Второй шанс

      Дни потянулись за днями. Каждое утро Калеб просыпался и первым делом проверял сосуд: крошечное тельце, которое в первые дни казалось странной мутацией, теперь выглядело, как чуть пухлощекий, кудрявый малыш-тифлинг, каких Калеб видел на улицах за пределами столицы. На вид ему было года три — Калеб высчитал примерную скорость развития, и каждое утро пытался разглядеть различия от прошлого дня, но быстро понял, что три месяца — не так много для кардинальных изменений в ребенке. Хотя сегодня отличия были. Сердце странно заколотилось в груди, Калеб заулыбался и нащупал медную проволоку в кармане, посмотрев в пол.       – Если ты проснулся — живо поднимайся ко мне! – быстро произнес он и вновь перевел взгляд на лицо Молли.       Маленькие шишечки на его лбу были видны и до этого, но сегодня поверх них уже не было лавандовой кожи — рожки прорезались и выглядывали из-под нее черными бугорками.       – Ты, наконец, решился скрасить утреннюю рутину моим присутствием, – довольно произнес Кингсли, войдя в комнату в одной рубашке, края которой едва достигали середины бедер. Видеть его полуобнаженным за эти дни стало привычным — Кингсли не изменял себе и от скуки продолжал пытаться соблазнить Калеба. – Я всегда готов, – промурлыкал он и обнял Калеба со спины, заглядывая ему через плечо. Его руки будто невзначай потянули рубашку из-под пояса штанов, но Калеб его остановил, перехватив запястья:       – Ты хотел увидеть, как прорезаются рожки, – произнес он, скосив взгляд на Кингсли, и тот ожидаемо замер, уставившись на своего брата.       – Дерите меня, боги-предатели... – пробормотал он и отпустил Калеба, склоняясь ближе к Молли. – Такие крошечные. Ха!.. – он ощупал свои по всей длине и остановился на острых кончиках. – Я бы без конца ими хвастался, – хмыкнул он.       – Дети в таком возрасте плохо говорят, – заметил Калеб.       – Ну, выучить фразу: «Посмотри на мои рога!» в состоянии, – не согласился Кингсли. – Думаю, Люсьен доводил абсолютно всех вокруг несколько недель подряд, – он легко рассмеялся.       Калеб перевел взгляд на малыша Молли и чуть улыбнулся. Он редко думал о Люсьене — явно реже, чем Кингсли, но каждый раз, когда тот упоминал его в таких обычных, бытовых ситуациях, Калеб напоминал себе, что Люсьен вряд ли с самого начала был таким, каким они его встретили. Он ведь и правда когда-то был щуплым малышом, гордившимся своими рожками. Редко, когда дети рождаются злыми — гораздо чаще злыми их делают обстоятельства, и Люсьен вряд ли был исключением, просто они встретили его, когда необратимый урон уже был нанесен. К тому же, если бы в нем не было ничего светлого и положительного — на свет не появились бы ни Молли, ни позже Кингсли.       – Он кудрявый, – задумчиво произнес Кингсли и оттянул прядь своих волос — они завивались, но не настолько, как у малыша в сосуде.       Калеб тоже это заметил, и это даже беспокоило его, пока он не провел короткое исследование — он думал, что что-то пошло не так во время ритуала, но все оказалось гораздо проще: Молли просто был мал. С возрастом волосы должны принять ту же форму, что и у Кингсли.       – Пройдет с возрастом.       – Хм... Какие планы на сегодня? – все еще разглядывая Молли, спросил Кингсли.       – Занятия до четырех, как обычно, – пожал плечами Калеб. – Потом можем сходить куда-нибудь пообедать. Джоселин говорила о какой-то бродячей труппе, выступающей на ярмарке — можем сходить посмотреть, если хочешь. Где проведем вечер — на твой выбор. Нужно будет только забрать одежду Молли — она уже должна быть готова.       – Она будет ему велика.       Калеб посмотрел на маленького тифлинга и улыбнулся:       – На вырост.       – Ладно, – Кингсли выпрямился и сладко потянулся — рубашка задралась выше, оголяя его, но Калеба заинтересовала не его нагота, а то, как выгнулся в процессе хвост — Кингсли вытянул каждый позвонок, вплоть до его кончика. Это показалось забавным, и Калеб улыбнулся, только после этого заметив взгляд Кингсли — он ухмыльнулся и подмигнул, но ничего не сказал и направился на выход, весело покачивая хвостом. – Попросить что-то особенное для тебя на завтрак?       – Nein, – ответил Калеб и вновь посмотрел на крошечные рожки на лбу Молли. – Твой братец невыносим, – произнес он, как только за Кингсли закрылась дверь.       Он говорил это вслух рядом с сосудом столько раз, что был уверен: Молли пожалуется на это, едва очнется, даже учитывая, что его души не было рядом с телом, и он точно ничего не мог услышать — эти слова просто въедятся ему в кожу.       Калеб достал журнал из сумки и сделал несколько заметок об изменениях во внешнем виде Молли. За прошедшие две недели, что наблюдал за развитием, он убедился, что его записи — самые точные о развитии плода и последующего взросления младенца: сколько бы он ни читал трактаты об этом в Архиве Кобальтовой души, все они были обрывочными и неточными, основанными на вскрытиях умерших беременных женщин или выкидышах. Он не знал, что делать со своими записями, но точно не собирался передавать их кому-то — делать из Молли подопытного он не желал, но продолжал собирать данные: ему был просто интересен сам процесс и конечный результат.       После завтрака, разбавленного болтовней ни о чем, Калеб вышел из башни, чтобы подготовиться к приходу учеников. Кингсли все время занятий обычно проводил в библиотеке или на втором этаже башни, проверяя возможности комнат «по требованию». Что он там выдумывал, Калеб не желал знать, хотя однажды поплатился за это: в один из спокойных вечеров, который Калеб выделил для чтения художественной литературы, он услышал хохот Кингсли и оглушающий грохот водопада — оказалось, он вообразил океан, и комната выдала то, что он просил, и как только он открыл двери — на него пролились тонны воды, она потекла дальше и едва не затопила весь первый этаж с витражами. Но бассейн вышел отменным, и Кингсли на протяжении нескольких часов бороздил его от одной стены к другой — пока не додумался, что можно не использовать силу мысли в середине башни для спуска, и следующие несколько часов он нырял в морскую воду со второго этажа. И ему даже удалось убедить Калеба присоединиться — не в безумных прыжках, но он с удовольствием поплавал в тот вечер, хотя позже пришлось заново возводить башню: такое количество воды на первом этаже нервировало котов, да и самому Калебу не нравилась сырость, поднимавшаяся вверх.       Калеб заканчивал со своим последним учеником, когда Кингсли вышел из спальни. Он не должен был показываться ученикам — они условились об этом в первый же день, но это еще ни разу не остановило Кингсли от появления в неподходящий момент.       – Думал, ты уже закончил, – он прошел в гостиную и растянулся на диване, скрестив ноги на щиколотках и закинув руки за голову.       Он приоделся — явно не собирался проводить вечер в тихой скучной обстановке башни, но Калеб и не возражал: он не был в восторге от необходимости болтать в таверне ни о чем с совершенно посторонними людьми, но и не собирался противиться участи. Недовольный Кингсли, хмурый и неразговорчивый, нравился ему еще меньше.       – Тебе известно, что занятия заканчиваются в четыре, – возразил Калеб. И тот точно знал, который час: часы висели в каждой, абсолютно каждой комнате башни — он вышел раньше, просто чтобы понервировать Калеба, а еще — чтобы воздействовать на неокрепшую впечатлительную психику Тиля, последнего на сегодня ученика. Они познакомились уже на второй день пребывания Кингсли в Рексентруме: Тиль забыл учебник и вернулся уже после занятий, когда Калеб с Кингсли собирались прогуляться. Тиль, едва увидев тифлинга, покраснел, стал заикаться и смотреть исключительно в пол. Он был человеком, как и Калеб, и тоже был земнийцем: со светлой кожей и русыми волосами, и Калеб не мог не замечать их сходства — не только во внешности, но и во впечатлительности. Калеб в юности тоже был влюбчив и мог пропасть после одного лишь взгляда. Кингсли реакция парнишки позабавила, и он вовсю пользовался моментом: таким услужливо-вежливо-ласковым Калеб ни до, ни после его не видел — он улыбался, мурлыкал бессмыслицу, сам отыскал учебник и проводил Тиля до двери — тот в ту ночь наверняка стер ладони и член в кровь.       Вот и сейчас, едва услышав голос Кингсли, он приосанился, постарался незаметно поправить ворот рубашки и прическу и изобразил сосредоточенность, но выходило донельзя плохо: на щеках проступил румянец, а взгляд то и дело соскальзывал в сторону развалившегося на диване Кингсли — Тиль сидел к нему боком и явно не мог не смотреть украдкой.       Калеб с укором глянул на Кингсли, но тот только улыбнулся и стрельнул взглядом ровно в тот момент, когда Тиль вновь искоса посмотрел на него — Тиль заерзал на своем месте и закусил нижнюю губу. Калеб прикрыл веки и сдержал тяжелый вздох. Если окажется, что Кингсли принарядился ради этого цирка, то Калебу придется сменить расписание Тиля, чтобы они точно никак не пересекались.       – Закончим на сегодня, Тиль, – подперев подбородок ладонью, произнес Калеб и выразительно посмотрел на Кингсли: доволен? Тот его проигнорировал, наблюдая за Тилем, и улыбнулся ему, едва Тиль осмелился встретить взгляд.       – Не благодари, – подмигнул ему Кингсли.       Тиль покраснел еще больше и стал нервно собирать свои учебники и записи в сумку, роняя то одно, то другое.       – Спасибо за занятие, – хриплым голосом произнес он, обняв свою сумку и уставившись в пол. – До свидания.       – До завтра, – попрощался Калеб.       – Пока-пока! – нараспев протянул Кингсли и вновь улыбнулся оглянувшемуся на него Тилю.       – До встречи, – пролепетал он и заспешил к двери.       – ...Ты издеваешься? – устало спросил Калеб, как только за Тилем закрылась дверь, и он услышал его шаги по ступенькам крыльца.       – Что? – совершенно искренне изумился Кингсли.       – Он совсем мальчишка.       – И что? – пожал плечами Кингсли. – Могу привести сразу три аргумента: во-первых, все мальчишки однажды трахаются, во-вторых, не такой уж он и мальчишка — ему... семнадцать, кажется? – чуть прищурился Кингсли, – в-третьих, я не собираюсь его трахать — просто забавно видеть его смущение. Напоминает тебя — только еще более неловкого и застенчивого, – он ухмыльнулся. – Нравится думать, что ты был именно таким в юности.       – Почему тебя это вообще заботит, – вздохнул Калеб, поднявшись со своего места и принявшись собирать оставленные после занятий книги в стопку.       – Мне скучно, – протянул Кингсли, уставившись в потолок. – Я развлекаюсь, как могу: представляю тебя, тощего, нескладного, с большими голубыми глазами, влюбленно пялящегося на кого-то постарше. На своего учителя, например, – задумчиво добавил Кингсли, и Калеб натянулся как струна, на мгновение замерев.       – Я не был влюблен в своего учителя, – не своим голосом произнес он и сжал руки в кулаки — предплечья зачесались от одного только упоминания Икитона, и начал мысленно считать, чтобы хоть как-то отвлечься.       – Он не был таким же привлекательным, как ты? – проурчал за спиной Кингсли, и Калеб почувствовал его объятие.       – Он был ужасным человеком, – кое-как произнес он, все же сорвавшись и нервно почесав предплечье, и Кингсли только теперь заметил его состояние, оглядев лицо.       – Ты в порядке?       Калеб трудно сглотнул и кивнул, посмотрев на свои ладони — на них остались глубокие синие лунки от ногтей. Кингсли взял его ладони в свои и провел большими пальцами по отметинам.       – Это из-за него я провел в лечебнице десять лет.       – Он свел тебя с ума? – ужаснулся Кингсли. – Он понес наказание?       – Ja, – ответил Калеб, встретив красноглазый взгляд — в нем не осталось и намека на браваду и двусмысленности, Кингсли выглядел серьезным и встревоженным, будто ему было не все равно. Калеб чуть улыбнулся. Его искреннее беспокойство отзывалось теплом в груди, хотя было непривычно видеть эти эмоции на лице Кингсли — Калеб на секунду будто оказался в прошлом, когда Молли так смотрел на него, и он едва не произнес это вслух. Это обесценило бы искреннюю заботу, а Калеб не хотел, чтобы тот думал, будто ему нет дела, будто для него это ничего не значило. Значило. Любое небезразличие по отношению к нему для Калеба было важно, он ценил эти крупицы неравнодушия, они понемногу латали гигантские дыры в его душе.       – Мне жаль, – тихо произнес Кингсли, и Калеб натянуто улыбнулся:       – Мне уже лучше, но я все еще учусь жить с этим.       Кингсли не торопился его отпускать, хотя и не предпринимал никаких неоднозначных действий — просто держал его в объятиях, устроив подбородок на плече. Дыхание Калеба восстановилось, сердце успокоилось, а мысли об Икитоне перестали так тревожить: он был заперт, хотя Калеб все еще предпочел бы увидеть надгробный камень с его именем, но он обещал себе, что дождется этого момента, чтобы плюнуть на него.       Как только мысли вернулись в спокойное русло, внимание Калеба переключилось на окружение, и он только тогда в полной мере осознал, насколько близко стоял Кингсли — он все еще не шевелился, но Калеб затылком чувствовал, что тот почти достиг предела выдержки, и еще немного, и его хорошее поведение закончится. Калеб решил помочь ему в этом, ощущая нарастающее напряжение между ними:       – Скажи, что в мой зад упирается эфес рапиры, а не твой член, – с улыбкой произнес он и посмотрел в хитрые глаза.       – Рапира здесь, – Кингсли взял Калеба за запястье и положил его ладонь на эфес сбоку. – Не вини меня в том, что у тебя такой волшебный зад, – послушно отступая назад, добавил он.       – И чем он так волшебен?       – Притягивает члены, – пожал плечами Кингсли и легко шлепнул Калеба по заднице. – Идем уже, фокусник, раз ты умеешь только дразнить своим задом — мне нужна сговорчивая замена.       – Дай мне десять минут — заберу Молли.       Кингсли только вздохнул и снова рухнул на диван, устало скрипнувший под ним.       – Поторапливайся.       Калеб спешить не собирался — он не мог ускориться, когда дело касалось заклинаний и ритуалов, так что ему понадобятся все десять минут, чтобы поместить сосуд с Молли в янтарное хранилище. Он не оставлял его без присмотра и не собирался изменять себе: если кто-то вломится в его дом, Калеб хотел быть уверен, что никто не найдет сосуд и ничего ему не сделает. Он переживал, когда впервые помещал Молли в янтарь, боялся, что из-за этого что-то могло пойти не так, что им придется ждать дольше, или что из-за изменения размера все усилия пойдут прахом, но после нескольких экспериментов в первые дни, Калеб выяснил, что это не влияло на происходящую внутри магию: Молли продолжал расти прежними темпами, и даже его поза не менялась внутри сосуда, несмотря на положение янтаря в пространстве.       Маленький и теперь уже рогатый тифлинг лежал неподвижно на том же месте, где его и оставили, и на секунду, как бывало часто, Калеб остановился и просто оглядел его. В нем не было жизни: грудь не вздымалась, глаза под веками не двигались, он не менял позу, но Калебу все равно казалось, будто он просто спит. В детском лице едва угадывались черты взрослого Молли, и Калеб внимательно разглядывал их, запоминал, чтобы позже показать Молли с помощью иллюзии, если он все-таки заинтересуется своим прошлым.       За прошедшие дни помещать сосуд в янтарь стало рутиной — такое медитативное, успокаивающее действие, приводившее мысли и эмоции в порядок. Сейчас ни воспоминания об Икитоне, ни поведение Кингсли в присутствии Тиля не беспокоили Калеба — все ушло на задний план, пока он раскладывал камни, расчерчивал символы в воздухе и произносил заклинание. Пространство внутри разложенных по кругу камней схлопнулось, и сосуд исчез, Калеб собрал янтарь и заглянул в один из них: в полупрозрачной медового цвета толще камня появился крошечный сосуд. Калеб огладил отполированную поверхность янтаря и повесил его на шею, спрятав за ворот рубашки, чтобы его никто не заметил.       Кингсли стоял у стола, листая одну из оставленных после занятий с Тилем книг, и Калеб удивленно глянул на него — он и не знал, что того может интересовать магия: книгу по трансмутации он больше не тронул.       – Ты учишь его иллюзиям? – заметив Калеба в проходе, фыркнул Кингсли и указал на обложку учебника.       – Ja, – подтвердил Калеб и взял плащ со спинки дивана.       – Не заклинаниям, которыми можно атаковать или защититься, а... фокусам? – невпечатленно уточнил Кингсли.       Калеб чуть прищурился и создал перед Кингсли иллюзию стены из огня — ревущего, облизывающего края стола и стелящегося по потолку — Кингсли отскочил назад, едва не упав из-за стоящего позади стула, и Калеб развеял иллюзию.       – Не стоит недооценивать силу иллюзий, – произнес он. – Не сосчитать, сколько раз они помогали нам перегруппироваться или отступить. Это легкий способ отвлечь внимание противника. И да, чтобы научиться создавать большие, впечатляющие иллюзии — нужно научиться создавать правдоподобный образ чего-то простого, – Калеб подошел к Кингсли и забрал учебник. – Невозможно создать иллюзию дракона, в которую поверят — пусть даже на пару секунд, не умея создавать банальные вещи, – он вытянул ладонь, и на ней тут же появилось красное, блестящее спелыми боками яблоко.       Кингсли попытался смахнуть его, но ладонь прошла через образ, никак на него не повлияв, и Калеб улыбнулся и убрал руку — яблоко зависло в воздухе, и только после этого он избавился от изображения.       – У Тиля есть потенциал, и, если его не будут отвлекать на занятиях, а меня — заставлять заканчивать уроки раньше времени, он сможет его раскрыть, – Калеб выразительно посмотрел на Кингсли, и он недовольно закатил глаза.       – Я ничего не делал, – Кингсли направился к входной двери, и Калеб хмыкнул, последовав за ним.       – Тебе и не нужно ничего делать — тебе достаточно просто присутствовать, чтобы все его мысли переключились с написанного в книге на фантазии о размерах твоего члена. – Кингсли глянул на него через плечо, ухмыляясь, и Калеб покачал головой, продолжив до того, как тот успел раскрыть рот: – Мне твои размеры прекрасно известны, так что я ни о чем таком не фантазирую — просто знаю, чем может быть занят молодой ум в твоем присутствии.       – Есть в этом что-то странное, тебе не кажется? – сбежав со ступенек крыльца и развернувшись к Калебу лицом, спросил Кингсли. – Знать размеры члена брата твоего возлюбленного?       – Вероятно, это проблема всех близнецов, – пожал плечами Калеб.       – И это странно.       – Тебе правда кажется это странным или ты просто хочешь втянуть меня в разговор о твоем члене? – уточнил Калеб, и Кингсли рассмеялся.       – Неужели меня так легко прочесть?       – Ты не древний трактат на забытом языке, – снисходительно улыбнулся Калеб, заставив Кингсли недовольно прищуриться.       Всю дорогу до портного Кингсли бомбардировал Калеба вопросами о его учебе в Академии — отвечать было больно, все еще больно, но Калеб старался сосредоточиться на редких приятных воспоминаниях, что лелеял в памяти, на дружбе, которая пусть и не осталась такой же крепкой, какой была, но все же продолжала тлеть между ним и Астрид. Кингсли, на удивление, слушал внимательно и не вставлял неуместные шутки и комментарии, только уточнял детали и поддерживал интерес расспросами. Возможно, из-за отсутствия воспоминаний о собственной юности, он относился к памяти Калеба с бо́льшим уважением. В конце концов, рассказ все равно свернул в сторону издевательств Икитона, и вопросы Кингсли быстро иссякли — ему явно было любопытно, но он сменил тему разговора, и Калеб был благодарен за сдержанность и понимание. Кто бы мог подумать, что тому присуще чувство такта?       Времени у них было достаточно, и Калеб, ведомый чувством ностальгии, привел Кингсли в бальный зал, в который они с Астрид и Вульфом частенько прибегали, чтобы забыться после учебы и жутких экспериментов. Теперь здесь проводили свои вечера другие юноши и девушки, и Калеб, купив им с Кингсли выпивку и сев за один из свободных столов у стен зала, наблюдал за ними с легкой грустью: их ждало будущее, которое у него отобрали. Не все из них будут выдающимися профессионалами в своем деле, не все станут успешными, но вряд ли они проходили через ежедневное физическое и душевное насилие сейчас и вряд ли потеряют десять лет в беспамятстве и безумии в ближайшем будущем. Он не завидовал им — он был рад, что они не пройдут через то, через что пришлось пройти ему, и все же, он смотрел на них и не мог не думать, как бы сложилась его жизнь, не попади он в поле зрения Икитона. Но и о том, какой в таком случае была бы жизнь этих молодых ребят, Калеб тоже не мог не думать, и потому он старался смотреть на свою искалеченную жизнь именно с этой стороны: он страдал, чтобы однажды прекратить страдания других, чтобы разорвать порочный круг.       – Юный иллюзионист тоже здесь, – вклинился в мысли Калеба голос Кингсли, и он оглядел зал: у противоположной стены в компании своих друзей и подруг стоял Тиль и о чем-то болтал, посмеиваясь. Выглядел он беспечным и расслабленным и за все это время еще ни разу не посмотрел в их с Кингсли сторону — наверняка еще не заметил их присутствие.       – Пригласишь его на танец? – предложил Калеб и отпил эль из большой кружки.       Кингсли поджал губы, разглядывая пару, кружащуюся в вальсе в центре зала, и едва заметно покачал головой.       – Я умею плясать под трактирную музыку и похабные песенки пьянчужек, – хмыкнул он. – Это, – он махнул рукой в сторону танцующей пары, – что-то из высшего общества, недоступное черни, вроде меня.       Калеб нахмурился, услышав эти слова — внезапное и очень отчетливое воспоминание на мгновение затмило окружение и перед глазами возник Люсьен, с несвойственным ему раздражением рассказывающий о нелегкой жизни тифлинга. Калеб проморгался и огляделся в зале, только после этого посмотрев на Кингсли, продолжавшего наблюдать за вальсирующей парой. В зале, помимо него, не было не только других тифлингов, но и вообще каких-то иных рас, кроме людей: Рексентрум, сколько Калеб себя помнил, был городом людей, и сейчас это бросалось в глаза как никогда прежде. И, только осознав это, Калеб стал замечать перешептывания и косые взгляды, бросаемые в их сторону — группка друзей Тиля тоже посматривала на них, но в этом случае Калеб не был уверен, судачили они о Кингсли или о нем самом. Тиль же переживал явно не самые лучшие минуты своей жизни: он был заметно смущен, и вообще, кажется, был на грани паники, но не проронил ни слова за все то время, что Калеб смотрел на него и его компанию.       – Хочешь уйти?       – Что? Нет! Я не допил свой эль, – возразил Кингсли и вновь перевел взгляд на пару в середине зала. Калеб тоже посмотрел на них.       – Я могу научить тебя.       – Своим фокусам? – фыркнул Кингсли.       – Вальсу, – покачал головой Калеб, и Кингсли с интересом посмотрел на него:       – В самом деле?       – Я хороший учитель, когда дело касается магии — не могу с уверенностью сказать, что буду таким же хорошим учителем танцев, но у нас есть три с половиной месяца. Можем попробовать, – пожал плечами Калеб. – Каждый вечер по часу — как минимум, это поможет скоротать время.       Кингсли улыбнулся и кивнул, принимая предложение. Он выглядел расслабленным и спокойным, будто не замечал или не придавал значения перешептываниям и взглядам, и это удивляло Калеба — на его месте, он давно бы ушел или попытался найти уединенное место, чтобы не привлекать лишнее внимание, но Кингсли не изменял себе и сидел на стуле так, будто владел целым миром. Вот ему и его уверенности в себе Калеб определенно завидовал.       – Братец, выходит, тоже не умел танцевать вальс? Если бы умел он — я бы тоже помнил. Ты его не научил?       Калеб хмыкнул, вспоминая их путешествие в Хападук:       – Мы танцевали под трактирную музыку и похабные песенки пьянчужек. – Его улыбка погасла, и Калеб вздохнул: – Я... не успел.       Те несколько дней в городе гномов стали последними светлыми воспоминаниями о Молли. Музыка, пляски, смех, алкоголь, яркие фейерверки на черном небе — это буквально описание Моллимока, и осознание, что пережитое в Хападуке совпало с его последними днями, разливалось горечью в груди. Калеб нащупал камень под рубашкой и сжал его в кулаке. У них еще будет время.       – Потом скажешь, кто из нас лучший ученик, – произнес Кингсли, вновь вытягивая Калеба из вороха мыслей.       – Обязательно, – натянуто улыбнулся он, посмотрев на тифлинга.       Кингсли смотрел на него без ухмылки и присущего взгляду лукавства, и Калеб впервые за время их общения понял, что тот мог заглядывать глубже, за постоянно носимый фасад.       – Ему бы лучше согласиться вернуться, – пробормотал на выдохе Кингсли.       – Я не сойду с ума и не стану поджигать все вокруг, – заверил его Калеб. – Ты будешь в безопасности.       Кингсли кивнул.       – И все же, ему бы лучше согласиться.       Калеб глубоко вздохнул и, заметив, что все еще сжимал камень под рубашкой, убрал руку и вцепился в ручку на кружке.       – Джестер рассказывала мне о твоих отношениях с Эссеком. Говорила, что вы расстались из-за «разницы в возрасте» — к слову, о нашем с тобой разговоре о семнадцатилетних юношах, – хмыкнул Кингсли, но продолжил серьезно: – может, это действительно так, но видеть такое твое выражение лица каждый раз, когда ты вспоминаешь о Молли, когда разговор заходит о ваших с ним приключениях, понимать, что отдаваемая любовь не залечивает эту рану... – Кингсли поджал губы и покачал головой. – Дроу — любитель страданий.       Калеб крепко обхватил бока кружки обеими руками и уставился на белоснежную пену на поверхности эля, сжав челюсти и силой заставляя себя сидеть на месте и не разваливаться на части. Он не хотел думать, что причинял Эссеку боль своей болью, не хотел думать, что обманывал его в их отношениях, и все же мысль об этом была не такой болезненной, как воспоминания о последних днях Молли.       Его руки накрыли руки с кожей лавандового цвета. Его руки. С его татуировками. Калеб сомкнул веки, сдерживая просящиеся наружу слезы.       – Осталось немного, – произнес голос Молли. – И если засранец не захочет вернуться, то он может идти на хрен — обратно в свою голову я его не пущу, – добавил он, и Калеб усмехнулся от неожиданности и посмотрел на Кингсли сквозь влажную пелену. – И, знаешь что, фокусник? Я не какой-то там дроу с дурацкими принципами и не заносчивый павлин, который станет размышлять, стоит ли вернуться к жизни, где его ждут и любят. Я обещаю тебе, если он не захочет вернуться — я заставлю тебя смотреть на это лицо и видеть только меня. Меня, и никого больше.       – Похоже на угрозу, – нахмурился Калеб, но не попытался высвободить руки или отвести взгляд.       – Это обещание, – с мягкой улыбкой поправил его Кингсли. – Знаешь, дорогой, я, может, и мало живу и мало знаю, но даже моего житейского опыта достаточно, чтобы после всех твоих сегодняшних рассказов понять, что ты, как никто другой, заслуживаешь счастья — простого человеческого счастья. И если он не захочет подарить его тебе — что ж, – пожал плечами Кингсли, – его упущение.       Калеб улыбнулся и откинулся на спинку стула, аккуратно высвобождая ладони, и вытер влажные веки.       – Когда мы все это обсуждали, когда я предлагал тебе эту сделку, ты сказал, что тебя хватит для всех — прости... дорогой, – скопировал его интонацию Калеб, – но я не готов делить своего партнера со всем побережьем Менажери.       – Я не знаю всего, на что способен — может, я способен на отношения только с одним человеком, – Кингсли тоже откинулся на спинку стула и отпил из своей кружки, скользнув взглядом по залу.       Калеб усмехнулся и последовал его примеру, почти тут же заметив Тиля в паре с другим юношей среди кружащихся в вальсе в центре зала.       – Или же ты хочешь получить свободный доступ к юношам в самом расцвете красоты, – плоским голосом произнес Калеб, заставив Кингсли рассмеяться.       – Хорошее дополнение к основному блюду.       – Ну какой же ты мерзавец, – с улыбкой, почти ласково ответил Калеб и легко ткнул его под столом носком сапога.       – Поэтому я тебе и нравлюсь, – не остался в долгу Кингсли, – ну... мы оба, – исправился он с невинной улыбкой, и Калеб почувствовал, как вокруг его лодыжки обвился хвост.       Отрицать это не имело смысла: Кингсли временами был невыносим, но ровно то же можно было сказать и о Молли, и это никогда не мешало Калебу. Только если первое время.       – А Люсьен? Он тебе тоже нравился?       Калеб вздохнул. С Люсьеном они тоже перебрасывались неоднозначными фразами, но он был слишком сосредоточен на Когнозе и своих планах относительно объединенного ума Философов — ему было не до чувств простых смертных.       – Знаешь, Люсьен не спал, – ответил Калеб. – Вообще. Но он говорил, что продолжает видеть сны. Готов поспорить, что все его влажные сны были о Когнозе — особенно под конец нашего с ним... взаимодействия, – закончил он, вспоминая, во что Люсьен превратил Крии, которая всю свою веру, дарующую ей силы, построила вокруг его личности.       – Это не ответ на вопрос, – прищурился Кингсли.       – Он мог быть обаятельным, когда хотел, – пожал плечами Калеб. – Мог быть пугающим. Не знаю, мы слишком мало времени провели вместе, чтобы я мог с уверенностью ответить на этот вопрос. В нем было все, что есть в вас обоих, и когда я подмечал это — он казался мне привлекательным. Понравился бы он мне, если бы мы провели больше времени вместе? Если бы он не был одержим Когнозой? Вполне возможно. Изменило бы это что-то сейчас? Нет. Молли — тот набор качеств и характеристик, к которым я неравнодушен.       – Что было бы, если бы в тот раз в тело вновь вернулся Люсьен, а не я?       – Я думал об этом. К тому времени мы освободили Когнозу, так что все способности, что ему даровали Философы, исчезли. Он был бы просто Люсьеном. Кровавым охотником, как и ты. Так что в моменте ничего не смог бы сделать, но наверняка затаил бы на нас обиду и стал бы проблемой через пару лет, заключив соглашение с какой-нибудь могущественной сущностью. Не думаю, что нам удалось бы его... перевоспитать. Мне кажется, в конце он вообще перестал думать о себе, как о Люсьене. Не знаю, – вздохнул Калеб. – Нам бы пришлось импровизировать.       – Вы бы убили его?       – Там же? Нет, – Калеб покачал головой и чуть улыбнулся: – Не представляю, насколько взбешенным он бы был, когда понял бы, что мы расстроили его планы. И при этом бессильным. Выглядело бы... интересно.       – Эй! – нахмурился Кингсли, дернув Калеба хвостом за лодыжку.       – Не говорю, что позже это не стало бы колоссальной проблемой, но в моменте? Злющий, безоружный, уязвимый и, к слову, голый тифлинг, – перечислил с улыбкой Калеб, – я бы на это посмотрел.       – Могу тебе это обеспечить, – понизив голос, произнес Кингсли, и Калеб хмыкнул.       – Знал, что ты так отреагируешь. В любом случае, вернулся ты, так что вряд ли Люсьен станет проблемой.       – А если он проберется туда? – Кингсли выразительно глянул Калебу на грудь. – Если ему удастся проскочить?       – Не выйдет. Мы будем искать Молли. Люсьен не сможет мимикрировать настолько, чтобы я не заметил разницу.       – Больше похоже на надежду, чем на уверенность.       – Когда речь о магии — всегда есть шанс на провал, – согласился Калеб. – Но я сделаю все, чтобы снизить вероятность такого исхода.       Кингсли кивнул и перевел взгляд на танцующих, почти тут же хищно улыбнувшись. Калебу даже не нужно было проверять, куда он смотрел — он был уверен: Тиль прямо сейчас переживал короткую остановку сердца, а если он вальсировал, то непременно споткнулся в тот же момент, как заметил взгляд Кингсли.       – Eins, zwei, drei...       – Что ты делаешь? – чуть недовольно прервал его Кингсли.       – Считаю кольца на твоих рогах. – Калеб, конечно, лгал — он давным-давно их посчитал. Глубокой ночью, при свете свечи, чувствуя ласку подушечек пальцев на влажной спине и вдыхая запах секса вперемешку с яркими ароматами масел, которыми пользовался Молли. – Пытаюсь понять, насколько твои порочные мысли мерзки.       – Еще раз: не такой уж он и юный.       – Повторяй это почаще.       – Ты что, ревнуешь? – вдруг спросил Кингсли, уставившись на него, будто ожидая, что Калеб проявит какие-то эмоции, и он сможет его поймать и пристыдить.       – Просто считаю, что ему стоит переживать такие впечатления со сверстником.       – Мы живем дольше людей, так что и взрослеем позже, – переигрывая в невинности, произнес Кингсли.       Калеб прищурился:       – Попробуй еще раз — может быть, в этот раз я поверю.       Кингсли фыркнул, допил эль и поднялся из-за стола:       – Идем отсюда, у меня уже голова кружится, – он махнул рукой в сторону танцующих.       Калеб сделал последний глоток эля и последовал за Кингсли. Его хвост изгибался на конце, указывая стрелкой вверх и чуть влево — Калеб давно заметил эту маленькую деталь. Стрелка хвоста Молли всегда лениво указывала вправо, а у Люсьена, если они были не на морозе, и он не прижимал хвост к бедру, стрелка смотрела точно назад, и только слегка покачивалась из стороны в сторону при ходьбе. Похожие внешне, как капли воды, но такие разные в деталях.       Они отправились на ярмарку, хотя Калебу не очень хотелось бродить в шумной толпе, полной мошенников и карманников, но он обещал Кингсли, и тут же пожалел, едва они оказались в центре празднования. Между слоняющимися и торгующимися горожанами ходили зазывалы, приглашающие посмотреть выступление бродячей труппы. Никто из них не был тифлингом, но это не помешало Калебу окунуться в воспоминания. Заносчивый обаятельный павлин — именно такими были первые мысли Калеба, едва его взгляд привлекло яркое пятно, вошедшее в таверну «Уютный уголок». Невыносимый, претенциозный, высокомерный мерзавец — спустя какое-то время после знакомства. Внимательный, ласковый, нежный — спустя еще какое-то время, и при этом — все еще павлин, все еще претенциозный и все еще невыносимый, но тогда Калеб уже считал эти его черты привлекательными.       – Не зевай, – произнес над ухом Кингсли, и Калеб почувствовал движение сбоку, где на ремне висел кошель с часто используемыми компонентами для заклинаний. Он глянул вниз и тут же встретился взглядом с черными глазами чумазого мальчишки лет десяти — он тянулся к кошелю, но замер и через секунду рванул сквозь толпу.       – Там нет ничего, кроме дерьма летучих мышей, – спокойно ответил Калеб, посмотрев на Кингсли.       – Мерзость. Мерзость! – брезгливо поморщился он и под тихий смех Калеба отошел к ближайшей же палатке с каким-то барахлом.       Калеб почувствовал аромат выпечки и отыскал взглядом палатку с разными видами сдобы. Ею торговала приятная женщина с седыми волосами и доброй, почти материнской улыбкой — совсем недавно Калеб посчитал бы такое располагающее выражение лица настораживающим, но сейчас только скупо улыбнулся в ответ и заплатил на один серебряк больше, чем полагалось за пару бретцелей и кулек орехов в карамели. Кингсли присоединился к нему с пустыми руками, хотя Калебу показалось, что он начал торговаться, едва подошел к палатке с мелочью, и с удовольствием принял бретцель.       Они бродили по ярмарке с час, дожидаясь выступления бродячей труппы, и Калеб, в попытке убить время, едва не накупил дешевой бижутерии, которая, как ему казалось, могла бы приглядеться Молли. В этом не было необходимости: он заказал несколько колец, медальонов и украшений на рога, как только с Кингсли были сняты все необходимые мерки. Калеб выбрал похожие на те, что носил Молли, но не точные копии, он и одежду заказал такую, чтобы она была в духе Молли, но не воспроизводила ту, что была на нем в последний день. Калеб сомневался, что Молли захочет вернуть все, как было, но если и захочет — это можно будет устроить, хотя с украшениями будет сложнее. Не потому, что он не помнил деталей — помнил, а потому, что на выбранные им украшения прямо сейчас должны были наносить чары, которые будут оберегать Молли от опасностей. Изменить внешний вид после этого будет сложно.       Бродячая труппа не продемонстрировала ничего необычного: жонглеры, мечеглотатели, шейпшифтеры и прочие шарлатаны. Калеб даже пошутил, что Кингсли с его умением жонглировать мог бы присоединиться к труппе, и тот не остался в долгу, ответив, что Калеб с его фокусами тоже составил бы им хорошую компанию.       Их ленивое подтрунивание друг над другом продолжилось весь путь до портного, пока разговор не свернул к передвижному цирку Флетчинга и Мундропа и его последнему представлению. Кингсли согласился, что труппа на ярмарке была совсем скучной на фоне рассказов Калеба о нергалииде и оживших мертвецах.       – Ты когда-нибудь спрашивал себя, почему ты бросаешься в битву при первой возможности? Как я понял, ты старался быть незаметным до встречи с остальными из Девятки, так почему в тот раз передумал?       – Люди умирали.       – Они умирают каждый день, – не согласился Кингсли.       – Но не в лапах монстров посреди циркового представления, – нахмурился Калеб. – Я мог помочь. И сделал это.       – Но мог умереть в процессе.       – Я... я творил ужасные вещи. Меня тренировали, чтобы я творил ужасные вещи — без сомнений, без расспросов. Я увидел возможность помочь, спасти людей, и сделал это, чтобы хотя бы немного загладить свою вину. Почему ты участвуешь в любой затее Девятки?       – Обычно после заварушки есть, чем поживиться, – хитро улыбнулся Кингсли, и Калеб вздохнул, покачав головой. Давать более развернутую оценку его поведению он отказывался.       Одежда для Молли была готова, и Кингсли даже снизошел до того, чтобы примерить пару вещей и позволить Калебу убедиться, что все идеально подогнано под его размеры, но комментарии при себе он, конечно же, оставить не смог. Калеб не понимал эту двойственность: Кингсли интересовался и Молли, и Люсьеном, но при этом относился к ним свысока, позволял себе пренебрежительные ремарки и вообще будто бы считал себя лучше их обоих, хотя для этого не было никаких оснований, по крайней мере, это было верно в отношении Молли. То, что он был жив, а они оба — нет, не более чем несмешная шутка богов, и его личной заслуги в этом не было. И пусть Молли многим рисковал, подходя так близко к Лоренцо, он действовал не из глупости, как считал Кингсли, а из желания помочь похищенным друзьям, как и все остальные, кто участвовал в битве с Железными пастырями. Но Калеб не стал говорить ничего из этого вслух, не только потому, что они были не в том месте для подобных разговоров, но и потому, что не желал спорить с Кингсли и тем более не хотел указывать ему, как ему стоило относиться к предыдущим обитателям его тела.       Калеб заплатил остаток суммы за пошив одежды и забрал большой сверток со стола, заметив пристальный взгляд портного, направленный на Кингсли. Тот стоял у прилавка с галантереей и вертел в руках пару перчаток, и Калеб снова, как и в танцевальном зале, почувствовал недоверие, исходящее от портного. Он определенно ждал, что Кингсли умыкнет перчатки, пока сам портной будет занят разговором с Калебом.       – Присмотрел их себе? – спросил Калеб, подходя ближе, и Кингсли пожал плечами, бросив перчатки обратно на прилавок:       – Они мне ни к чему.       Портной подошел к ним с противоположной стороны прилавка и, совсем не скрывая, внимательно оглядел галантерею перед собой, проверяя, все ли осталось на месте, и этот подозрительный взгляд не остался незамеченным ни Калебом, ни Кингсли, но последний не придал ему никакого значения и направился на выход, дружелюбно попрощавшись.       Калеб дождался, когда за ним закроется дверь и посмотрел на портного:       – Мы заказали у вас одежду и заплатили вперед — неужели этого недостаточно для проявления если не уважения, то хотя бы терпимости?       – Я продаю свои товары, а не раздаю их даром, – просто ответил портной, и Калеб нахмурился:       – Так дело не в том, что он тифлинг?       – И это тоже. Не доверяю я их роду, но не думай, что я наблюдал бы менее пристально, если бы в руки взял что-то ты. Хорошего вечера, – сухо улыбнулся он и вернул брошенные Кингсли перчатки на положенное им место.       Калеб попрощался и вышел на улицу. Кингсли уже болтал с цирюльником в длинном кожаном фартуке с множеством карманов, и он, в отличие от портного, явно был расположен доброжелательно.       – ...Если однажды мне надоест море — стану цирюльником, – с широкой улыбкой заявил Кингсли. – Драть зубы — звучит весело!       – Приходи ко мне, и я тебя научу, – пробасил со смехом крупный мужчина и сплюнул желтую от табака слюну на брусчатку.       – Можем идти? – предложил Калеб и натянуто улыбнулся цирюльнику — разговоры о боли в кресле поднимали воспоминания из юности, он тут же почувствовал зуд на предплечьях, и ему захотелось как можно скорее уйти подальше.       – Конечно. Доброго вечера, – попрощался Кингсли, и они направились в сторону таверны, в которой Калеб оплатил комнату на месяц вперед, хотя Кингсли пользовался ею не так часто, как Калеб ожидал. Сам он не оставался в таверне и уходил домой, как только Кингсли уводил кого-то наверх, но не отказывался от посиделок с выпивкой до этого. В этом не было необходимости, и Калеб в целом предпочитал тишину и одиночество, но ему не хватало бестолковой пьяной болтовни и непристойных шуток, которые сопровождали любую их ночевку в тавернах на заре становления Девятки. К тому же, Молли вряд ли будет испытывать то же удовольствие, что и Калеб, проводя вечера за книгой в библиотеке башни. Он любил шумные компании, любил пьянки, танцы и глупые затеи, которые приходили в голову исключительно под воздействием алкоголя, так что Калебу не стоило отвыкать от всего этого.       Калеб, зная, где закончится их день, надел ту одежду, что приобрел после возвращения из Жорхаса пару лет назад — неброскую и успевшую пообтрепаться за прошедшие годы. Он надеялся, что ее вид отпугнет карманников на ярмарке и в таверне, но отвадить искателей компании на ночь это не помогало. В такие моменты Калеб с ностальгией вспоминал дни, когда его сторонились из-за неопрятного вида. На него засматривался даже управляющий таверны Дитмар — мускулистый и высокий, явно с голиафской кровью в роду, он всегда подмигивал Калебу, едва замечал его среди посетителей и каждый раз угощал его бесплатной порцией лайонеттского вина. Изначально Калеб надеялся, что тот просто был благодарен за месячную оплату комнаты, которой почти не пользовались, но дорогое вино и вполне однозначные улыбки растоптали эту надежду.       – Отдайся ты уже ему, – шепнул на ухо Кингсли и весело улыбнулся, заглянув Калебу в глаза, как только Дитмар принес им по кружке эля и неизменный бокал вина. – Развлекись хоть немного, фокусник. Мне даже как-то совестно оставлять тебя здесь, когда я ухожу наверх.       – Совестно? – фыркнул Калеб, переведя взгляд с широкой спины Дитмара, затянутой в хлопковую рубаху, на Кингсли.       – Ну... – протянул Кингсли, и Калеб рассмеялся. – В любом случае, прояви вежливость — который по счету раз он тебя угощает? – он указал на бокал, и Калеб вопросительно уставился на него.       – В твоем понимании вежливость — это отдаться кому-то за пару бокалов вина?       – Вино дорогое.       Калеб ошеломленно выдохнул.       – Просто потрахайся, – плоским голосом продолжил Кингсли. – На тебя смотреть жалко. Просто позволь ему разогнать кровь в твоих жилах — тебе пойдет на пользу. И вообще, в нем явно течет кровь голиафа — готов поспорить, что размеры у него такие же впечатляющие, как и рост, – Кингсли повел бровями и лукаво улыбнулся в свою кружку с элем, а Калеб вновь перевел взгляд на Дитмара, вернувшегося за стойку — она была ему по пояс, тогда как всем остальным посетителям, и Калебу в том числе — выше груди. – Даже раздумывать бы не стал, если бы он посмотрел на меня так хотя бы раз, – вздохнул Кингсли, поставив кружку на стол.       Калеб на его ухаживания отвечать не собирался — только искренне благодарил за угощение и вежливо улыбался, но это не значило, что он держал свое воображение на коротком поводке — не отпускал совсем, но слегка ослаблял хватку, потому что, да, Дитмар был... внушительным мужчиной. Может, на лицо он и не был слишком привлекателен, но тело у него было превосходным — каждый раз, когда он вышвыривал на улицу очередного разошедшегося пьянчужку, Калеб ждал, что рубашка на нем разойдется по швам и явит всей таверне его мускулы. Калеб рядом с ним выглядел нездоровым подростком, и да, фантазия оказаться в объятии этой груды мышц немало волновала его. Он смотрел на предплечья с выпирающими венами и пытался представить, насколько жесткими были темные волоски, насколько приятно было бы прикасаться к ним и утыкаться в них лицом, если бы он оказался под Дитмаром.       Доходя до таких фантазий, Калеб одергивал свое воображение и возвращался в реальность, где ему докучал Кингсли и где сам Калеб ждал Молли.       – Нельзя запрещать себе жить только из-за того, что у кого-то жизнь остановилась.       Калеб поднял взгляд с пенки на поверхности эля на Кингсли.       – Если он откажется возвращаться — я сразу же приду сюда, – кисло улыбнулся он, и Кингсли прищурился:       – Я напомню тебе об этих словах, если придется.       Калеб кивнул и отпил свой эль.       – Не сомневаюсь. Присмотрел уже кого-то? – решил сменить тему он.       – Еще в свой первый приход сюда, но он хочет тебя. Несправедливо.       – Грусть в моих глазах покоряет чужие сердца, – преувеличивая в драматизме, пробормотал Калеб, и Кингсли цокнул языком.       – Члены она покоряет. Что, если?..       – Нет, – прервал его Калеб, уловив интонацию, которая не предвещала ничего хорошего.       – Ты даже не выслушал! – возмутился Кингсли.       – Нет, я не стану предлагать Дитмару секс втроем, даже если ты убедишь его в том, чтобы я не участвовал, а просто наблюдал, – выразительно посмотрел на него Калеб, и Кингсли расстроено вздохнул.       – Я и правда не трактат.       – Ты привлекательный, обаятельный тифлинг — тебе не нужна моя помощь в соблазнении, пусть даже и того, кто нацелился на меня. Потом расскажешь, – предложил Калеб, и Кингсли, посмотрев на него с хитрым прищуром, перевел взгляд на Дитмара, разливающего напитки за стойкой.       – Хмм...       – Вперед, моряк, ветер попутный — раскрыть паруса! – скомандовал Калеб, и Кингсли, поправив ворот рубашки, поднялся из-за стола и поплыл к стойке, подхватив свою полупустую кружку. Его хвост волнительно покачивался из стороны в сторону, и Калеб усмехнулся, отсалютовав его спине бокалом. Вряд ли тот доковыляет домой к завтраку утром — Калебу следовало позаботиться об этом и провести часть занятий, запланированных на первую половину дня, на свежем воздухе, на заднем дворе, чтобы не травмировать юные умы подробными рассказами об оснащении и умениях Дитмара, которые наверняка последуют сразу по возвращении Кингсли — Калеб не сомневался в этом.       Кингсли облокотился на стойку и заговорил с Дитмаром, явно начав флиртовать с первого же слова — кончик его хвоста выдавал его с головой: он то игриво завивался, то соблазнительно покачивался, но ни на секунду не замирал. Калеб даже подумал, что тот кокетничал — настолько подвижным был его хвост. И наблюдать за ним было забавно, как и понимать, что Кингсли, всегда уверенный в себе, даже слегка заносчивый, кажется, тоже мог нервничать в присутствии того, кто его волновал.       Калеб уже заканчивал вино, когда Кингсли опрокинул в себя остатки своей порции и, на мгновение пересекшись с Калебом взглядами и весело приподняв бровь, направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагалась снятая для него комната. Дитмар убрал за ним кружку, вытер стойку и повесил тряпку на плечо, только в этот момент заметив Калеба в углу таверны. Он тут же переменился в лице, будто передумав идти за Кингсли, но Калеб улыбнулся ему, одними губами поблагодарил за вино и поднялся из-за стола, подхватывая сверток с одеждой для Молли и проверяя, ничего ли не забыл.       – Он сказал, что ты занят, – пробасил над головой Дитмар, и Калеб развернулся к нему лицом и задрал голову — иначе встретить взгляд Дитмара не представлялось возможным.       Боги-предатели, он был огромным!       – Спасибо за вино, – произнес Калеб и слегка сжал его предплечье, задерживаясь на нем ладонью дольше необходимого. Жесткие волоски и будто стальные тросы под кожей — Калеб кое-как сдержал совсем не мужской вздох восхищения.       – Это не потому, что я хочу задеть или обидеть, – Дитмар показал в сторону лестницы, на которой скрылся Кингсли.       – Я так и не думал, – улыбнулся Калеб. – Кингсли умеет очаровать. Хорошего вам обоим вечера. – Калеб еще раз чуть сжал его предплечье и заставил себя убрать руку.       – И тебе, – кивнул Дитмар и отошел в сторону, позволяя Калебу пройти к выходу.       На улице уже стемнело, и Рексентрум зажег фонари. Калеб брел по улицам с закрытыми лавками и шумными тавернами и просто наблюдал за жизнью вечернего города. Кто-то спешил домой, кто-то брел, пошатываясь, кто-то курил, прислонившись к стене, кто-то вполне открыто торговал собой у подворотен. Калебу казалось, что со времен его юности ничего не изменилось — только он сам, и теперь опустившиеся сумерки не казались интригующими, Калебу не хотелось слоняться по улицам в поисках впечатлений — ему хотелось вернуться домой, в тепло и мягкий уютный свет башни, хотелось достать сосуд с Молли из янтаря и посплетничать с ним о том, что сейчас делал его невыносимый братец, хотя говорить о таком, глядя на тельце маленького тифлинга, было бы, наверное, странно. Тогда он просто сядет и с чрезвычайной дотошностью опишет все изменения в растущем теле, которое едва обрело рожки.       До самого дома Калеб вспоминал моменты, когда разглядывал рога Молли, как пересчитывал кольца на них, лежа обнаженным в горячих объятиях тифлинга, как выяснил, что у Молли глаза буквально закатывались от наслаждения, стоило только легко почесать кожу у их основания...       Три с половиной месяца. Три с половиной месяца, и у него снова будет возможность увидеть Молли в этот момент.