По следам тёмных и светлой душ

Тишина, воцарившаяся в зале, была не из тех, что дарят покой. Она была вязкой, тягучей, как смола, — в ней тонули звуки, задыхались слова, растворялись сами мысли. Даже пламя свечей, казалось, притихло, не смея потревожить мгновение, которое застыло на пороге между «было» и «будет». Мия стояла по левую руку от Остина, чувствуя, как камень в её сжатом кулаке пульсирует в такт сердцу. Или это сердце билось в такт камню? Она уже не разбирала. Трость в её левой руке казалась единственной опорой в этом мире, который вдруг пошёл трещинами, как старая фреска под напором времени. Она нашла глазами Виктора. Он стоял среди почётных гостей — прямой, неподвижный, с лицом, высеченным из мрамора. Но его глаза… Они горели. Не гневом, не тревогой, а чем-то гораздо более древним и опасным. Пониманием. Он чувствовал то же, что и она: равновесие вот-вот нарушится. «Если я упаду, — подумала Мия, — он кинется за мной. И это будет его ошибкой». Она перевела взгляд на Мэри. Сестра стояла рядом с Дастином, и её пальцы теребили край рукава — дурная привычка, которая возвращалась только в минуты настоящего страха. Дастин, этот вечно раздражённый и колючий юноша, сейчас заслонял её плечом, как щитом. Мия едва заметно улыбнулась. Даже в аду есть место нежности. «Если я упаду, они выживут. Должны выжить». Астер и Кристофер замерли по бокам от неё, как верные псы, готовые рвать глотки любому, кто посмеет приблизиться. И в этом тоже была её вина — они не знали, на что идут. Они не знали, что Аши уже вынесли приговор. Мия знала. Она знала с того момента, как Ренато посмотрел на неё в коридоре — тем взглядом, который ничего не обещает, потому что за ним уже ничего нет. Она знала, когда глава Аши назвал её «дочерью Луны» с той особенной, ледяной вежливостью, которая хуже любого оскорбления. Она знала, когда камень в её руке нагрелся почти до боли, предупреждая о чём-то, что ещё не случилось, но уже неизбежно. «Они хотят моей смерти. Не громкой, не публичной. Тихой. Такой, чтобы никто не заметил, пока не станет слишком поздно». Но страшнее этого знания было другое: она не знала, как защитить тех, кто остался. Виктор готов был драться, но против Аши и половины зала он не выстоит. Алистеры погибнут, прикрывая её. Мэри умрёт, даже не поняв, за что. Хайден — этот старый, уставший вампир, который рискнул всем, чтобы спасти её, — будет стёрт в порошок. А она останется. Одна. В окружении врагов, которые не остановятся ни перед чем. «Что бы ты сделала, мама? — спросила она мысленно, хотя знала, что ответа не получит. — Что бы ты сделала, если бы у тебя был выбор?» Ответа не было.Но вопрос застыл в воздухе, когда тишина стала абсолютной. Двери в зал открылись. Никто не вошёл. То есть дверь действительно распахнулась, но за ней никого не было. Пустой коридор, тусклый свет, пыль, танцующая в воздухе. И всё же что-то изменилось. Атмосфера стала другой — более плотной, более древней, будто само время замедлило бег, пропуская кого-то, кто важнее любого расписания. А потом он оказался внутри. Не вошёл — именно оказался. Один миг дверной проём был пуст, в следующий — в нём стоял человек. Высокий, в безупречном чёрном костюме, который не носили уже лет сто, но который выглядел так, будто его только что сшили по меркам самого взыскательного портного. Лицо его было трудно разглядеть — не потому, что он прятал его, а потому, что черты словно ускользали, перетекая из одной формы в другую. Только глаза оставались неизменными: тёмные, глубокие, как колодцы, на дне которых не вода, а сама вечность. Велиар. Мия не знала, откуда взялось это имя в её голове, — она никогда не слышала его раньше. Но когда взгляд незнакомца скользнул по залу и остановился на ней, она поняла: это он. Тот, кого она ждала, сама не зная того. Тот, о ком шептался камень в её руке. В зале никто не дышал. Вампиры, привыкшие к власти и интригам, сейчас напоминали детей, застигнутых врасплох грозой. Даже Остин, только что вещавший с видом властелина мира, съёжился и сделал полшага назад. Велиар улыбнулся. В этой улыбке не было ни тепла, ни холода — только спокойная, бесконечная уверенность существа, которое видело рождение и смерть галактик и для которого зал, полный вампиров, был не более чем песчинкой на берегу океана. — Прошу прощения за опоздание, — сказал он, и голос его не был громким, но каждое слово упало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами до самых дальних углов. — Я несколько задержался в пути. Надеюсь, я ничего не пропустил? Остин, собрав остатки достоинства, шагнул вперёд. — Добро пожаловать, господин Велиар. Вы — почётный гость на нашем собрании. Позвольте представить вам… — Не нужно», — перебил Велиар мягко, почти ласково. — Я знаю всех присутствующих. Лучше, чем они знают самих себя. Он медленно обвёл взглядом зал, и каждый, на ком останавливался этот взгляд, чувствовал себя так, будто его прочитали как открытую книгу — со всеми тайнами, страхами и грязными секретами. Взгляд остановился на Мии. — Ах, Рождённая Луной, — произнёс он, и в голосе его послышалось что-то вроде удовольствия. — Живая. Несмотря ни на что. Это… интригует. Я наблюдал за тобой, Мия Бэггинс. Наблюдал дольше, чем ты можешь себе представить. Мия хотела ответить, но слова застряли в горле. Камень в её руке стал горячим — невыносимо, почти болезненно, — и она поняла, что он не просто реагирует на присутствие Велиара. Он резонирует с ним. Он — часть его. — Ты чувствуешь это, — сказал Велиар, и это не было вопросом. — Хорошо. Значит, ты готова. — К чему? — выдавила Мия, и голос её прозвучал чужим, слабым — совсем не голосом Рождённой Луной, которая прошла через смерть и возрождение. Велиар не ответил. Он перевёл взгляд на Ренато, который стоял в тени колонны, незаметный, но присутствующий. Их глаза встретились на секунду — и в этой секунде промелькнуло что-то, что заставило старого вампира опустить взгляд первым. — Твои господа, Ренато, — сказал Велиар с лёгким, почти неуловимым оттенком презрения, — они, кажется, забыли, кому обязаны своим положением. Передай им, что я недоволен. Ренато не ответил. Он просто исчез — так же бесшумно, как появился, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое эхо чужого страха. В зале снова воцарилась тишина. И в этой тишине случилось неизбежное. Разбилось окно. Не от ветра, не от брошенного камня — просто лопнуло стекло, разлетелось тысячей осколков, и в образовавшийся проём ворвался Хайден — запыхавшийся, без обычной выдержки, с лицом, искажённым ужасом и решимостью одновременно. Рядом с ним, бледная, но с застывшей в глазах сталью, стояла Сиенна. — Остановитесь! — крикнул Хайден, и голос его сорвался на хрип. — Это ловушка! Аши не собираются передавать власть Остину! Они хотят… Он не договорил. Ренато не было в зале, но кто-то другой — один из подчинённых Аши, незаметный до этого момента — сделал резкое движение рукой, и Хайден замер. Не упал, не замолчал, а именно замер — как статуя, как манекен, как кукла, у которой выдернули нити. Только глаза продолжали двигаться — бешеные, полные отчаяния. — Простите за это недоразумение, — произнёс Ренато, который вдруг снова оказался в зале — или, может быть, никогда не уходил. — Мистер Хэмиш переутомился после гибели своего ассистента. Его слова — бред больного воображения. Не обращайте внимания. Сиенна рванулась к Хайдену, но её перехватили чьи-то руки. Она закричала — тонко, по-звериному, — и этот крик разбил оцепенение зала. Вампиры зашевелились, зашептались, задвигались, как фигуры в механических часах, которые вдруг получили завод. Остин что-то кричал, требуя порядка. Астер и Кристофер сдвинулись ближе к Мии, загораживая её спинами. Дастин прижал Мэри к стене, и в его глазах впервые за долгое время появился не цинизм, а страх — за кого-то, кроме себя. А Виктор… Виктор смотрел только на Мию. Он не двигался, не говорил, не делал ни единого жеста. Но его взгляд говорил за него. «Я здесь. Я с тобой. Что бы ни случилось — я здесь». Мия хотела улыбнуться ему, но не смогла. Губы не слушались, и вместо улыбки получилось лишь подобие гримасы — признание поражения раньше, чем оно случилось. «Я знаю, Вик. Я знаю. Но этого недостаточно». Она перевела взгляд на Велиара. Он не двигался. Стоял на том же месте, скрестив руки на груди, и наблюдал за хаосом, который разворачивался перед ним, с отстранённым любопытством ребёнка, разглядывающего муравейник. Ни тревоги, ни удивления, ни сочувствия. Просто интерес. А потом его взгляд снова встретился с её. И Мия поняла, что он знает. Всё. И её страх, и её любовь, и её готовность пожертвовать собой, и ту маленькую, глупую надежду, что всё ещё теплится где-то глубоко внутри. Он знал даже то, чего она сама не хотела признавать. «Ты готова», — прозвучало у неё в голове. Не голос — скорее мысль, которая не принадлежала ей, но поселилась в сознании, как чужой росток в чужой земле. — «Ты готова. Осталось только сделать шаг». И тогда Велиар заговорил. Не громко, не властно — просто. Так говорят с тем, кого считают равным. — Ты знаешь, что происходит, Мия Бэггинс. Ты знаешь, что Аши вынесли тебе приговор. Не сегодня и не завтра — но он приведён в исполнение. Твоя смерть решит их проблемы, освободит им руки и позволит взять под контроль Орден Стражей окончательно. Ты для них — обуза. Инструмент, который стал слишком самостоятельным. Мия молчала. Она знала. Знала всё это — может быть, не так чётко, но чувствовала кожей, каждой клеткой своего воскрешённого тела. — Ты можешь сражаться, — продолжал Велиар, и в голосе его появился оттенок уважения. — Ты сильна. Ты пережила смерть и возрождение. Ты прошла через боль, которую большинство не выдерживает и вполовину. Но даже ты не справишься одна. Аши старше, чем ты можешь представить. Они не Князья, которых можно свергнуть интригой или силой. Они — институт. Система. Ты не победишь систему, Мия. Ты можешь только исчезнуть из неё. — Ты предлагаешь мне бежать?» — спросила Мия, и в голосе её прозвучала горечь. — Бросить всех? Спрятаться, пока они будут умирать? Велиар покачал головой. — Я предлагаю тебе не бегство. Я предлагаю тебе… трансформацию. Он сделал шаг к ней — один, всего один, — и этого хватило, чтобы зал снова замер. Даже Остин перестал кричать. — В этом мире, Мия, есть очень мало существ, которые действительно свободны. Вы, Стражи, думаете, что служите равновесию. Вампиры думают, что служат власти. Оборотни — стае. Но все вы — пешки на доске, которую расчертили задолго до вашего рождения. Есть только один способ перестать быть пешкой. Он протянул к ней руку. Не властно, не требовательно — скорее приглашающе. Как протягивают руку уставшему путнику, чтобы помочь перешагнуть через пропасть. — Перестать играть. Выйти из игры. Стать… наблюдателем. Мия посмотрела на его руку. Бледная, с длинными пальцами — такими, какими пишут стихи или играют сонаты. Или держат чужие судьбы. — Я не понимаю, — прошептала она. — Я предлагаю тебе место в моей свите, — сказал Велиар просто. — Не рабство. Не службу. Не долг. Место среди тех, кто видел края мироздания и не сошёл с ума. Тех, кто стоит по ту сторону добра и зла, света и тьмы, жизни и смерти. Мы не вмешиваемся — мы наблюдаем. Мы не судим — мы свидетельствуем. Мы не спасаем и не губим — мы запоминаем. Пауза. Тишина. Мир замер на одном выдохе. — Ты не принадлежишь этому миру больше, Мия. Ты умерла и вернулась. Ты разорвала круг, который не должен был разрываться. Это оставляет след. Ты уже не совсем Страж, но ещё не кто-то другой. Ты на пороге. И я предлагаю тебе не возвращаться назад — а шагнуть вперёд. Мия перевела дыхание. Камень в её руке пульсировал в такт сердцу — или сердце пульсировало в такт камню. — А что будет с ними? — спросила она, и взгляд её скользнул по залу. По Виктору. По Мэри. По Алистерам. По Хайдену, всё ещё застывшему в неподвижности. — Если я уйду с тобой? — Они останутся в покое, — сказал Велиар. — Я позабочусь об этом. Аши не тронут их. Остин не посмеет. Твоё отсутствие будет гарантией их безопасности. Пока ты со мной — они вне игры. — А если я откажусь? Велиар не ответил. Он просто посмотрел на неё — и этого взгляда оказалось достаточно. Если она откажется, она умрёт здесь, сегодня или завтра, а за ней — все, кого она любит. Потому что Аши не прощают сопротивления. Потому что Остин не упустит шанса уничтожить свидетелей. Потому что мир, в котором она останется, — это мир без неё. — У тебя есть минута, — сказал Велиар тихо. — Решай. Мия закрыла глаза. В темноте за веками она увидела всё. Свою жизнь — не всю, а только те моменты, которые имели значение. Мать, умирающую в неподобранной постели. Сестру, которая смотрела на неё с надеждой и страхом. Виктора — его руки, его глаза, его молчаливую преданность, которую она восемь лет носила в себе как клеймо. Стефана — его улыбку, которую она больше никогда не увидит. Астер и Кристофера — мальчишек, которых она спасла от отцовской пули, а они стали её семьёй. «Я так устала», — подумала она. — «Я так устала быть сильной. Быть примером. Быть той, на кого все смотрят и ждут, что я решу их проблемы. Я хочу… я хочу просто быть. Без долга. Без ответственности. Без страха за тех, кого люблю». Она открыла глаза. И сделала шаг. Не к Виктору — хотя всё её существо рвалось туда, к нему, к его холоду, который стал для неё самым тёплым местом в этом мире. Не к сестре — хотя она слышала её сдавленный всхлип за спиной Дастина. Не к Алистерам — хотя чувствовала, как Астер напрягся, готовясь броситься за ней. Она сделала шаг к Велиару. И вложила свою руку в его. — Я согласна, — сказала она. Тишина в зале стала абсолютной. — Я уйду с тобой. Но они должны жить. Все. Поклянись. Велиар сжал её пальцы. Холодные, но не ледяные — как ночь, в которой можно укрыться от дневной жары. — Клянусь, — сказал он, и в голосе его не было торжественности — только спокойная, незыблемая уверенность того, кто никогда не нарушает слова, потому что его слово и есть закон. А потом он повернулся к залу. — Рождённая Луной отныне — моя гостья, — произнёс он, и голос его разнёсся по залу, не повышаясь, но проникая в каждый угол, в каждое ухо, в каждое сердце. — Она не принадлежит больше ни Ордену, ни клану Аши, ни Князьям, ни этому миру. Всякая попытка причинить ей вред или вред тем, кого она любит, будет расценена как личное оскорбление меня. Последствия, я думаю, объяснять не нужно. Никто не произнёс ни слова. Даже Остин молчал, и в глазах его Мия увидела не злость, а страх — настоящий, животный ужас существа, которое вдруг поняло, что находится на несколько порядков ниже, чем ему казалось. Велиар посмотрел на Виктора. Они встретились взглядами — Князь и тот, кто был старше любого Князя, древнее любой власти, глубже любой боли. И в этом взгляде Мия прочитала странную вещь: уважение. — Не ищи её, Виктор Ван Арт, — сказал Велиар мягко. — По крайней мере, сейчас. Она вернётся — если сама этого захочет. Не раньше. Виктор не ответил. Но его рука сжалась так сильно, что костяшки побелели. Мия посмотрела на него в последний раз. Она хотела сказать что-то — может быть, «прости», может быть, «я люблю тебя», может быть, «подожди меня», — но слова замерли на губах, не родившись. Потому что прощания не бывают правильными. Они всегда — слишком рано, слишком поздно, слишком больно. Вместо этого она улыбнулась. Так, как улыбаются только на границе миров: прощаясь и обещая одновременно. И исчезла. Вместе с Велиаром — без хлопка, без вспышки, без грома. Просто их не стало, как не бывает сна, когда просыпаешься. Осталась только пустота на том месте, где секунду назад стояла девушка с тростью и тёмно-вишнёвыми волосами. Ворон на карнизе — который, возможно, был здесь всегда, просто никто его не замечал — каркнул один раз и растворился в воздухе, как дым. В зале было тихо. Так тихо, что можно было услышать, как падают хлопья штукатурки с потолка, как потрескивают свечи, как бьются сердца — десятки сердец вампиров, которые вдруг почувствовали себя смертными. Остин стоял, открыв рот, и не мог произнести ни слова. Он только что стал Князем — и тут же перестал им быть в глазах всех присутствующих. Потому что настоящее величие, только что покинувшее зал, оставило после себя только пустоту. Ренато, которого никто не заметил, скользнул к выходу. Он должен был доложить. Он должен был объяснить. Но он не знал, как объяснить то, что только что произошло. Никто не знал. Астер рванулся вперёд, но Кристофер перехватил его за плечо. — Пусти! — закричал Астер, и в голосе его была ярость и отчаяние, которые некуда было выплеснуть. — Она не могла… она не должна была… — Она сделала выбор, — сказал Кристофер тихо, и голос его дрожал, но он держался. — Её выбор. Уважай его. — Какой выбор?! Её заставили! Её шантажировали! Она… — Она спасла нам жизнь, идиот, — прошептал Кристофер, притягивая брата к себе. — Она спасла нас всех. Ценой себя. Астер замер. Потом обмяк, уронил голову на плечо брата, и плечи его затряслись. Без звука. Без слёз — он не умел плакать. Но Кристофер чувствовал эту дрожь и держал брата, как держат то, что может разбиться. Дастин всё ещё прижимал Мэри к стене, но теперь уже не защищая — а поддерживая, потому что ноги у неё подкосились. — Мия… — прошептала Мэри, и голос её был как у ребёнка, который потерял мать. — Мия… Дастин не знал, что сказать. Он вообще редко знал, что сказать, особенно когда дело касалось слёз и боли. Но сейчас он просто обнял её — неуклюже, неловко, как обнимают впервые — и прошептал: — Я здесь. Я рядом. Ты не одна. Хайден, освобождённый от чар, рухнул на колени. Сиенна бросилась к нему, обхватила за плечи, прижалась щекой к его щеке. Он не плакал — вампиры не плачут, — но глаза его были пусты, как выгоревший дом. «Я не спас её, — думал он. — Я пришёл предупредить, но опоздал. Как всегда. Как тогда, когда она умерла в первый раз». Сиенна ничего не говорила. Она просто держала его, зная, что иногда единственное, что можно сделать, — быть рядом. И только Виктор остался на месте. Он не двинулся, когда Мия сделала шаг к Велиару. Не крикнул, не бросился за ней, не попытался остановить. Стоял и смотрел — как смотрят на корабль, уходящий в шторм, зная, что не успеешь, что волны выше тебя, что единственное, что остаётся, — запомнить. Он смотрел на пустое место, где только что была она. Трость — её трость — осталась лежать на полу. Она выпала из её руки в тот момент, когда Мия шагнула к Велиару. Или, может быть, она оставила её нарочно. Знак. Память. Обещание, что она вернётся. Виктор медленно подошёл, наклонился и поднял трость. Дерево ещё хранило тепло её ладони. Он сжал её — не сильно, почти нежно, как сжимают руку спящего любимого человека, боясь разбудить. — Ты думала, что защищаешь нас, Мия, — сказал он тихо, так тихо, что никто не услышал. — Ты думала, что жертвуешь собой, чтобы мы жили. Но ты забыла одну вещь. Он поднял глаза к потолку, к небу, которое было скрыто за ним, к луне, которая не видела его сейчас, но чувствовала так же остро, как он чувствовал её. — Без тебя мы уже не живём. Мы просто существуем. Он повернулся и пошёл к выходу. Не попрощавшись, не объяснив, не обращая внимания на взгляды, которые провожали его. Он шёл по коридору, держа в руке трость, и шаги его звучали в пустоте, как удары колокола по погибшим. Артур догнал его у выхода. — Виктор… — Не сейчас, Артур. — Но что мы будем делать? Виктор остановился. Посмотрел на трость. Потом — на ночное небо, в котором больше не было ворона, но было что-то другое — какая-то странная, новая тишина. — Искать, — сказал он. — Искать способ вернуть её. Даже если это займёт вечность. А высоко над ними, в месте, которого нет ни на одной карте, Велиар и Мия стояли на пороге, который не был дверью, но отделял одно от другого. — Ты плачешь, — заметил Велиар, и в голосе его не было насмешки — только констатация. Мия коснулась щеки и удивилась, обнаружив влагу. Она не чувствовала, как слёзы текли. — Я оставила их, — сказала она. — Я оставила всех, кого люблю. — Ты спасла их, — поправил Велиар. — Есть разница. Она посмотрела на него — на его лицо, которое невозможно было запомнить, на его глаза, которые видели больше, чем она могла вообразить. — Он будет искать меня, — сказала Мия. — Виктор. Он не остановится. — Я знаю, — кивнул Велиар. — Я рассчитываю на это. — Что? Велиар улыбнулся — впервые по-настоящему, с оттенком чего-то тёплого, почти человеческого. — Любовь, Мия, — это единственная сила, которую я никогда не мог до конца понять. Она сильнее магии. Сильнее смерти. Сильнее даже меня. Твой Виктор… он интересен. Очень интересен. Я хочу посмотреть, на что он способен. Он протянул руку вперёд, и тьма перед ними расступилась, открывая вид на бесконечный зал, полный теней и огней, — место, где время текло иначе, а память становилась осязаемой. — Добро пожаловать домой, Рождённая Луной, — сказал Велиар. — Теперь ты — не Рождённая. Не Луной. Ты — просто Мия. И это — твой новый мир. Мия сделала шаг. Позади остался зал с вампирами, Остин, который уже начал терять власть, Аши, которые дрожали от гнева и страха, сестра, чьё сердце разбивалось, Стражей, которые не знали, как жить дальше. И Виктор. Виктор, который шёл по ночной улице, сжимая в руке её трость, и клялся себе, что найдёт её, даже если для этого придётся пройти сквозь все миры, сломать все правила, восстать против всех богов. Впереди была вечность. А вечность — это очень много времени, чтобы успеть соскучиться и найти друг друга снова.