По следам тёмных и светлой душ

Два года — срок, который для вампира не должен значить почти ничего. Два года — это лишь миг между одним десятилетием и другим, короткая передышка между битвами, едва заметная морщина на лице того, кто живёт веками. Но для Виктора Ван Арта эти два года растянулись в бесконечность, сделались больше, чем вся его предыдущая жизнь, ибо жизнь без смысла — не жизнь, а лишь долгое, мучительное существование. Он потерял Мию дважды. Первый раз — когда она ушла сама, спасая его от себя самой, и это была боль, которую можно было пережить, ибо в ней теплилась надежда: она жива, она где-то там, за горизонтом, и, может быть, когда-нибудь их пути сойдутся вновь. Второй раз — когда она ушла с Велиаром, добровольно, на глазах у сотни вампиров, и этот удар оказался смертельнее первого, ибо надежда умерла, оставив после себя лишь пепел и пустоту. И всё же Виктор искал. Искал так, как ищут только обречённые — без веры в успех, без малейшего просвета во тьме, просто потому, что не искать было ещё страшнее. Он объездил полмира. Он встречался с теми, кто видел Велиара или слышал о нём, и с теми, кто не видел и не слышал, но мог бы увидеть, если бы очень постарался. Он перерыл архивы древних вампирских семей, библиотеки, затерянные в горах Трансильвании, и частные коллекции безумцев, которые собирали артефакты, не имеющие названия. Он допрашивал, выпытывал, вымогал информацию — и каждый раз возвращался ни с чем. Ибо Велиара не существовало. Он был как ветер, который чувствуешь на коже, но не можешь поймать. Как сон, который помнишь только в момент пробуждения, а через минуту он ускользает, оставляя лишь смутное ощущение тревоги. Ни один документ не упоминал его имени. Ни одно предание не хранило его истории. Он был — и его не было. Артур, верный спутник всех его скитаний, однажды спросил: — Ты уверен, что он вообще существует? Может быть, он — плод твоего воображения? Или массовый гипноз? Или коллективная галлюцинация? Виктор ответил не сразу. Он сидел у камина в замке в Бельгии, сжимая в руке трость Мии — с набалдашником в виде звериной головы, которая осталась единственным вещественным доказательством того, что она вообще была. Дерево уже потёрлось от частых прикосновений, металл нагрелся от его ладони. — Галлюцинация, — повторил он задумчиво. — Иногда я сам в это верю. Но тогда получается, что я галлюцинировал восемь лет свою любовь к ней. И её смерть. И воскрешение. Артур, если это галлюцинация, то я сошёл с ума куда раньше, чем мы думаем. Артур не нашёлся, что ответить. Он только вздохнул и налил себе ещё вина. Внешне Виктор почти не изменился. Вампиры не стареют, и два года не оставили на его лице ни единой морщины. Всё те же острые скулы, тот же прямой нос, те же медово-карие глаза, которые в молодости, говорят, были полны огня, а теперь казались потухшими, как угли, которые тлеют, но уже не греют. Изменилось другое — то, что скрыто от посторонних глаз. Он перестал спать. Совсем. Вампиру сон не так необходим, как человеку, но всё же отдых нужен каждому живому существу, даже такому, чьё сердце бьётся раз в минуту. Виктор же просто лежал ночами в постели, глядя в потолок, и слушал тишину. Тишина была громкой. В ней звучали её шаги, её смех, её шёпот — «Вик», — и от этого хотелось выть, но он молчал. Он перестал есть. То есть он пил кровь, разумеется, — без этого вампир долго не протянет, — но делал это механически, без всякого удовольствия, как принимают лекарство. Прежде он любил процесс охоты, любил тонкий аромат крови, любил то чувство силы, которое наступало после. Теперь же он брал кровь из запасов, хранящихся в подвале, и пил её, даже не подогрев, холодную, безвкусную, как воду. Он перестал улыбаться. Не то чтобы Виктор Ван Арт когда-то славился своей улыбчивостью — его репутация была репутацией холодного, расчётливого, непроницаемого князя, которого трудно развеселить и невозможно растрогать. Но прежде хотя бы иногда, в минуты редкого покоя, его губы чуть заметно изгибались, когда он думал о Мие или вспоминал какой-нибудь смешной эпизод из их совместного прошлого. Теперь и это ушло. Лицо его сделалось похожим на маску — красивую, мраморную, безжизненную. Артур, который знал его лучше всех, однажды не выдержал. — Ты не просто ищешь её, — сказал он. — Ты умираешь. Медленно, по кусочкам, по капле. Ты же понимаешь, что даже если ты найдёшь её, тебя уже нечего будет возвращать? Виктор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты ошибаешься, Артур. Я не умираю. Я жду. Когда она вернётся — а она вернётся, я в этом уверен, — я должен быть готов. Должен быть тем же, кого она оставила. Не сломленным. Не уничтоженным. Живым. — Но ты и есть сломленный, — тихо сказал Артур. — Ты просто не хочешь этого замечать. Виктор не ответил. Он взял со стола трость, провёл пальцами по холодному металлу набалдашника и закрыл глаза. В том, что Мия ушла с Велиаром, была особая, жестокая ирония. Она ушла, потому что хотела защитить его, Виктора. Она думала: если я останусь, Аши убьют меня, а заодно и всех, кого я люблю. Если я уйду с ним, они будут в безопасности. И она ушла, даже не спросив, нужно ли ему такое спасение. Виктор понимал это. Понимал и ненавидел себя за то, что не смог её остановить. Стоял в зале и смотрел, как она исчезает вместе с этим чёрным господином, и не сделал ничего. Даже шага не сделал. Потому что знал: если он шагнёт, она передумает. Если он крикнет, она останется. А если она останется — умрёт. И он предпочёл её живую, но далёкую, мёртвой, но рядом. Это был его выбор. И он нёс его, как крест, не снимая и не перекладывая на чужие плечи. Но была в этой истории ещё одна сторона, о которой Виктор предпочитал не думать. Он знал, что Мия всегда видела его насквозь — видела то, что было скрыто от всех остальных. Она знала, как легко его ранить. Она знала, что под маской холодного, непроницаемого князя скрывается человек, который боится одиночества больше, чем смерти, и который каждое утро просыпается с мыслью: «А что, если сегодня она уйдёт?». Она знала, что его сила — это броня, надетая на хрупкое, уязвимое тело, и что эта броня трескается от одного её взгляда. И она всё равно ушла. Не потому, что не любила. А потому, что любила слишком сильно. И это было самым горьким. Артур как-то сказал: — Ты думаешь, она мучается там, где она сейчас? Или ей хорошо? Виктор задумался. — Я думаю, что она мучается, — ответил он медленно. — Но она считает, что так надо. Она вообще много чего считает — про долг, про жертву, про спасение. Она считает, что её счастье не имеет значения, если кто-то другой несчастлив. Это её главная глупость. И её главная добродетель. — Ты прощаешь её? — Я прощаю её каждый день, — сказал Виктор. — Это единственное, что меня и держит. Остальные тем временем жили своей жизнью — кто-то лучше, кто-то хуже, но все как-то приспособились к новой реальности, в которой не было Мии. Мэри вернулась к дяде Освальду, но ненадолго. Вампирский мир, в который она окунулась, изменил её — сделал жёстче, самостоятельнее, взрослее. Она больше не была той тихой, незаметной девочкой, которую можно было поставить в угол и забыть на неделю. Она начала писать. Сначала — дневник, потом — заметки, потом — полноценные статьи о том, что происходит в сверхъестественном мире в виде рассказиков по типу страшилок на ночь. Под псевдонимом, разумеется, потому что раскрывать тайну вампиров не входило в её планы. Но она чувствовала: это её призвание. Писать правду. Даже если эту правду никто не прочтёт. С Дастином у них сложились странные, неопределённые отношения. Они часто переписывались, иногда встречались. Он привозил ей новости из вампирского мира, она рассказывала ему о своих успехах. Между ними пробегала искра — то ли дружбы, то ли чего-то большего, — но ни тот, ни другая не решались назвать это чувство своим именем. Может быть, боялись. А может быть, просто ждали, как и все остальные. Хайден Хэмиш и Сиенна остались в Калифорнии, но их жизнь изменилась кардинально. После того как Аши потеряли Велиара, а вместе с ним и большую часть своего влияния, Хайден смог наконец вздохнуть свободно. Он больше не служил никому, кроме себя и своих исследований. Сиенна, ставшая Стражем, помогала ему — уже не как ассистентка, а как полноценный партнёр. Их отношения, долгое время остававшиеся в сфере намёков и полувзглядов, наконец обрели определённость. Они поселились в доме у озера, далеко от города, и занимались тем, что изучали границы возможностей Стражей. Астер и Кристофер Алистеры, оставшись без Рождённой Луной, первое время были потеряны. Они не знали, куда идти и кому служить. Они пытались связаться с Аши, но те отмахнулись — теперь, когда Мия ушла, Стражи стали им не нужны. Тогда братья приняли решение, которое удивило всех: они уехали в Швецию, на родину, и полноценно занялись обучением Стражей. Астер преподавал боевые искусства, Кристофер — теорию и историю. Время от времени они занимались поисками Мии, встречались с Виктором, который уверял их, что Мию бы больше устроило, если бы они продолжали своё дело, а не гонялись за её поисками. Самая мрачная глава этой истории случилась там, где её меньше всего ждали. Деметрио Остин не продержался на посту Князя Калифорнии и года. Он был умён, амбициозен и опытен — этого у него не отнять. Но он совершил роковую ошибку: он поверил, что власть, дарованная Аши, будет принадлежать ему вечно. Он не понял, что Аши использовали его как пешку в своей игре, и когда игра закончилась, пешку выбросили. Первые месяцы его правления прошли под знаком «затягивания гаек». Остин ужесточил правила, усилил охрану, начал проверки. Он хотел показать, что теперь в Калифорнии будет порядок — настоящий порядок, а не тот фарс, который устраивали Манискалко. Но вампиры не любят, когда им закручивают гайки. Они любят свободу, интриги, сплетни. И они терпеть не могут тех, кто пытается их контролировать. Недовольство росло медленно, но верно. Сначала шёпотом, потом — вполголоса, потом — открыто. Остин чувствовал это, но не знал, как реагировать. Он ужесточал меры — и этим только подливал масла в огонь. Он искал союзников — и находил лишь предателей. Он пытался опереться на старые связи в Европе — но там его никто не воспринимал всерьёз. Кульминация наступила через десять месяцев после того, как он занял пост. Той ночью в его резиденцию ворвались пятеро вампиров — те, кого он считал своими ближайшими соратниками. Они не стали говорить долгих речей. Не стали предъявлять обвинений. Просто пришли, чтобы забрать то, что, по их мнению, принадлежало им по праву. Остин сражался. Он был силён, опытен, и троих он убил, прежде чем остальные двое одолели его. Но силы были неравны, да и возраст брал своё. Он упал на колени в собственной гостиной, на том самом ковре, где ещё недавно принимал иностранных гостей, и прошептал: — Вы не имеете права. Я — Князь. Меня поставили Аши. — Аши больше нет, — ответил ему один из нападавших. — И тебя тоже скоро не будет. Его убили быстро — насколько это возможно для вампира. Сердце вырвали из груди и раздавили, как виноградину. Тело сожгли на заднем дворе, а пепел развеяли по ветру. Так закончилась история Деметрио Остина — человека, который хотел слишком многого и получил ещё больше, но не сумел удержать. Мари, его вдова, не проронила ни слезы. Она собрала вещи, села в машину и уехала во Францию, где у неё была небольшая квартира в Ницце. Больше её никто не видел. Виктор узнал о смерти Остина через три дня — от одного из своих информаторов, который специально прилетел к нему, чтобы сообщить эту новость лично. — Какая ирония, — сказал Артур, когда информатор ушёл. — Он мечтал о власти всю жизнь. Получил её. И умер из-за неё же. — Все мечты смертельны, если в них нет ничего, кроме власти, — ответил Виктор. Он помолчал, потом добавил: — Остин был мерзавцем. Но он был умным мерзавцем. Если он не удержался, значит, система сломана. Аши использовали его, а потом бросили. Как и нас. — Ты про Мию? — Я про всех нас. Мы были пешками. Мия поняла это раньше всех. И она нашла способ выйти из игры. — Ты думаешь, ей там лучше? — спросил Артур. — Я думаю, — сказал Виктор, — что она там, где она выбрала быть. А выбор — это уже половина свободы. Он взял со стола трость, провёл пальцами по гладкой поверхности и задумался. А Артур смотрел на него и видел, как под маской спокойствия бушует буря, которую никто, кроме него, не замечал. Через полгода после исчезновения Мии Виктор совершил поступок, который потряс вампирское сообщество. Он объявил, что слагает с себя полномочия Князя. Новость разнеслась мгновенно. Телеграммы полетели во все концы света. Князья, которые ещё недавно заискивали перед ним, теперь недоумённо пожимали плечами. Вампиры, которые боялись его, теперь сплетничали: что случилось? Не сошёл ли Ван Арт с ума? Не предали ли его? Артур пытался отговорить его. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он. — Ты отказываешься от всего. От власти. От влияния. От уважения. Зачем? — Власть, — сказал Виктор, — это клетка. Я думал, она даёт мне свободу. А на самом деле она только привязывала меня к земле. Я не могу лететь за ней, если мои ноги в кандалах. — Но ты не знаешь, где она! Ты не знаешь, как её найти! Ты не знаешь даже, жива ли она! — Я знаю, что она жива, — ответил Виктор. — Я чувствую. Каждую ночь. Каждый день. Где-то там, за горизонтом, она есть. И пока я чувствую — я ищу.

***

Амстердам встречал весну неспешно, как старый чиновник, который перебирает бумаги на столе, прежде чем поставить подпись. Каналы ещё несли в себе холод ушедшей зимы, но на набережных уже появлялись первые робкие цветы, а воздух наполнился тем особенным, влажным и горьковатым запахом, который бывает только в апреле, когда город просыпается после долгой спячки. В одной из старых квартир на набережной Принсенграхт, в доме, который помнил ещё Рембрандта, горел камин. Огонь трещал и метался, бросая на стены причудливые тени, и в этом танце света и тьмы угадывались фигуры — не одна и не две, а столько, сколько нужно, чтобы заполнить тишину особым, тягучим смыслом. Велиар сидел в кресле у камина — небрежно, по-домашнему, положив ногу на ногу и подперев голову рукой. На нём был тот же безупречный чёрный костюм, но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута — знак того, что сегодня он не ждал гостей и не собирался никого впечатлять. Перед ним на низком столике дымилась чашка чёрного кофе, и пар от неё поднимался вверх, извиваясь, как маленький змей. На подоконнике, у самого окна, сидел Равен. Ворон — если его вообще можно было назвать вороном — был крупнее обычных своих сородичей, размером с хорошего кота, и перья его отливали не просто чернотой, а каким-то особым, глубоким, бархатным цветом, в котором угадывались оттенки ночного неба над морем. Он не был просто птицей. Это знали все, кто имел несчастье или счастье познакомиться со свитой Велиара. Равен был… кем-то. Может быть, человеком, которого когда-то заколдовали. Может быть, древним духом, принявшим эту форму. Может быть, просто вороном, который прожил так долго, что научился думать и чувствовать. Но в одном свита была единодушна: Равен был добрым. По крайней мере, добрее остальных. В то время как другие члены свиты — молчаливый, жуткий Элиан Вонор, который разговаривал только с Велиаром и которого Мия сторонилась, хотя и не боялась; вечно возбуждённый, невыносимый Каспор Шварцфель, прозванный в свите Безумным Шляпником за свою манеру носить странные головные уборы и говорить невпопад; и ещё несколько теней, чьи имена даже Мия не удосужилась запомнить, — так вот, в то время как они были либо пугающими, либо раздражающими, либо и тем и другим вместе, Равен был просто… хорошим. Он внимательно слушал, когда к нему обращались. Он запоминал детали, которые другие упускали. Он был лишён злобы, что в свите Велиара считалось едва ли не пороком. И когда в их маленьком мирке появилась Мия, именно Равен стал её первым — и долгое время единственным — другом. Она видела в нём личность, а не птицу. Не говорила с ним свысока, как говорили другие — «эй, ты, пернатое». Она обращалась к нему по имени, интересовалась его мнением, советовалась. И Равен, который за долгие годы привык к тому, что его воспринимают как говорящую мебель, вдруг почувствовал себя живым. Он был безгранично предан ей. И готов был защищать её — даже от Велиара, если бы до этого дошло.Хотя, конечно, до этого никогда не доходило. И только Мие он позволил увидеть, что может превращаться в человека. В этот вечер Равен сидел на подоконнике и негромким, скрипучим голосом — голосом, который звучал так, будто кто-то водил смычком по старой, заржавленной струне — рассказывал Велиару о том, что видел в городе за последние дни. — В третьем квартале — развод, — говорил он, склоняя голову то вправо, то влево. — Муж пил, жена изменяла. Дрались так, что соседи вызывали полицию. Но когда полиция приехала, они уже мирились. Смешно. Велиар кивнул, не открывая глаз. — Люди. Они всегда так. Сначала разрушают, потом собирают осколки. И удивляются, что порезались. — В пятом квартале — смерть, — продолжал Равен. — Старая женщина. Сто два года. Умирала одна, но перед смертью позвала дочь. Дочь не пришла. Сказала, что занята. — Занята, — повторил Велиар с лёгкой усмешкой. — Самая страшная болезнь современности. Занятость. Люди так боятся остановиться, что забывают, ради чего они двигаются. — В девятом квартале — рождение. Молодая пара, первенец. Они назвали его Виктором. При этом имени Велиар открыл глаза. В них мелькнуло что-то — интерес или, может быть, память. — Виктор, — сказал он. — Хорошее имя. Сильное. Такое имя дают тем, от кого ждут великих дел. — Или тем, кого любят, — возразил Равен. — Любовь и великие дела часто идут рука об руку, — ответил Велиар. — Иногда они даже одно и то же. Он замолчал, и тишину вновь заполнил треск камина. — Что ещё? — спросил он наконец. — В театре сегодня аншлаг. Играют «Фауста». Зрители плачут на сцене, где Мефистофель забирает душу главного героя. — Всегда плачут, — сказал Велиар. — Никто не хочет умирать. Даже те, кто живёт плохо. — Один человек в третьем ряду смеялся, — добавил Равен. — Кто? — Я не рассмотрел. Но смех был злой. Велиар усмехнулся. — Злой смех — лучшая маска для страха. Человек боится, что его жизнь — тоже сделка с дьяволом. И смеётся, чтобы не заплакать. Он сделал глоток кофе, поморщился — остыл — и поставил чашку на стол. — Позови Мию, — сказал он. — Мы сегодня прогуляемся. Каспор Шварцфельд услышал это распоряжение и встрепенулся, как охотничий пёс, учуявший дичь. — Позвать Миюсика-Лапусика? — воскликнул он, подпрыгивая на месте и поправляя свой нелепый, ярко-зелёный цилиндр, который никогда не снимал. — С превеликим удовольствием, мой господин! Каспор был непереносим. Мия не переносила его с первой минуты их знакомства, и два года, проведённые в свите, нисколько не смягчили её отношения к этому существу. Он был вездесущ, назойлив, бестактен и при этом обладал странной, почти болезненной способностью появляться именно в тот момент, когда его меньше всего ждали. Он сыпал шутками, которые не были смешными, задавал вопросы, на которые не хотелось отвечать, и вообще вёл себя так, будто мир вращается вокруг него и его зелёного цилиндра. Мия терпела его. Только потому, что Велиар просил. — Иди уже, — сказал Велиар, не глядя на него. — Не прыгай, как кузнечик. Каспор поклонился — нелепо, размашисто, едва не сбив цилиндр с головы — и поскакал через комнату к высокому старинному зеркалу в золочёной раме, которое стояло у противоположной стены. Зеркало было не простым. Оно было порталом. Мия, когда только согласилась войти в свиту, поставила единственное условие: ей нужно место, где она будет одна. Не для того, чтобы скрываться, не для того, чтобы прятаться, а просто — чтобы быть. Без чужих глаз. Без вечных разговоров. Без свиты, которая если и не сводила с ума, то близко к тому. Велиар, который вообще редко шёл на уступки, на этот раз согласился сразу. — Зазеркалье, — сказал он тогда. — Ты будешь по ту сторону зеркала. Видеть нас — но не слышать. Быть с нами — но отдельно. Тебе нужен покой? Ты его получишь. Но помни, Мия: покой — это не свобода. Это просто тишина, в которой твоя тоска будет звучать громче, чем где-либо ещё. Она согласилась. И с тех пор зазеркалье стало её убежищем. Сейчас она была там — по ту сторону стекла, в пространстве, которое не подчинялось законам физики, где время текло иначе, а звуки доносились приглушённо, как через толщу воды. Комната была маленькой, но уютной. Стены — бледно-золотые, с едва заметными узорами, которые переливались при свете свечей. Пол — тёмное дерево, натёртое до блеска. В углу — старинный письменный стол, на котором горела одинокая лампа под зелёным абажуром. И тишина. Такая глубокая, что можно было слышать, как бьётся собственное сердце. Мия сидела за столом. На ней был её любимый халат, который она полюбила за эти два года — не за красоту, хотя он был прекрасен, а за то, что в нём она чувствовала себя собой. Не Рождённой Луной. Не «переводчицей» Велиара, как её называли люди, которые когда-либо встречали эту загадочную свиту. А просто Мией — той, которая когда-то пила чай, боялась грозы и любила одного человека так сильно, что готова была умереть, лишь бы он жил. Халат был тёмно-пурпурным, цвета ночного неба перед рассветом. Глубокий V-образный вырез украшало чёрное кружево — тонкое, хрупкое, как паутина. Такое же кружево обрамляло широкие манжеты свободных, полупрозрачных рукавов, которые струились при каждом движении, словно дым. На талии халат перехватывал широкий пояс из того же бархата, что и сам халат, завязанный пышным бантом — капризным, почти девчоночьим штрихом в этом элегантном, взрослом наряде. Высокий разрез до бедра открывал ногу при каждом шаге — пикантно, но не вульгарно, скорее, как намёк на то, что под маской строгости скрывается огонь. Подол длинный, струящийся, с мягкими складками, которые создавали иллюзию движения даже тогда, когда Мия сидела неподвижно. Волосы её, которые заметно отрасли и приобрели объём, были заплетены в лёгкий колосок, который спускался по спине почти до пояса. Несколько тонких прядей выбились из причёски и обрамляли лицо, делая его мягче, уязвимее. Она писала письмо. Она часто писала их — письма, которые никогда не будет отправлять. Иногда раз в неделю. Иногда каждый день. В них не было новостей — «я живу там-то, делаю то-то, встретила того-то». В них была только тоска. Только любовь. Только то, что можно выплеснуть на бумагу, потому что держать в себе больше нет сил. «Мой дорогой Вик, — писала она изящным, чуть наклонным почерком, — Я снова не сплю. Снова сижу при свете лампы и думаю о тебе. Наверное, это стало моей привычкой — думать о тебе по ночам. Днём я занята, у меня есть дела, и я могу отвлечься. Но ночью, когда город затихает, а в моём зазеркалье становится особенно тихо, ты приходишь. Без стука. Без спроса. Просто оказываешься здесь — в моей голове, в моём сердце, под моей кожей. Я помню твои руки. Как они лежали на моей талии, когда мы танцевали в один из наших счастливых вечеров. Ты думал, я не заметила, как ты сжал пальцы чуть сильнее, когда музыка замедлилась. Я заметила. Я всё замечаю, когда дело касается тебя. Я помню твой голос. Как ты произносил моё имя — «Мия», — с этой твоей лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Для других ты говорил холодно, официально, на расстоянии. А для меня — как будто каждое слово было подарком, который ты боялся испортить. Я помню твои глаза. Медово-карие, почти прозрачные на свету. Я помню, как они загорались, когда ты смотрел на меня. Ты думал, что я не вижу этой искры. Видела. И каждый раз думала: как я могу уйти от человека, который смотрит на меня так, будто я — его последняя надежда? Но я ушла. И теперь пишу тебе письма, которые ты никогда не прочитаешь. Это больно, Вик. Невыносимо больно. Но если бы я могла вернуться в тот вечер, в тот зал, на тот выбор — я выбрала бы то же самое. Потому что ты жив. Ты жив, и это главное. А я… я научусь жить с этим. С тем, что ты далеко. С тем, что я не могу обнять тебя, когда мне холодно. С тем, что каждый вечер я смотрю в зеркало и вижу там не своё отражение, а твоё лицо. Ты снишься мне, Вик. Каждую ночь. В этих снах мы никогда не говорим — просто смотрим друг на друга, и этого достаточно. А когда я просыпаюсь, я плачу. Не от жалости к себе. От благодарности, что ты есть. Что ты где-то там, на свободе, живёшь своей жизнью. Что ты, может быть, даже забыл меня. Я надеюсь, что забыл. Потому что помнить такую, как я — это слишком тяжело. Люблю тебя. Всегда. Несмотря ни на что. Твоя Мия». Она поставила точку, перечитала написанное и вздохнула. Потом сложила листок пополам, потом ещё раз, потом ещё — до тех пор, пока он не превратился в маленький, тугой квадратик. Спрятала его в ящик стола, где таких квадратиков лежало уже несколько десятков — целая история любви, рассказанная на бумаге, которую никто никогда не увидит. Она взяла перо, чтобы начать новое письмо — но в этот момент реальность вмешалась в её одиночество. С той стороны зеркала раздался стук. — Миюсик-Лапусик! — запел Каспар, барабаня костяшками пальцев по стеклу. — Выходи, солнышко! Тебя зовёт папа! Мия сжала зубы. Челюсть её напряглась, а глаза сузились — в них промелькнуло что-то опасное, кошачье. Перо, которое она держала в руке, с глухим стуком упало на стол. Она не любила Каспара. Не просто не любила — презирала. Всё в нём было ей противно: его манера коверкать имена, его нелепые шляпы, его вечная, неуместная весёлость, его привычка вторгаться в личное пространство и не замечать, когда его посылают подальше. Она поднялась. Движение было плавным, почти танцевальным — плод двух лет жизни в пространстве, где гравитация была скорее предложением, чем правилом. Она подошла к зеркалу, но не перешагнула его границу — осталась по ту сторону, в своём убежище. Её руки были сложены на груди. Голова — вздёрнута и повёрнута в сторону, как у капризной принцессы. Глаза закрыты. — Ты мерзкое существо, Каспар, — произнесла она голосом, в котором не было злобы — только ледяное, бесконечное презрение. — Я презираю тебя. Каспар, которого такие слова только раззадоривали, прижал руки к сердцу и сделал трагическое лицо. — Ах, как больно! Как же мне больно! Ты ранила меня в самое сердце! В самое-самое! — Он указал на левую сторону груди. — Вот сюда! Видишь, как кровь течёт? — Отойди от зеркала, — сказал другой голос — спокойный, чуть усталый, с лёгкими нотками насмешки. — Не обращай внимания на этого шута, Мия. Ему не ведомы чувства такта и приличия, ты же знаешь. Велиар поднялся, сделал маленький шаг к зеркалу, и Каспар, кланяясь и пятясь, исчез в глубине комнаты. Равен перелетел на спинку кресла и склонил голову, глядя на отражение Мии. — Это я позвал тебя, — продолжал Велиар. — Мы сегодня прогуляемся по улочкам Амстердама. Погода располагает. Дождь кончился. Люди вышли на улицы. Будет интересно. Мия открыла глаза. — Наконец-то. — Без цели. Без плана. Посмотреть, подышать, вспомнить, что мир существует не только внутри этих стен. Она помолчала. Потом вздохнула — не тяжело, скорее, обречённо, как вздыхают перед неизбежным, но не слишком неприятным. Они были в Амстердаме уже неделю и не выходили никуда. Но вот только просто выйти и погулять означало окунуться в воспоминания, когда Виктор спрятал её здесь много лет назад. — Хорошо, — сказала она. — Я выхожу. Она сделала шаг вперёд — и оказалась по эту сторону зеркала. Превращение заняло долю секунды, но выглядело так, будто время замедлилось, чтобы засвидетельствовать это маленькое чудо. Платье исчезло — не сорвалось, не упало, а именно исчезло, растворилось в воздухе, как утренний туман. На его месте появился строгий брючный костюм — чёрный, безупречный, с лёгким блеском дорогой ткани. Пиджак сидел по фигуре, подчёркивая плечи и талию; брюки струились к щиколоткам, не скрывая грацию движений. Волосы расплелись сами собой — колосок рассыпался, и тяжёлые локоны упали на плечи, обрамляя лицо, как траурная рамка. Из той Мии, которая за минуту до этого сидела в зазеркалье в кружевах и бархате, остался только взгляд — серебристый, острый, чуть насмешливый. И трость в руке — новая, с набалдашником в виде ухмыляющегося кота. — Готова, — сказала Мия. — Идём? — Вы трое, — он посмотрел на Равана, Каспара и Элиана, который тихо стоял в углу всё это время, — Будьте неподалёку.