Осколки реального мира

Темнота кузова давила на грудь, превращаясь в липкий, удушливый кошмар, от которого у меня не получалось проснуться. Вокруг выл лесной буран, но в моем сознании этот звук трансформировался в оглушительный, яростный треск пламени. Тот самый треск из прошлого. Я стою посреди горящих обломков нашего старого дома. Вокруг кружит удушливый чёрный дым, а прямо передо мной, в кольце огня, стоят они. Мои родители. Лица отца и мамы искажены нечеловеческой, глухой злобой. Они смотрят на меня сверху вниз сквозь языки пламени, и этот взгляд выжигает мне душу сильнее любого вируса реального мира. Они злятся на меня.  Злятся за то, что я, их «гениальный сын», который всегда хвастался своим умом, не спас их. За то, что я облажался. — Мама... Папа... Пожалуйста, простите меня! — из моей груди вырвался хриплый, задушенный крик. Они ничего не отвечают. Молчат. Это монолитное, ледяное молчание пугает меня до первобытного ужаса. Я теряю остатки своей упрямой гордости, падаю на колени прямо в горящую золу и подползаю к ним ближе, пачкая руки в пепле. Я готов выть, готов разорвать себе глотку, умоляя о прощении на коленях, но они по-прежнему не издают ни звука. Вдруг из огненной завесы медленно выходит она. Моя младшая сестра Саша. В её тонких ручках нет плюшевого мишки — её пальцы обгорели, а одежда превратилась в лохмотья. Она смотрит на меня своими огромными глазами, но в них нет прежней детской любви. Только бездонный холод. — Я разочарована в тебе, Джон, — тихо, но так отчётливо произносит Саша, и её голос бьёт меня под дых. — Ты теперь переживаешь за другую девочку. За Соню. Ты спасаешь её в торговом центре, ты даришь ей игрушки, ты защищаешь её... А меня ты не спас. Ты забыл про своё обещание? — Саша, нет! Я не забыл! Я не смог! — я задыхаюсь, слёзы жгут глаза под оранжевыми очками, которые трескаются от жара. Отец и мама делают шаг назад, растворяясь в огненной мгле, и их голоса сливаются в один страшный, финальный приговор: — Ты предатель, Джон. Мы отказываемся от тебя. Ты нам больше не сын. — Нет! Пожалуйста! — я упрямо тяну к ним левую руку, но пламя окончательно поглощает их силуэты. Я резко распахнул глаза, судорожно и шумно хватая ртом холодный воздух кузова. Сердце готово было пробить рёбра. Всё моё тело била крупная, дикая дрожь, а на лбу выступил ледяной пот.  Правое раненое плечо отозвалось резкой вспышкой парализующей боли, возвращая меня в суровую реальность. Это был всего лишь сон. Кошмар реального мира. Я всё ещё сидел в тёмном кузове грузовика посреди бурана, упрямо прижимая голову к макушке Лололошки, который доверчиво спал на моём здоровом левом плече, окутанный своим голубым клетчатым шарфом. Дилан по-прежнему неподвижно лежал с другого бока от Ло, уткнувшись в его плечо. Напротив нас, укутавшись в плед, тихо спала маленькая Соня, обнимая моего медвежонка. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как мои щёки всё ещё горят — теперь уже не от смущения, а от затаённого ужаса и боли. Слова Саши из сна до сих пор звенели в ушах, возвращая моё тотальное недоверие к самому себе. Имею ли я право спасать эту девочку, если не смог уберечь собственную сестру? Я сильнее переплёл свои пальцы с пальцами Лололошки под флисовым пледом, упрямо сжимая его ладонь до боли. Он был единственным моим якорем в этом аду, и я чертовски боялся, что мои прошлые ошибки однажды погубят и его. Я почувствовал, как Ло зашевелился. Моя левая ладонь судорожно, почти до хруста сжимала его пальцы, а дыхание всё ещё оставалось рваным, выдавая меня с головой. Изо всех сил я старался не выдать свою слабость, упрямо сдерживая дрожь, чтобы не разбудить Дилана, который всё так же мирно спал, уткнувшись головой в другое плечо Лололошки. Но Ло почувствовал эту дикую, крупную дрожь. Сквозь сон он уловил, как меня трясёт после этого страшного кошмара. Он медленно открыл глаза в полумраке кузова. Не убирая головы с моего плеча, Ло аккуратно высвободил свою руку из моей мёртвой хватки, но лишь для того, чтобы переместить её выше. Его тёплая ладонь мягко легла на мою левую щеку, стирая остатки холодного пота. Его голубой клетчатый шарф слегка зашуршал, когда Ло придвинулся ко мне ещё на пару сантиметров ближе, делясь своим сокровенным теплом в этой промёрзшей машине. — Джон… — самым тихим, едва различимым шёпотом, который утонул в вое лесного бурана за тентом, позвал он меня. — Что случилось? Тебе приснился кошмар? Ло не знал, какой именно ад творился сейчас в моей голове. Он не видел пламени, моих родителей и Сашу, которая обвинила меня в предательстве. Я замер, чувствуя, как его пальцы нежно согревают мою кожу. Моё упрямство и тотальное недоверие к миру на секунду заставили меня сжать челюсти — я ни за что на свете не хотел открывать ему эту гноящуюся рану. Я не мог рассказать ему правду. Я упрямо отвёл взгляд в сторону, пытаясь спрятать лицо в воротник штурмовой куртки, и глухо, хрипло выдавил сквозь зубы: — Да... Просто какой-то кошмар, Ло. Ерунда. Ничего особенного. Ло внимательно посмотрел на меня в этой темноте. Он явно понимал, что я что-то скрываю, но давить не стал — реальный мир и так слишком часто бил нас наотмашь. Он лишь мягко и успокаивающе погладил меня большим пальцем по щеке, безмолвно давая понять, что он рядом и я в безопасности. Его сокровенное тепло подействовало на меня как лекарство. Видя, что моё дыхание постепенно выравнивается, а дрожь утихает, Ло тихо выдохнул, снова доверчиво устроил свою голову на моем здоровом плече и опять крепко уснул. Я остался сидеть в темноте кузова, чувствуя, как краска смущения снова густо заливает мои щёки, а сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Моя левая рука продолжала крепко удерживать край его шарфа. Образы из сна про Сашу всё ещё стояли перед глазами, но мерный шёпот засыпающего Ло помог мне удержаться на краю этой бездны. Дилан на его другом плече так ничего и не заметил, а буран за бортом продолжал упрямо заметать наш грузовик. Утро наступило внешне спокойно. Лесной буран за бортом наконец-то утих, оставив после себя лишь глухую, звенящую тишину замерзающего леса. Серое, холодное зимнее солнце едва пробивалось сквозь плотные швы брезентового тента кузова. Я проснулся первым. Моё правое плечо жутко затекло, а рана ныла после ночных кошмаров, но я упрямо не двигался. Лололошка всё ещё доверчиво спал, уткнувшись головой в моё левое, здоровое плечо. Наша сокровенная ночная близость заставила меня снова густо покраснеть, стоило мне вспомнить, как его тёплая ладонь грела мою щёку. Моя левая рука по-прежнему упрямо сжимала край его голубого клетчатого шарфа. С другого бока от Ло зашевелился Дилан. Его упрямая гордость и удушающая ревность проснулись вместе с ним. Он медленно поднял голову с плеча Лололошки, потирая заспанные глаза, и в ту же секунду его взгляд упал на нас. Дилан застыл как вкопанный. Его разбитая челюсть судорожно дёрнулась, а лицо в один миг стало бледным как полотно. Он увидел, в какой невероятно тесной, смущающей и интимной позе мы с Ло провели остаток ночи: я буквально прижимал его к себе, а наши головы соприкасались. В глазах Дилана вспыхнул такой яростный, испепеляющий пожар бешеной обиды и злости, что воздух в кузове можно было резать ножом. Вся его иллюзия взаимности, ради которой он вчера изнурял себя работой, разлетелась в прах. Он понял, что его ложь и слёзы не помогли — Ло всё равно подсознательно тянулся ко мне. Дилан резко, с глухим рыком вскочил на ноги, демонстративно сорвав с нас тёмно-синий плед. От этого резкого движения Лололошка мгновенно проснулся, испуганно оглядываясь по сторонам. — Какого чёрта здесь происходит?! — процедил Дилан сквозь зубы, сжимая кулаки до белизны в суставах и буравя меня взглядом, полным чистой, концентрированной ненависти. Я лишь высокомерно и сухо хмыкнул ему в лицо, упрямо вскинув подбородок под своей меховой ушанкой. Моё тотальное недоверие к этому паникёру вернулось на место. Я медленно отстранился от Ло, давая понять, что не собираюсь перед ним оправдываться. Конфликт готов был вспыхнуть с новой силой, но тут со своего места робко поднялась маленькая Соня. Упрямо прижимая к себе плюшевого медвежонка, она полностью проигнорировала злого, закипающего от ревности Дилана. Девочка решительно подошла прямо ко мне в угол. Её детский проницательный взгляд скользнул по моему лицу, замечая, как сильно я до сих пор смущён и взволнован после ночного кошмара и близости с Ло. — Джон... Ты как? — тихо и преданно спросила Соня, заглядывая мне прямо в глаза под оранжевыми очками. — У тебя ручка сильно болит? Ты ночью так тяжело дышал... Не бойся, буран уже кончился. Я замер, глядя на этого ребёнка. Образы Саши из моего ночного кошмара на секунду вспыхнули в голове, но чистая забота Сони помогла мне удержаться на плаву. — Всё нормально, мелкая. Жить буду, — сухо, но непривычно мягко ответил я, левой рукой аккуратно потрепав её по плечу свитера с оленями. Дилан от этого зрелища буквально заскрипел зубами — Соня окончательно выбрала мою сторону, растаптывая остатки его авторитета. Эту звенящую паузу ненависти прервал Ричард, который поспешно вылез из-под вороха курток: — Так, хватит сверлить друг друга глазами! Нам нужно убираться с этого моста, пока нас не занесло снегом по самую крышу! Дилан, идём к капоту! Дилан, упрямо скрепя зубами от обиды, схватил своё охотничье ружье и первым выскочил из кузова на морозный воздух реального мира. Они с Ричардом принялись судорожно крутить замерзшие детали стартера, вымещая всю свою злость на заклинившем железе. Мы все замерли в ожидании. Через пару минут напряжённого кряхтения из-под капота, тяжёлый мотор военного грузовика внезапно издал глухой металлический хруст, оглушительно взревел и наконец-то завёлся, выпуская клубы сизого дыма. Машина была готова ехать дальше. Мы получили шанс выбраться из этой лесной ловушки, но скрытая война парней за внимание Лололошки теперь превратилась в бомбу замедленного действия Тяжёлый грузовик с грохотом тронулся, покидая замёрзший мост, а я устроился на переднем сиденье рядом с Ричардом. Дорога была отвратительной, но все мои мысли занимало совсем не это. Левой рукой я упрямо крутил ручку настройки рации, пытаясь поймать хоть какой-то чистый сигнал в этом разрушенном реальном мире, но краем уха чутко прислушивался к тому, что происходило за тонкой перегородкой кабины. Там, в кузове, прямо во время движения начался самый настоящий ад. Как я и предсказывал, упрямая гордость и удушающая ревность Дилана окончательно сорвали ему тормоза после увиденного утром. Сквозь гул старого мотора до меня доносился его горячий, полный бешеной обиды и злости голос — он устроил Лололошке жёсткий разбор полётов. — Ло, я требую объяснений! Что это, чёрт возьми, было?! — яростно кричал Дилан, перекрикивая тряску машины. — Я всю ночь чинил этот проклятый движок, надеясь, что ты наконец-то оценишь это, что ты... что ты влюбишься в меня! Я ведь был уверен, что стоит мне проявить заботу, доказать свою верность, и ты ответишь взаимностью! А вместо этого ты спал в обнимку с этим высокомерным психом! Ты положил голову на его плечо, ты позволяешь ему трогать твой шарф! Зачем ты даёшь мне надежду, Ло?! Я из кожи вон лезу ради тебя, а ты предаёшь меня ради первого встречного убийцы?! Ты хоть понимаешь, как мне больно?! Я скривился, чувствуя, как внутри  закипает ледяной гнев, смешанный с моим вечным тотальным недоверием к этому лагерю. Значит, этот паникёр до сих пор питал иллюзии, что Ло вот-вот в него влюбится, и опять закатывал сцены посреди опасной зоны. Улучив момент, когда Ричард полностью сосредоточился на крутом повороте среди сосен, я упрямо приоткрыл маленькое раздвижное окошко, ведущее из кабины прямо в кузов. Ло сидел совсем близко к перегородке, пытась успокоить испуганную Соню с её плюшевым мишкой. — Эй, Ло, — тихо, едва различимым для Дилана шёпотом позвал я через щель, поправляя оранжевые очки здоровой рукой. Мои щёки до сих пор предательски горели, стоило мне вспомнить нашу ночную близость, но голос я держал сухим и жёстким. — Твой пёс за стеной совсем сошёл с ума от своих гормонов. Скажи мне... что ты вообще думаешь о нём? Зачем ты терпишь этот дебильный цирк? Если он продолжит так орать, веря, что ты когда-то в него влюбишься, его крики услышат все ходячие в этом лесу. Я пристально смотрел на Лололошку сквозь стекло, упрямо сжав челюсти. Недоверие шептало мне, что Ло сейчас начнёт защищать старого друга, но после того, как он ночью бережно грел мою щёку ладонью, мне было жизненно необходимо услышать его настоящий, честный ответ. Я пристально всматривался в полумрак кузова через узкую щель раздвижного окошка, упрямо сжимая пальцы левой руки на пластиковой раме. Дилан в этот момент отвернулся к противоположному борту — его трясло от удушающей ревности и обиды, он тяжело дышал, уставившись в брезент и упрямо сжав кулаки. Своих криков о том, что Ло должен в него влюбиться, он сам испугался, а потому моего тихого шёпота абсолютно не услышал. Лололошка осторожно придвинулся к самому окошку. Его голубой клетчатый шарф коснулся перегородки. Ло бросил быстрый, полный тревоги взгляд на спину Дилана, а затем посмотрел прямо на меня сквозь оранжевые очки.  Его голос был самым сокровенным, едва различимым шёпотом, предназначенным только для моих ушей: — Джон... Я очень ценю Дилана как друга, правда. Он дорог мне, но я никогда не смогу в него влюбиться, как бы он этого ни добивался. Я не люблю его как парня. Мне больно видеть, как он изводит себя этой слепой злостью, но скрывать правду и потакать его сценам я больше не буду. А насчёт тебя... — Ло на секунду замялся, его глаза тускло блеснули в полумраке, а бледные щёки снова едва заметно порозовели. — Ночью я сидел с тобой не из жалости, Джон. И шарф твой ношу, потому что ты мне действительно важен. Пожалуйста, не думай, что его крики что-то изменят между нами. Моё сердце после его слов сделало дикий, сумасшедший кувырок прямо в груди. Краска смущения мгновенно залила моё лицо до самых кончиков ушей, заставляя упрямо вжать голову в воротник штурмовой куртки. Моё тотальное недоверие к людям, которое я так тщательно выстраивал после гибели Саши, рассыпалось в прах от одного его шёпота. Ло не врал мне. Он действительно выбрал меня.. Эту сокровенную секундную паузу разорвал резкий, визгливый скрежет тормозов. Ричард со страху изо всей силы вдавил педаль в пол, отчего нас всех швырнуло вперёд. Я едва успел упереться левой рукой в торпеду, глухо выругавшись от острой вспышки боли в раненом правом плече. — Приехали... Смотрите, там впереди, — бледнея, выдохнул Ричард, указывая через разбитое лобовое стекло на выезд из лесной просеки. Прямо перед нами, перекрывая дорогу, высились серые бетонные блоки и заграждения заброшенного военного блокпоста. Вокруг царила мёртвая, звенящая тишина реального мира. Я быстро сориентировался, сканируя периметр через очки: солдат или мародёров здесь не было, объект казался полностью вымершим и наполовину занесённым свежим утренним снегом. — Вылазим, ходячие мишени. Оружие держать наготове, — сухо скомандовал я, первым толкая дверцу кабины и упрямо превозмогая боль. Вся группа осторожно покинула грузовик. Дилан шёл позади меня, буравя мою штурмовую куртку испепеляющим, полным ненависти взглядом, но продолжал упрямо молчать, переваривая свой утренний провал. Маленькая Соня поспешила за мной, преданно прижимая к себе плюшевого мишку. Мы принялись обыскивать полуразрушенное кирпичное здание КПП и брошенный армейский прицеп в поисках чего-то полезного. Нам действительно улыбнулась удача: под поваленным столом Дилан упрямо откопал две пачки сухих армейских галет и пару чистых консервных банок с тушёнкой. Окетра нашла в шкафчике несколько плотных шерстяных носков для Сони. Но главным сокровищем стали три мощных металлических ручных фонарика и целая коробка свежих батареек к ним — в замерзающем реальном мире, где ночи становились длиннее и темнее, хороший свет был на вес золота. Правда, без абсолютно бесполезного барахла тоже не обошлось: Ричард с дуру вытащил из ящика кучу ржавых армейских блях, сломанный полевой телефон без проводов и старые, отсыревшие топографические карты десятилетней давности, которые от сырости превратились в кашу. — Забираем фонари, батарейки и консервы, остальное барахло бросайте, — неохотно и резко бросил я, пряча один из фонариков в карман куртки левой рукой. Я развернулся к грузовику, краем глаза замечая, как Ло аккуратно поправляет на шее мой голубой клетчатый шарф. Дилан стоял чуть поодаль у бетонного блока, упрямо сжимая своё ружьё и глядя на нас с глухой, монолитной обидой.                                     *** После обыска блокпоста Дилан замкнулся в себе окончательно. Мои слова и, главное, сухая, но непреклонная позиция Лололошки нанесли сокрушительный удар по его упрямой гордости. Всё его поведение изменилось: удушающая, кричащая ревность сменилась глухой, ледяной скрытностью.  Дилан забрал свои найденные консервы, закинул ружье на плечо и упрямо пошёл обратно к грузовику, демонстративно игнорируя Лололошку. Он больше не пытался сесть рядом, не хватал его за руки и не устраивал сцен. Дилан просто вычеркнул нас из своего поля зрения, окутавшись в кокон из разбитого сердца и упрямой обиды. Он молчал, и это гробовое молчание пугало Окетру и Ричарда сильнее его утренних криков. Я проводил его взглядом сквозь оранжевые очки, внутренне хмыкнув. Моё тотальное недоверие к нему подтвердилось — паникёр сломался, стоило ему понять, что Ло никогда в него не влюбится. — Джон, посмотри сюда, — тихо позвал меня Лололошка, указывая на дальний угол полутемного брошенного армейского прицепа, занесённого снегом. — Там в глубине какой-то железный ящик. Помоги проверить. Я зашёл вслед за ним в тёмное, пропахшее ржавчиной и сыростью пространство прицепа. Ло поправил свой голубой клетчатый шарф и достал один из свеженайденных металлических фонариков. Вставив новые батарейки, он нажал на кнопку. Яркий, мощный луч белого света с треском прорезал вековую темноту прицепа, выхватывая из мрака старые железные полки. Ло повёл фонарём в сторону ящика, как вдруг прямо в центре светового луча, всего в полуметре от нас, что-то стремительно зашевелилось. Из кучи прелой армейской ветоши с диким, пронзительным шипением выскочила огромная, мутировавшая лесная крыса.  Тварь была размером с хорошую собаку, её шерсть выпала, обнажая покрытую язвами кожу, а длинные рваные когти бешено заскребли по металлу. Ослеплённая ярким светом фонаря, она в ярости прыгнула прямиком на Лололошку, целясь острыми клыками ему в горло. В замкнутом пространстве прицепа стрелять из пистолета левой рукой было слишком опасно — пуля могла отрикошетить от железных стен и задеть Ло. Я упрямо проигнорировал дикую, жгучую боль в раненом правом плече и резко выкинул левую, здоровую руку вперёд. Перехватив свой тяжёлый армейский нож обратным хватом, я в полуприседе совершил молниеносный выпад, закрывая Ло своим телом. Точным, хладнокровным ударом левой руки я намертво пригвоздил прыгнувшую мутировавшую тварь к деревянному полу прицепа. Крыса судорожно дёрнулась, её когти в последний раз полоснули по подошве моего берца, и она затихла. Я тяжело, прерывисто дышал, чувствуя,  как лицо снова становится белым от парализующей боли в плече, которая разгорелась с новой силой. Оранжевые очки съехали на переносицу. Ло мгновенно опустил фонарь, подскочил ко мне и бережно придержал за здоровое левое плечо, не давая упасть на колени. Его глаза за стёклами очков были полны искреннего страха за меня. — Джон! Ты как?! Зачем ты опять полез под удар?! — взволнованно и тихо зашептал он, и его пальцы судорожно сжали ткань моей штурмовой куртки. Я упрямо вскинул подбородок, утыкаясь носом в его пушистый клетчатый шарф, и мои щёки снова густо и сильно покраснели от такой внезапной, сокровенной близости в темноте прицепа. — Я же говорил тебе ночью, Ло... — хрипло и неохотно выдавил я сквозь зубы, превозмогая боль. — Ты нужен мне в этом проклятом реальном мире. Я не позволю какой-то подвальной твари сожрать мою единственную ходячую мишень. Вытаскивай нож, уходим отсюда. Ло аккуратно достал лезвие из пола, и мы медленно вышли на морозный воздух блокпоста. Дилан стоял у грузовика, упрямо уставившись в землю и демонстративно не замечая нашего возвращения, а маленькая Соня уже бежала ко мне, преданно прижимая своего плюшевого мишку.  Когда мы вышли из полумрака прицепа на морозный воздух блокпоста, я упрямо старался идти ровно, но левая рука судорожно прижимала раненое правое плечо к груди. Лицо горело, а в глазах на секунду потемнело от резкой боли. Ло шёл на полшага позади, его взгляд, скрытый за очками, так и сквозил немым беспокойством, но он молчал, зная, как сильно меня бесит проявление жалости при остальных. Окетра, которая как раз укутывала маленькую Соню в тёплый шарф у борта грузовика, моментально заметила мою бледность. От её проницательного взгляда вообще мало что можно было скрыть в этом реальном мире. Она нахмурилась и решительно преградила мне путь к кабине. — Так, Джон, стоять, — строго, но негромко скомандовала она. — Из тебя сейчас вся кровь выйдет из-за твоего  упрямства. Живо садись на подножку. Я попытался было сухо бросить, что со мной всё в порядке, и поправил здоровой рукой съехавшие оранжевые очки, но Окетра даже слушать не стала. Она достала из сумки пластиковый контейнер со спелой ежевикой, которую мы собрали у реки, и буквально силой впихнула мне в левую ладонь горсть ягод. — Пей сок и ешь. Тебе нужно восстанавливать силы, — добавила она, её голос заметно смягчился. — Хватит строить из себя железного человека. Ты нужен Соне. И Лололошке тоже. Я неохотно подчинился, упрямо отвернувшись в сторону леса и принимаясь жевать кислые ягоды. Моё тотальное недоверие к лагерю медленно, со скрипом, но продолжало отступать перед их искренней заботой. Соня тут же подбежала ближе, преданно прижимая к себе плюшевого мишку, и затихла рядом, следя за каждым моим вдохом. Пока Окетра возилась со мной, Дилан сидел в самом темном углу кузова грузовика. Вся его утренняя ярость и удушающая ревность превратились в холодную, монолитную обиду. Его упрямая гордость была полностью растоптана осознанием того, что Ло никогда не влюбится в него как в парня. Дилан чувствовал себя абсолютно лишним. Улучив момент, когда Ричард залез в кузов, чтобы проверить крепления ящиков со снаряжением, Дилан пододвинулся к нему вплотную. Его голос сорвался на глухой, едва различимый шёпот: — Ричард... Послушай меня. Я не поеду с вами до самого «Кордона». Как только мы выберемся к какому-нибудь крупному дорожному узлу или заброшенному поселку, я уйду. Насовсем. Ричард от неожиданности чуть не выронил монтировку: — Ты с ума сошел, Дилан?! Куда ты один в этот ад?! Из-за этого парня в очках? — Дело не в нём, — упрямо отрезал Дилан, глядя в пол и сжимая приклад ружья разбитыми пальцами. — Ло никогда не посмотрит на меня так, как мне хочется. Я из кожи вон лезу, под пули прыгаю, а для него я просто... друг, которого ему жалко. Я больше не могу это терпеть. Без меня вам будет проще. Только Ло ничего не говори. Пообещай. Ричард лишь хмуро промолчал, тяжело вздохнув. Он понимал, что упрямство Дилана сейчас непробиваемо. — Всё, запрыгивайте назад! Двигаемся дальше! — скомандовал я, поднимаясь с подножки и упрямо превозмогая остатки слабости. Грузовик снова взревел мотором, покидая заброшенный блокпост. Ричард вывел тяжелую машину на старое, разбитое шоссе, ведущее прочь от леса. Мы ехали уже около часа мимо бесконечных серых руин, пока впереди, на развилке двух крупных дорог, не показались покосившиеся навесы и ржавые бензоколонки заброшенной заправки. Здание мини-маркета было наполовину разрушено, а вокруг застыли несколько брошенных легковушек. Ричард плавно затормозил в тени растрескавшегося навеса. Мы остановились посреди пустынного перекрестка реального мира, и расколотой группе парней снова предстояло копить силы перед долгой дорогой. Между мной и Лололошкой по-прежнему висела та самая неловкая, хрупкая тишина — его ночной шёпот в окошко изменил всё, но наши чувства ещё не были признаны, и мы оба упрямо держали дистанцию, боясь разрушить то сокровенное, что только-только начинало зарождаться в этом аду. А впереди нас ждала долгая, суровая зима, Грузовик затих в тени ржавого навеса заброшенной заправки. Морозный воздух обжигал лёгкие, а завывание ветра между бензоколонками казалось единственным звуком во всём реальном мире. Лололошка сразу заметил пугающую, неестественную скрытность Дилана. Тот молча вылез из кузова, даже не взглянув в нашу сторону, и упрямо уселся на бетонный бордюр у разбитой витрины мини-маркета. Дилан просто сидел, уткнувшись взглядом в грязный снег и крепко сжимая своё охотничье ружье. В его позе больше не было кричащей удушающей ревности — только глухое одиночество и чёрная обида разбитого сердца. Ло осторожно, стараясь не привлекать внимания Окетры и Ричарда, подошёл к другу и тихо опустился рядом на корточки. Его голубой клетчатый шарф слегка качнулся от движения. — Дилан... — негромко позвал Ло, заглядывая в его бледное лицо. — Ты совсем ничего не говоришь с самого утра. Всё нормально? Твоя челюсть... сильно болит? Дилан даже не повернул головы. Его упрямая гордость выстроила между ними стену. Он судорожно сглотнул, крепче перехватил ремень ружья разбитыми пальцами и сухо, мертвенным голосом выдавил сквозь зубы: — Всё нормально, Ло. Оставь меня. Иди к своему... Джону. Занимайся припасами. Со мной всё в порядке. Его слова сквозили такой ледяной отстранённостью, что Ло скованно замолчал. Дилан упрямо отказывался идти на контакт, продолжая копить в себе решение тайно бросить группу, о котором знал только Ричард. Я стоял неподалёку у кабины, поправляя здоровой левой рукой свои оранжевые очки. Моё тотальное недоверие заставляло меня сканировать периметр.  Между мной и Лололошкой всё ещё висела та самая хрупкая, волнительная тишина — оба упрямо держали дистанцию после ночи в кузове, боясь торопить события… проводил Ло взглядом, чувствуя, как внутри снова закипает глухое раздражение на этого упрямого паникёра Дилана. В это время Окетра решила проверить подземные резервуары заправки на наличие уцелевшего топлива. Она осторожно прошла мимо ржавых колонок и заглянула за технический люк в асфальте. — Эй, парни, идите сюда! — удивлённо и громко позвала она, маша нам рукой. — Смотрите, что я нашла! Мы с Ричардом быстро подошли к ней. На дне технического колодца, чудом скрытый от мародёров, стоял абсолютно нетронутый, запечатанный железный бак. Окетра с трудом приоткрыла вентиль, и оттуда пахнуло резким, чистым запахом отличного дизельного топлива. Это была невероятно полезная находка — бак нашего грузовика был заполнен меньше чем на четверть, а этот дизель давал нам возможность проехать ещё несколько сотен километров вглубь замерзающего мира. Маленькая Соня всё это время послушно сидела на подножке грузовика. Детский проницательный ум помогал ей держаться в стороне от взрослых разборок. Она упрямо прижимала к себе плюшевого медвежонка, которого я ей подарил, и тихонько играла с ним, укутывая его в край своего свитера с оленями. Соня то и дело поглядывала на меня через стёкла моих очков, преданно улыбаясь втихомолку, словно напоминая о нашей ночной тайне. Мы начали перетаскивать шланги, чтобы заправить грузовик, но гнетущее молчание Дилана и хрупкая недосказанность между мной и Ло продолжали наэлектризовывать воздух посреди этой пустынной развилки дорог Пока Ричард возился со шлангами, осторожно переливая чистый дизель из железного бака, я улучил момент и тихо подошёл к Лололошке. Дилан всё так же упрямо сидел к нам спиной на бордюре, уставившись в грязный снег. Между нами с Ло снова повисла та самая хрупкая, волнительная тишина.. На щеках у меня выступил едва заметный румянец, но я заставил себя говорить сухо. — Ло, — тихо позвал я через плечо, поправляя оранжевые очки левой рукой. — Завязывай караулить этого паникёра. Его упрямство непробиваемо. Нам нужно быстро проверить внутренности разрушенного мини-маркета, пока Ричард заправляет эту колымагу. Идём со мной . Ло коротко кивнул. Его голубой клетчатый шарф слегка качнулся, когда мы вместе осторожно перешагнули через разбитую витрину магазина. Внутри царил полный разгром. Перевёрнутые стеллажи, разорванные коробки и хруст стёкол под берцами. Мародёры выгребли почти всё, но в глубине, за кассовой стойкой, нам удалось отыскать пару полезных вещей: несколько уцелевших зажигалок, сухие спички в герметичной упаковке и две чистые бутылки технического спирта, который отлично подошёл бы для обработки моей раненой руки. Я складывал находки в рюкзак левой рукой, как вдруг звенящую тишину заброшенной заправки разорвал далёкий, но отчётливый звук. Из-за лесного поворота, примерно в километре от нас, донёсся тяжёлый, яростный гул приближающегося мощного мотора. Это был не наш грузовик. Судя по нарастающему рёву выхлопной трубы и скрежету металла, по шоссе на бешеной скорости летела чужая, тяжёлая машина. — Ричард, глуши шланги! — в панике закричала Окетра снаружи, подхватывая на руки маленькую Соню, которая испуганно прижала к себе плюшевого мишку. Дилан мгновенно вскочил с бордюра, его упрямая скрытность вмиг сменилась боевой настороженностью. Он вскинул своё охотничье ружьё, переводя ствол в сторону дороги. Мы с Ло резко выскочили из разбитого мини-маркета. Я на ходу выхватил здоровой рукой армейский пистолет, превозмогая тупую боль в правом плече. Моё тотальное недоверие к этому реальному миру снова сработало на полную мощность. Кто бы ни ехал к развилке — мародёры или выжившие, — они двигались слишком быстро, и нашей расколотой группе парней предстояло принять бой или экстренно бежать. Бронированный джип мародёров шёл на таран, его мощные фары разрезали серый зимний туман реального мира. Пули свистели над нашими головами, пробивая задний тент. Ричард упрямо гнал грузовик вперёд по узкому, петляющему горному серпантину, а я на переднем сиденье лихорадочно соображал, как сбросить их с хвоста. Моё правое плечо разрывалось от боли, но я левой рукой крепко вцепился в торпеду, координируя Ричарда. — Впереди обвал, Рич! На следующем закрытом повороте резко уходи влево, на старую грунтовку, и гаси фары! — приказал я, проявив свою скрытую гениальность и трезвый расчёт выживания. — Они летят на слишком большой скорости, их по инерции утащит прямо в овраг. Жми! В это же время в кузове грузовика Дилан тяжело опустился на деревянный пол, прислонившись спиной к борту. Его охотничье ружье лежало на коленях, а разбитая челюсть снова кровоточила. Наступила та самая неловкая пауза, когда удушающая ревность отступила перед пережитым страхом за жизнь Ло.  Дилан упрямо отвёл взгляд в сторону, но его черная обида разбитого сердца уступила место горькой честности. Лололошка осторожно пододвинулся к нему, его голубой клетчатый шарф слегка растрепался от бешеной тряски машины. — Дилан... Спасибо тебе. Ты опять закрыл меня собой, — тихо, сокровенным шёпотом произнёс Ло, бережно коснувшись его рукава. — Мне очень жаль, что всё так вышло. Я ценю тебя. Правда. Дилан горько и слабо ухмыльнулся, упрямо качнув головой. Его иллюзия о нашей взаимной любви окончательно угасла, но он нашёл в себе силы ответить спокойно, без прежних сцен: — Я не мог по-другому, Ло. Даже если ты никогда не влюбишься в меня, как мне этого хотелось... я всё равно не позволю этим ублюдкам тебя тронуть. Я злился, упрямо молчал, но твоя жизнь для меня важнее моей гордости. Будем просто... попутчиками в этом аду. Если ты выбрал его, я приму это. Но защищать тебя я не перестану. Маленькая Соня, сидевшая напротив под шерстяным пледом, внимательно наблюдала за парнями. Детский проницательный взгляд подметил то, чего Ло в полумраке не увидел: на левом плече новой куртки Дилана красовался глубокий, рваный порез от острого осколка заправочной колонки, и ткань стремительно темнела от крови. Девочка упрямо сжала своего плюшевого мишку, которого я ей подарил, переборола страх и робко подползла к Дилану. — Дилан... У тебя там болит, — тихо прошептала Соня, указывая пальчиком на его плечо. — Тебе тоже надо повязку, как Джону. Ты тоже храбрый. Дилан удивлённо посмотрел на девочку, и его ледяная стена ненависти к нашей с Джоном тайне впервые дала трещину. Он неохотно позволил Окетре достать остатки бинтов. В этот момент грузовик резко заложил крутой вираж. Ричард под моим руководством выключил фары и свернул на тёмную грунтовку, а джип мародёров на огромной скорости пролетел мимо, с диким грохотом рухнув с обрыва в лесной овраг. Погоня была окончена. Мы снова вырвались, уносясь вглубь замерзающих гор,  Тяжёлый грузовик медленно пробирался сквозь заснеженную горную дорогу, пока в свете фар не показались серые, покосившиеся силуэты деревянных бараков и ржавых подъёмников. Это был заброшенный шахтёрский посёлок. Реальный мир превратил это место в очередной вымерший склеп, но сейчас, когда мороз усиливался, а Дилану требовалась срочная помощь, эти стены могли подарить нам временное убежище. Ричард заглушил мотор в глубине старого ремонтного ангара. Мы все вылезли из машины на ледяной воздух. Дилан шёл тяжело, упрямо сжимая зубы и придерживая левой рукой раненое плечо.  Окетра быстро увела испуганную Соню, которая по-прежнему крепко прижимала к себе плюшевого мишку, вглубь сухой бытовки, чтобы разжечь там небольшую буржуйку. Я зашёл вслед за Диланом в пустую комнату. Моё правое плечо разрывалось от боли после бешеной скачки по серпантину, но я упрямо проигнорировал эту вспышку. Левой, здоровой рукой я выудил из своего рюкзака бутылку технического спирта, которую мы с Ло нашли в мини-маркете на заправке. Дилан сидел на ржавой железной койке, уставившись в пол. Его упрямая гордость и черная обида разбитого сердца заставляли его сохранять ледяное молчание, но прежней агрессии в его взгляде уже не было. Я молча подошёл к нему вплотную и остановился, поправляя оранжевые очки. Дилан поднял на меня тяжёлый, измотанный взгляд. Между нами всё ещё звенела глухая, монолитная ненависть, но его утренний поступок на заправке, когда он закрыл собой Ло от летящих пуль, заставил моё тотальное недоверие отступить. Он делом доказал, что готов рисковать жизнью ради Лололошки. И моя гордость требовала признать эту силу. Я молча протянул ему бутылку со спиртом левой рукой, упрямо вскинув подбородок под меховой ушанкой. — Держи, паникёр, — сухо и хрипло процедил я сквозь зубы, даже не пытаясь смягчить тон. — Залей рану, пока рука не загноилась. Ты вчера... нормально встретил их джип. Без твоего ствола кузов бы изрешетили. Дилан от неожиданности застыл, глядя на бутылку в моих пальцах. Его челюсть судорожно дёрнулась. Он явно не ожидал, что я, высокомерный чужак, приду к нему сам и признаю его заслуги. Тем не менее, Дилан упрямо перехватил спирт разбитыми пальцами, коротко и неохотно кивнув мне в знак немого перемирия, а затем снова отвернулся к стене. Он принял эту помощь, и наша скрытая война наконец-то уступила место хрупкому, тяжёлому уважению друг к чести. Я развернулся и медленно вышел в коридор, где у окна меня уже ждал Лололошка, поправляя на шее голубой клетчатый шарф. Мы оказались в этом шахтёрском посёлке временно, понимая, что долго здесь оставаться нельзя Дверь барака со скрипом отворилась, и в коридор упрямо шагнул Дилан. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, а израненные пальцы всё так же крепко сжимали приклад ружья. Он всё ещё ненавидел меня каждой клеточкой своего тела, и эта ненависть была абсолютно взаимной.  Но Дилан не был глухим — он услышал эти жуткие, утробные звуки и скрежет когтей, пробивавшиеся через динамик моей рации прямо из-под гнилых досок пола. Он подошёл ближе, демонстративно встав по другую сторону от Лололошки, полностью игнорируя моё присутствие. Воздух между нами снова наэлектризовался от удушающей ревности и скрытой злости, но инстинкт выживания заставил Дилана говорить трезво: — Они под нами, Ло, — глухо и скрытно произнёс он, переводя ствол ружья в пол. — Там, внизу, старый спуск в шахту. Я упрямо поправил оранжевые очки левой рукой, с трудом сдерживая парализующую боль в раненом правом плече… я заставил себя сделать шаг к техническому люку в конце коридора. Осмотрев массивную железную крышку, я обнаружил, что она наглухо завалена тяжёлыми гранитными валунами и заварена старыми арматурными штырями. Твари были надёжно заперты в глубине подземных туннелей. Их яростный рёв доносился словно сквозь толщу веков, но прорваться наверх к бытовке они физически не могли. Мы были в безопасности на эту ночь.                                          *** Ночь окончательно сковала шахтёрский посёлок. За окнами барака выл ледяной горный ветер, а в нашей маленькой бытовке едва потрескивали угли в старой чугунной буржуйке. В углу, укутавшись в пушистые пледы из ТЦ, крепко спали Окетра, Ричард и маленькая Соня.  Девочка даже во сне упрямо и преданно прижимала к груди плюшевого медвежонка, которого ей подарил Джон. Я лежал посреди комнаты на брошенном матрасе и не мог уснуть. Реальный мир за стенами этого убежища казался мёртвым склепом, но внутри меня бушевал самый настоящий пожар. В полной темноте бытовки я то и дело переводил взгляд с одного парня на другого. Справа от меня, отвернувшись к самой стене, лежал Дилан. Он укутался в тёмно-синий плед, и его разбитая челюсть тихонько подёргивалась во сне. Я смотрел на его прямую, упрямую спину и невольно вспоминал всё, что было связано с ним. Вспоминал нашу прошлую жизнь до апокалипсиса, его сонные ворчания по утрам, его отчаянную заботу и то, как он сегодня на заправке, наступив на горло своей гордости, нагло толкнул меня в кузов, закрывая своим телом от летящих пуль мародёров. Дилан из кожи вон лез, его удушающая ревность и разбитое сердце кричали о его чувствах. Он так отчаянно ждал, что я влюблюсь в него... Но моё сердце оставалось глухо к его нежности. Между нами была прочная нить дружбы, и мне было до безумия жалко его, но я понимал — я никогда не смогу полюбить его как парня. Я медленно повернул голову влево. Там, в самом холодном углу бытовки, свернувшись клубком на своём рюкзаке, спал Джон. Его правое раненое плечо было плотно забинтовано чистой тканью, а оранжевые очки лежали рядом на деревянном ящике. В полумраке от углей его бледное лицо казалось невероятно уязвимым, лишённым привычной ледяной маски высокомерия. Я смотрел на Джона, и меня со страшной, непреодолимой силой тянуло именно к нему. Мои пальцы невольно крепче сжали край голубого клетчатого шарфа на моей шее. Я вспоминал его упрямый, скрытный характер, его тотальное недоверие к лагерю и ту сокровенную ночную близость в кузове грузовика, когда он доверчиво облокотил свою голову на мою макушку и позволил мне греть его щёку ладонью после кошмара про Сашу. Джон казался циничным убийцей, но в его упрямстве и гордости скрывалась такая глубинная, чистая храбрость, которая выжигала во мне все сомнения.  Я подсознательно понимал, что мне придётся сделать окончательный, жестокий выбор. Нас ждала долгая дорога через замерзающие горы, наши истинные чувства ещё не были признаны до конца, и мы оба упрямо держали дистанцию днём, но этой ночью моя душа целиком и полностью принадлежала угрюмому парню в оранжевых очках. Сон сморил меня незаметно, унося прочь от тусклого тепла буржуйки, запертых внизу мутантов и давящего молчания между парнями. Реальный мир с его ледяным бураном растворился, уступая место ослепительной, звенящей белизне. Я очнулся, сидя прямо на бесконечном белом полу, где не было ни стен, ни потолка. И прямо передо мной стояли они. Мои мама и папа. Живые, тёплые, точно такие же, какими я оставил их в тот далёкий день до начала апокалипсиса. Прежде чем я успел произнести хотя бы слово, мама с тихим плачем бросилась ко мне, крепко прижимая к себе, а папа упрямо и сильно обнял нас обоих, целуя меня в макушку. — Ло, сынок, всё хорошо... Не переживай за нас, слышишь? — ласково шептала мама, утирая слёзы с моего лица. — Мы в безопасности. С нами всё в порядке. Они обнимали меня, целовали, и их тепло казалось таким осязаемым, но внутри меня всё равно холодным узлом сжалось тотальное недоверие. Я смотрел на их улыбки и упрямо не верил. Не верил, что посреди разрушенного, сгоревшего мира они могли уцелеть и быть в безопасности. Это казалось слишком прекрасным, слишком правильной иллюзией, созданной моим измученным разумом. Вдруг откуда-то из белизны послышалось тихое, знакомое мяуканье. Моя маленькая трёхцветная кошка Опилка с весёлым мурчанием подбежала ближе, упрямо запрыгнула мне прямо на колени и свернулась пушистым клубочком, согревая своим теплом. Мама и папа мягко опустились на белый пол рядом со мной.  Папа положил руку мне на плечо, а мама тихо, ласково запела ту самую колыбельную песню, которую они всегда пели мне в детстве, когда я сильно пугался: «Спи, мой сильный, засыпай, Страх из сердца отпускай. Пусть метель за окнами кружит, Наша нить тепло для нас хранит. Сквозь холодный мрак и лед, Путь тебя домой вернет...» Их голоса мягко баюкали меня, заставляя упрямый узел обиды внутри немного расслабиться. Я гладил пушистую Опилку, слушал песню и чувствовал, как этот сон дарит мне силы жить дальше, как бы далеко ни было наше спасение.                                       *** В ту же ночь мой собственный ад вернулся за мной, пробивая хрупкую защиту флисового пледа. Я снова очнулся посреди полыхающих, удушливых руин нашего сгоревшего дома. Огонь с треском пожирал стены, а в самом центре пожарища стояли они — моя семья. И их глухая, ледяная ярость была ещё сильнее, чем накануне. — Посмотри на себя, Джон, — ледяным, пронизывающим до костей шёпотом произнёс отец, делая шаг ко мне прямо по тлеющим углям. — Ты упрямый, высокомерный эгоист. Ты ужасный сын. Ты хвастался своим умом, строил из себя гения, а сам трусливо выжил, пока мы задыхались в этой ловушке! — Нет, папа... — я упал на колени в горящую золу, упрямо сжимая левой рукой разбитые стёкла оранжевых очков.  — Прости меня... — Ты должен был умереть вместе с нами! — яростно выкрикнула мама, и её лицо исказилось от злобы. — Твоё место здесь, в этом пепле! Но ты предпочёл бросить нас и сбежать в этот проклятый реальный мир! Из плотной завесы чёрного дыма медленно вышла Саша. Её обгоревшее детское платьице тихо тлело, а в глазах не было прежней любви — только бездонное, жуткое разочарование. Она упрямо подошла ко мне вплотную и наступила своим маленьким берцем на мою левую руку, лишая меня последней опоры. — Ты обещал защитить меня, братик, — тихо, но так отчётливо прошептала Саша, и её голос ударил меня прямо в сердце. — А теперь ты нянчишься с Соней. Отдаёшь ей моих медведей. Спасаешь её от мародёров, подставляя свою раненую руку. Ты хочешь заменить меня этой чужой девочкой, чтобы заглушить свою вину? Ты предатель, Джон. Мы проклинаем тебя. — Саша, умоляю, прекрати! Я не забыл тебя! — закричал я, слёзы жгли глаза, а раненое правое плечо во сне разрывалось от невыносимого, адского пламени. Вся моя семья сделала шаг назад, и их силуэты начали рассыпаться чёрным пеплом прямо на моих глазах. Огонь взметнулся до самого неба, отрезая меня от них навсегда. Я резко распахнул глаза под капюшоном штурмовой куртки, судорожно и хрипло хватая ртом холодный воздух бытовки. Моё сердце колотилось как безумное, а всё тело била крупная, дикая дрожь. Из-за открывшейся раны лицо было мертвенно-бледным. Я всё ещё сидел в холодном углу шахтёрского барака. Но, к моему оглушительному удивлению, я был не один. Лололошка, который, видимо, только что проснулся после своего сна про родителей, сидел прямо напротив меня на коленях. Моё тотальное недоверие и скрытность на миг заставили меня сжать челюсти, но Ло не дал мне снова закрыться. Заметив, как сильно меня трясёт после этого страшного кошмара, он упрямо пододвинулся вплотную. Его голубой клетчатый шарф мягко коснулся моей куртки, когда Ло без лишних слов протянул свои руки вперёд. Его тёплая ладонь бережно легла на мою левую щёку, стирая холодный пот и возвращая меня к реальности, а вторая рука осторожно нащупала под пледом мою левую ладонь, крепко переплетая наши пальцы. Я замер, глядя на него сквозь оранжевые очки. Вся моя упрямая гордость и ледяная маска высокомерия рассыпались в прах. Мои щёки мгновенно и густо покраснели от такой оглушительной, трепетной близости в темноте бытовки. Ло не знал про Сашу и родителей, но его сокровенное тепло спасало меня от безумия. Я упрямо склонил голову набок, утыкаясь носом в его макушку, и сильнее сжал его пальцы в ответ. Дилан спал на другом конце комнаты, укутанный в свою скрытность и обиду, а наша маленькая, хрупкая тайна продолжала крепнуть посреди замерзающего леса                                     *** В эту ночь мне снова приснился папа. Всё было как тогда, до того, как реальный мир превратился в страшный, холодный кошмар. Папа стоял на нашей залитой солнцем кухне, упрямый, сильный, в своей старой рабочей куртке, и весело улыбался мне. Он протягивал свои большие, тёплые руки и звал меня по имени. Я побежала к нему, ласкаясь и протягивая своего плюшевого мишку, но стоило мне сделать шаг, как солнце резко погасло. Вокруг повалил густой чёрный дым подземной парковки, а папа вдруг замер. Его глаза стали пустыми и серыми, лицо покрылось страшными язвами, и он с диким, голодным рёвом бросился прочь от меня, в темноту туннеля, уводя за собой монстров. — Папа! Папочка, не уходи! — закричала я во сне, но он не вернулся. Папа стал зомби ради меня. Ради того, чтобы я жила. Я резко проснулась в темноте бытовки. Сердечко бешено колотилось в груди, а из глаз градом хлынули обжигающие, горькие слёзы. Я сжалась в комок под пушистым пледом, упрямо зажав рот ладошками, чтобы не разбудить спящую рядом Окетру. Из моей груди вырывались лишь тихие, задушенные всхлипы. Я до боли прижала к себе плюшевого медвежонка, чувствуя себя такой маленькой и беззащитной в этом огромном, погибшем мире. Вдруг в самом дальнем, холодном углу комнаты послышался тихий шорох. Джон, который, наверное, совсем не спал после своих собственных кошмаров, услышал мой тихий плач. Сквозь тусклые отблески остывающей буржуйки я увидела, как его силуэт в штурмовой куртке зашевелился.  Превозмогая сильную боль в раненой правой руке, Джон упрямо и бесшумно подполз по деревянному полу прямо ко мне. Оранжевые очки тускло блеснули в полумраке, а его бледное лицо было непривычно мягким. Он не стал читать нотации или злиться, как Дилан. Джон левой, здоровой рукой аккуратно и бережно забрал меня из-под пледа Окетры, прижал к своему левому боку и утащил к себе в угол. Он укрыл нас двоих большим шерстяным пледом из тц . Я доверчиво уткнулась носом в его тёплую куртку, пахнущую костром и лесной сыростью, продолжая тихонько плакать.  Джон гладил меня по голове своей левой ладонью, упрямо пряча глаза, и тихо, хриплым простуженным шёпотом повторял мне в самое ухо: — Тише, мелкая, тише... Всё хорошо. Я здесь. Я буду с тобой рядом, Соня. Больше никто тебя не тронет, обещаю. Выплачь всё, я держу тебя. Его слова звучали так надёжно, прямо как папины. Джон был очень похож на моего отца — такой же храбрый и упрямый. Рядом с ним первобытный страх реального мира наконец-то отступил, слёзы высохли, и я начала медленно погружаться в спокойный, спасительный сон, крепко обнимая своего мишку. Но Джон, даже когда я уже засыпала, затихая на его плече, не забыл про Лололошку. Ло лежал на своём матрасе всего в полуметре от нашего угла, укутанный в свой голубой клетчатый шарф. Я приоткрыла один глаз и сквозь ресницы тайно заметила, как Джон, упрямо борясь со своим тотальным недоверием, осторожно протянул левую ладонь из-под нашего пледа. Его пальцы бережно и доверчиво нащупали в темноте руку Лололошки. Ло сразу же ответил на это движение, крепко и нежно сжав его ладонь в ответ. Джон от этой сокровенной близости снова густо и сильно покраснел до самых кончиков ушей, но руку так и не отпустил. Я хитро улыбнулась в пушистую шёрстку своего медвежонка и окончательно уснула. Дилан спал на другом конце комнаты, укутанный в свою скрытность и обиду разбитого сердца, и даже не подозревал, какая хрупкая и важная тайна связала нас троих в этой замерзающей бытовке посреди гор.                                        *** Серое зимнее утро неохотно вползало в заколоченные окна заброшенной бытовки. Угли в буржуйке давно остыли, и в комнате воцарился пронзительный горный холод реального мира. Я медленно открыл глаза и почувствовал, как сильно затекла моя левая рука. Под пушистым флисовым пледом моя ладонь всё ещё крепко, трепетно и бережно была переплетена с пальцами Джона. В полумраке я скосил взгляд на его бледное лицо. Угрюмый шатен, упрямо натянув капюшон штурмовой куртки на самые оранжевые очки, спал, чутко прижимая к своему здоровому левому боку маленькую Соню. Девочка доверчиво уткнулась носом в его куртку, крепко обнимая плюшевого мишку.  Стоило мне вспомнить нашу сокровенную ночную близость, как к моим щекам  снова прилил густой румянец смущения…но эта тайная ночная связь спасала нас обоих посреди адского холода. Вдруг с другого конца матраса  зашевелился Дилан. Его упрямая гордость и удушающая ревность проснулись вместе с ним. Он медленно поднял голову, потирая заспанные глаза, и в ту же секунду его взгляд упал на угол, где сидел Джон с Соней. Дилан застыл как вкопанный. Его разбитая челюсть судорожно дёрнулась, а лицо в один миг стало бледным как полотно. Он увидел только то, что маленькая Соня устроилась спать в обнимку с Джоном, полностью выбрав его сторону. Дилан смерил их взглядом, полным глухой, монолитной обиды — его былая ярость превратилась в ледяную скрытность. Моё сердце болезненно сжалось за него, но, к моему огромному облегчению, то, что под пледом Джон всё ещё крепко держал меня за руку, Дилан не увидел. Наша маленькая сокровенная тайна осталась скрыта от его взора. Дилан резко поднялся, демонстративно давая понять, что не желает находиться здесь ни секунды, и первым вышел на морозный воздух.  В этот момент проснулся Ричард. Заглянув в бытовку, он громко объявил: — Всё, лагерь, подъём! Собирайте вещи! Грузовик полностью заправлен чистым дизелем, который нашла Окетра. Мы покидаем этот заброшенный шахтёрский посёлок прямо сейчас. Надо убираться, пока твари из нижних шахт не устроили подкоп. Я быстро поднялся, аккуратно выпуская ладонь Джона, и поправил на шее голубой клетчатый шарф, который он мне подарил. Заметив, что Дилан упрямо ушёл к машине, я решил тайно поговорить с ним — его пугающее молчание и скрытность пугали меня сильнее прежних криков. Я вышел на улицу и застал Дилана у заднего борта грузовика, когда тот проверял крепления ящиков со снаряжением. — Дилан, — тихо и мягко позвал я, подходя ближе и кутаясь в шарф. — Ты упрямо молчишь со вчерашнего дня. Пожалуйста, поговори со мной. Что ты задумал? Дилан на секунду замер, его израненные пальцы крепче сжали ремень охотничьего ружья. Он упрямо отвёл взгляд в сторону леса, копя в себе то самое тайное решение навсегда бросить группу на первой развилке, о котором рассказал только Ричарду. Дилан больше не мог выносить удушающую боль от мысли, что я никогда в него не влюблюсь. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах отразилась выжженная, мёртвая пустота разбитого сердца. — Всё нормально, Ло, — сухо и мертвенным звуком выдавил Дилан сквозь зубы. — Я просто выполняю свою работу. Помогаю Ричарду. Тебе не о чем переживать. Иди помогай своему Джону усаживать Соню. Со мной всё кончено. Я скованно замолчал, чувствуя, как между нами вырастает непреодолимая, глухая стена. Дилан упрямо уходил от честного разговора. В этот момент из барака вышел Джон. Бережно придерживая левой рукой раненое правое плечо, он упрямо поправил съехавшие оранжевые очки.  Рядом преданно шагала Соня, баюкая своего мишку, а следом Окетра несла остатки пледов. Мы все быстро погрузились в заведённый грузовик. Тяжёлая машина оглушительно взревела, покидая горный посёлок и унося нас по заснеженному шоссе вглубь реального мира. Тяжёлый военный грузовик натужно ревел мотором, упрямо пробиваясь сквозь заснеженные горные перевалы реального мира. За бортами стремительно темнело, хотя часы показывали едва ли полдень. Нас накрыла внезапная, бешеная зимняя метель. Белая стена из колючего снега и шквального ветра мгновенно отрезала грузовик от остального мира. Видимость упала практически до нуля. Ричард в кабине изо всей силы вцепился в руль, его лицо побелело от страха. Фары грузовика бессильно выхватывали лишь сплошную круговерть хлопьев, а колеса на обледенелой трассе то и дело начинали пугающе скользить. — Чёрт, я ничего не вижу! Вообще ничего! — в панике закричал Ричард, перекрикивая свист бури за разбитым окном. — Нас сейчас просто сдует с обрыва! Джон, сидевший рядом на пассажирском сиденье, упрямо поправил свои оранжевые очки левой, здоровой рукой. Его бледное лицо оставалось каменным, хотя повязка на раненом правом плече снова начала ныть от жуткого холода. Его тотальное недоверие к стихии заставило его мгновенно включить свой холодный, расчётливый ум. — Не смей тормозить на открытом серпантине, придурок, нас занесёт! — ледяным, резким тоном оборвал его Джон. — Жми вперёд на пониженной. По старой карте где-то через километр должен быть дорожный тоннель для снегоуборочной техники. Нам нужно экстренно искать это убежище, иначе мы  все замёрзнем прямо в этой колымаге! В кузове грузовика из-за бешеной тряски и ледяного сквозняка все сгрудились в один плотный узел. Окетра изо всех сил прижимала к себе маленькую Соню, которая упрямо прятала лицо в пушистую шёрстку своего плюшевого мишки. Дилан сидел у самого дальнего борта, укутавшись в тёмно-синий плед. Его упрямая скрытность и черная обида разбитого сердца заставляли его сохранять гробовое молчание, но его израненные пальцы по-прежнему крепко сжимали приклад охотничьего ружья. Я сидел между ними, поглубже зарываясь носом в тёплый голубой клетчатый шарф, который подарил мне Джон. Машину так сильно швыряло на обледенелых колдобинах, что наши плечи то и дело сталкивались, но Дилан упрямо отводил взгляд в сторону, делая вид, что полностью поглощён бурей. Я чувствовал, как между нами растёт глухая, непробиваемая стена. Вдруг грузовик резко вильнул, и сквозь пелену метели впереди наконец-то показался спасительный, тёмный зев массивного бетонного тоннеля. Ричард с облегчением вдавил педаль газа, и тяжёлая машина с грохотом влетела под каменные своды укрытия, скрываясь от бешеного горного урагана. Мотор заглох, и в полумраке тоннеля воцарилась звенящая, морозная тишина. Мы нашли временное убежище от стихии, но скрытая война парней и моя невысказанная тайна с Джоном продолжали наэлектризовывать воздух, Мотор грузовика затих, и в полумраке бетонного тоннеля воцарилась глухая, морозная тишина, нарушаемая лишь далёким, яростным воем метели у входа. Все начали медленно вылезать из кузова на холодный бетонный пол, чтобы размять затекшие от бешеной тряски ноги. Ричард и Окетра сразу же повели маленькую Соню поглубже в тоннель, надеясь найти сухой закуток, защищённый от сквозняка. Девочка послушно шла за ними, упрямо прижимая к себе своего плюшевого мишку. Джон вышел из кабины последним. Он упрямо прижимал левой рукой своё раненое правое плечо, а его оранжевые очки тускло поблёскивали в сумерках укрытия. Я аккуратно поправил на шее голубой клетчатый шарф, ловя на себе его короткий, непривычно мягкий взгляд. Но Дилан этого уже не видел. Его упрямая скрытность и чёрная обида разбитого сердца вели его к финальному, безумному шагу. Он больше не мог выносить удушающую боль от мысли, что я никогда в него не влюблюсь как в парня, и чувствовал себя абсолютно лишним в этой группе. Дилан решил использовать эту экстренную остановку, чтобы совершить свой тайный побег насовсем, о котором догадывался только Ричард. Пока мы все отвлеклись на осмотр тоннеля, Дилан бесшумно залез обратно в кузов. Он упрямо натянул капюшон своей куртки на самое лицо, взял свой полупустой рюкзак, но своё охотничье ружье... ружье он оставил. Он аккуратно положил его на деревянный ящик прямо посреди кузова, словно возвращая лагерю последний долг и давая понять, что защищать меня силой оружия ему больше не суждено. Дилан тихо спрыгнул с противоположного борта грузовика, скрываясь в глубоких бетонных тенях тоннеля. На секунду он замер у самого выхода, бросив последний, полный невыплаканной боли взгляд на мою спину и на Джона, стоявшего неподалёку. А затем Дилан упрямо развернулся и тенью растворился в белой, яростной круговерти горной метели. Он ушёл один, без оружия, прямо в ледяной ад реального мира, ведомый лишь своим разбитым сердцем. Спустя пару минут я обернулся к грузовику, чтобы позвать друга, но у борта никого не было. Заглянув под брезентовый тент, я похолодел: на ящике сиротливо лежало его ружье, а Дилана и след простыл. — Дилан?! Дилан! — в панике закричал я, и мой голос эхом разнёсся под бетонными сводами тоннеля. Джон мгновенно вскинул голову, его оранжевые очки блеснули, а на бледном лице отразилось привычное тотальное тревога. Дилан сбежал, оставив нас посреди бурана Я рванулся к выходу из тоннеля, готовый рисковать своей жизнью и бежать прямо в эту ослепляющую белую круговерть. Первобытный страх за Дилана, ушедшего в ледяной ад без оружия, полностью оглушил меня. — Ло, стой! Ты с ума сошёл?! — левая, здоровая рука Джона мёртвой хваткой вцепилась в моё предплечье. Шатен резко дёрнул меня назад, парализуя мой бег. Его упрямый капюшон штурмовой куртки слетел, оранжевые очки съехали на переносицу, а бледное лицо исказилось от дикого, нечеловеческого страха за меня.  Превозмогая парализующую боль в раненом правом плече, он упрямо заставил меня развернуться к нему лицом, закрывая своим телом выход в метель. — Куда ты прёшься?! Там нулевая видимость, тебя сдует с серпантина через три шага! Ты сдохнешь в этом буране! — хрипло, безумно закричал Джон, и его трясло от адреналина. — Пусти меня, Джон! Он там один! Без ружья! — я отчаянно пытался вырваться, слёзы обиды жгли глаза, а пальцы судорожно сминали ткань моего голубого клетчатого шарфа. В этот момент из глубины тоннеля к нам подбежал Ричард. Увидев брошенное охотничье ружьё на деревянном ящике в кузове, он бессильно схватился за голову и тяжело, горько вздохнул. До него наконец-то дошло, что Дилан исполнил свой ночной уговор. — Ло... Прекрати. Не беги за ним, — глухо, дрожащим от вины и боли звуком произнёс Ричард, утыкаясь взглядом в холодный бетонный пол. — Дилан не потерялся. Он ушёл сам. Насовсем. Я замер, перестав вырываться из хватки Джона. Моё сердце болезненно пропустило удар: — Что ты такое говоришь, Ричард?.. Откуда ты знаешь? — Он ночью в шахтёрском посёлке сказал мне, — упрямо скрепя зубами, выдавил Ричард, и из его глаз покатились слёзы стыда перед лагерем. — Дилан просил ничего тебе не говорить. Он сказал, что больше не может выносить эту удушающую боль. Понял, что ты никогда не влюбишься в него как в парня, и что для тебя он просто друг, которого тебе жалко. Он чувствовал себя абсолютно лишним рядом с вами... Его упрямая гордость и разбитое сердце сломали его, Ло. Он ушёл, чтобы не мешать тебе быть с Джоном. Слова Ричарда ударили меня под дых, разбивая остатки моего спокойствия. Дилан пожертвовал собой, уходя на верную смерть в реальном мире, лишь бы освободить меня от своих сцен ревности.  Джон медленно разжал пальцы, отпуская моё предплечье, и упрямо отвёл взгляд в сторону, погружаясь в своё тотальное молчание. его ненависть к Дилану сменилось глухой, тяжёлой виной. Я замер, перестав вырываться, и бессильно опустил руки. Слова Ричарда эхом отдавались в ушах, превращаясь в тяжёлый, удушающий ком. Дилан ушёл на верную смерть в этот ледяной ад реального мира только ради того, чтобы избавить меня от своей удушающей ревности. Чтобы не мешать мне. Моя иллюзия о том, что всё можно исправить обычной дружбой, рухнула. Джон медленно разжал пальцы, выпуская моё предплечье. Его упрямая маска высокомерия окончательно растаяла, уступая место бездонному шоку и тяжёлой, давящей вине. Он бережно поправил съехавшие оранжевые очки своей левой, здоровой рукой и посмотрел на меня совершенно по-новому — открыто, мягко и с пугающей серьёзностью. В его глазах больше не было того холодного, циничного барьера, и он навсегда перестал называть меня «ходячей мишенью». Для него я больше не был просто попутчиком в этом апокалипсисе. — Ло... — тихо, самым сокровенным шёпотом позвал он меня, и его голос заметно дрогнул от волнения. — Я... я не знал, что его обида зашла так далеко. Прости. Моё упрямство и наши ночные разговоры... они добили его. Я ничего не ответил, лишь сильнее укутался носом в тёплый голубой клетчатый шарф, сдерживая рвущиеся наружу слёзы. Ричард продолжал стоять у борта, закрыв лицо руками и судорожно всхлипывая от стыда за то, что скрывал тайный план Дилана до последнего.  Окетра, которая только что вышла к нам из глубины тоннеля вместе с маленькой Соней, от услышанного ужаса застыла на месте, роняя из рук контейнер с остатками ягод ежевики. — Ричард... Ты сошёл с ума?! Как ты мог промолчать?! — в ужасе закричала Окетра, её голос сорвался на плач. — Он же замёрзнет там за полчаса! Без оружия! Ло, Джон, нужно что-то делать! Наш лагерь погибает! Маленькая Соня испуганно прижалась к бедру Окетры, переводя свои огромные глаза с плачущего Ричарда на меня. Она упрямо сжала своего плюшевого мишку, которого ей подарил Джон, чувствуя, как реальный мир снова забирает у неё близкого человека. Дилан ушёл в круговорот бешеного бурана, оставив своё ружье  — Я разворачиваю грузовик, — сквозь слёзы стыда и отчаяния крикнул Ричард, упрямо вытирая лицо рукавом куртки. — Это я виноват! Я должен был остановить его ещё ночью в посёлке! Я найду его, даже если мне придётся прочесать весь этот чёртов серпантин на заслепую! Он рванулся к водительской кабине, на ходу запрыгивая на сиденье.  Джон, чья упрямая гордость и недоверие к чужим паническим действиям обычно заставляли его сомневаться, на этот раз промолчал. Он лишь молча и быстро залез на пассажирское сиденье рядом с Ричардом, беря в левую руку армейский пистолет и готовясь сканировать метель через оранжевые очки. Джон понимал, что без его холодного расчёта Ричард просто улетит в овраг. Наша расколотая группа парней мгновенно мобилизовалась. Я, Окетра и маленькая Соня, которая в ужасе прижимала к себе плюшевого мишку, быстро заскочили в кузов. Я намертво завязал брезентовый тент изнутри. Мой голубой клетчатый шарф на шее промок от летящего с улицы снега, но я не обращал на это внимания. Моё сердце бешено колотилось от одной мысли: «Только бы успеть, только бы он не замёрз». Тяжёлый мотор военного грузовика оглушительно взревел под бетонными сводами тоннеля. Ричард резко включил мощные фары, крутанул руль и с пробуксовкой выехал из нашего временного убежища прямо обратно в белую, яростную стену горного бурана. Машину мгновенно начало швырять на обледенелой трассе реального мира, ледяной ветер с силой бил в брезент, пытаясь перевернуть грузовик. Мы ехали медленно, буквально на ощупь, пробиваясь сквозь круговерть хлопьев. Ричард упрямо вглядывался в ослепляющую мглу, газуя на пониженной передаче, пока Джон из кабины помогал ему держать колею. Мы начали отчаянную поисковую операцию посреди замерзающих гор, пытаясь вырвать Дилана из лап ледяной смерти.