его по знакомой тропинке к пирсу, и матрос, уже привыкший к его визитам, молча кивнул и пропустил на борт. В каюте было тепло и тихо, свечи горели вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие тени, и Вигго, сидевший на кровати с какой-то книгой, поднял голову с лёгкой улыбкой, которая каждый раз вызывала у Иккинга чувство, будто его ждали. — Я думал, ты не придёшь, — сказал он. — Завтра мы отплываем. Я решил, что ты захочешь попрощаться. Иккинг хотел сказать что-то взрослое, сдержанное, но вместо этого выпалил то, что вертелось на языке с того самого момента, как он увидел суету на палубе: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Вигго отложил книгу и посмотрел на него как-то по-новому, словно только сейчас заметил в нём что-то, чего не видел раньше. Или сделал вид, что заметил. — Иккинг, — произнёс он после паузы, и его голос прозвучал непривычно серьёзно. — Я много думал последние дни. О тебе, о твоём отце, о том, что я здесь увидел. Он поднялся с места и подошёл к небольшому резному шкафчику в углу каюты, отпер его ключом, который носил на поясе, и достал оттуда плоскую шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную перламутром. Шкатулка была старая, с потёртыми углами и металлической застёжкой, поблёскивавшей в свете свечей. Вигго поставил её на стол и открыл. Внутри на чёрном бархате лежал кулон. Тёмный камень в серебряной оправе, похожий на застывшую каплю ночи, внутри которой мерцала крошечная искра, словно в сердцевине камня был пойман и навеки заточён свет давно погасшей звезды. Иккинг замер. Он никогда не видел ничего подобного, и это была не просто драгоценность, не просто украшение — это была вещь, которая несла в себе тяжесть, смысл и чью-то долгую память. — Это чёрный янтарь, — сказал Вигго негромко. — Его находят только в одном месте в Архипелаге, да и то раз в поколение. Говорят, что он хранит тепло того, кто его носит, и передаёт его следующему владельцу. Этот кулон принадлежал нашему отцу, потом мне. А теперь... Он взял кулон в руки, и камень на мгновение вспыхнул в свете свечей, словно подмигнул Иккингу. Вигго, обойдя кровать, встал за спиной Иккинга, и тот ощутил тепло его тела и дыхание, которое касалось его затылка. — Теперь она будет твоей, — закончил Вигго. Холод металла коснулся ключиц, и Иккинг затаил дыхание. Вигго застёгивал янтарь на его вороте медленно, тщательно, как делал всё, и его пальцы то и дело задевали кожу, словно бы случайно, но от каждого прикосновения по телу пробегала искра. Когда застёжка наконец защёлкнулась, он не убрал руку сразу, его ладонь легла на плечо Иккинга и осталась там, тёплая и уверенная. — Это не просто подарок, — сказал он, и голос его стал ниже и интимнее. — В нашей семье чёрный янтарь дарят только тем, кого принимают в род. Это знак доверия. Знак того, что отныне ты под моей защитой, мой дорогой Иккинг. Где бы я ни был, что бы ни случилось — ты один из нас. Иккинг смотрел на вещицу, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как камень, только что холодный, начинает согреваться от тепла его тела. Или это тепло шло изнутри, из самой груди, где под рёбрами разрасталось огромное, невыносимое чувство, которому он наконец нашёл имя, но ещё боялся произнести его вслух. — Зачем тебе это? — спросил он, и голос дрогнул. — Я просто... я никто. Сын вождя, который даже топор удержать не может. Рука на его плече сжалась чуть крепче. — Ты не никто, — произнёс Вигго с какой-то неожиданной, почти резкой уверенностью. — Ты Иккинг Хэддок. Ты приручил Ночную Фурию в пятнадцать лет. Ты спроектировал седло, которое изменило способ взаимодействия человека и дракона. Ты мыслишь так, как не мыслят твои ровесники, и видишь то, чего не видят взрослые воины. Если твой отец этого не ценит, если твои друзья этого не понимают — это их слепота, а не твоя. И я не позволю тебе думать о себе так, как они, Хэддок. Иккинг не ответил, потому что в горле стоял ком, а глаза начало щипать. Вигго отпустил его плечо и обошёл столик, возвращаясь на своё место. — Завтра я уйду, — сказал он уже другим, будничным тоном. — Но я вернусь. Ветер в Архипелаге переменчив, и торговые пути рано или поздно снова приведут меня на Олух, а до тех пор носи брошь. Помни, что ты не один. Иккинг вернулся домой поздно. Беззубик, спавший у очага, проснулся и поднял голову, его зелёные глаза уставились на кулон, поблёскивавший на груди хозяина. Дракон зарычал, совсем как в тот первый день, когда Вигго переступил порог Большого Зала. Иккинг машинально прикрыл вещь ладонью, и этот жест удивил его самого. — Это просто подарок, братец, — прошептал он. — Ничего особенного. Но когда он лёг в постель и закрыл глаза, его пальцы всё ещё сжимали тёплый камень, а в ушах звучал низкий голос, произносивший его имя с особенной, собственнической интонацией: «Ты один из нас». И он знал, что это не просто подарок. Знал, что переступил какую-то невидимую черту, за которую уже не вернуться. И не хотел возвращаться.