Ничего Серьезного

Чайник давно отключился, но никто не двинулся с места. Реми стояла у столешницы, скрестив руки на груди. Алекс стоял рядом. Из гостиной донеслось: *«Спасибо, что хоть сейчас признал»*. Потом хлопнула дверь ванной. И тишина. Реми выдохнула. — Ебать. — У голубков сложный период. — А когда он вообще заканчивался? Они еще со школы же… - голос Реми стал тише. — Что со школы? — Ты же явно даже лучше меня знаешь, что произошло. — Нет. Ну, то есть да, но мне интересно послушать твою версию. — После той игры Эша всегда сильно задевали, когда он появлялся. Джейкоб хотел с ним поговорить, но никак не получалось, он чувствовал себя ужасно после того как Эша отчислили. — Да, настолько не получалось с ним поговорить, что он после отчисления чуть не.. - Алекс резко замолчал. — Чуть не что? - Реми изменилась в лице. Она посмотрела на Алекса, пытаясь поймать его взгляд, но тот уставился в стол, как будто там было написано спасение. — Ничего. Оговорился. — Алекс. — Реми, серьёзно, забудь. — Ты сказал «чуть не». После «отчислили». Чуть не что? Он молчал. Челюсть сжата, пальцы обхватили кружку так, что побелели костяшки. Реми смотрела на него, и внутри у неё всё холодело. — Он пытался?.. — её голос сел. Она не договорила. Не смогла. Алекс поднял глаза. В них был ответ. Реми медленно выдохнула, сделала шаг назад. Провела ладонью по лицу. — Господи. — Ну, это было давно. Ничего серьезного. Реми замерла. Медленно подняла голову. В глазах — сначала неверие, потом — злость. Настоящая, холодная. — Извини? Ничего серьезного?? Твой друг чуть не умер, а ты говоришь ничего серьезного? Алекс осёкся. Понял, что сморозил. — Я не это имел в виду... — А что ты имел в виду? Что суицид — это такая мелочь, о которой можно забыть? — Реми, успокойся. — Не говори мне успокоиться. — Она упёрлась ладонью в столешницу, нависла над ним. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? Твой друг пытался убить себя. Из-за того, что его травили. Из-за того, что мой лучший друг стоял и смотрел. И ты сидишь тут с разбитой рожей и говоришь мне «Ничего серьезного»? Алекс сжал челюсть. — Я сказал глупость. Я не это имел в виду. — А что? Что ты имел в виду? Объясни мне. Мне интересно, как можно знать такое и говорить «Ничего серьезного». — Я имел в виду, что сейчас не время это ворошить! — Он тоже повысил голос. — У нас суд через четыре дня, Реми! Что ты сейчас хочешь, чтобы мы подняли эту тему прямо сейчас, между ними? — Я не хочу, чтобы ты обесценивал то, через что прошел этот парень. — Я не обесцениваю! — А что ты делаешь? «Ничего серьезного» — это обесценивание, Алекс. Это самое настоящее «мне плевать». — Мне не плевать! — Он вскочил. Рёбра прострелило, он сжал зубы, но продолжил: — Мне не плевать. Я просто не знаю, что с этим делать! Я не психолог, не спасатель, не... Я просто друг, который пообещал молчать. И я молчал. Потому что это его право — рассказывать или нет. Реми смотрела на него. Грудь вздымалась. Глаза злые, но в глубине — боль. — Я не скажу ему, — сказала девушка после паузы. — Пока. Но не потому, что тебя таким образом прикрываю. Потому что я не хочу сделать хуже. — Спасибо. — Не благодари. Я всё ещё злюсь на тебя. — Я знаю. — Придурок. — Да, ты права. — Спасибо, что признал. — Она впервые за несколько минут чуть расслабила плечи, передразнивая его. Реми развернулась и вышла из кухни. Алекс остался стоять. Закрыл лицо руками — осторожно, чтобы не задеть переносицу. Четыре дня до суда. А он уже всё просрал. Четыре дня прошли как одно длинное, душное утро. Все были заняты - работа, пары… В общем чате перебрасывались короткими «ок», «понял». И всё. Никто ни с кем толком не говорил. Алекс молчал, потому что не знал, что сказать. Реми молчала, потому что всё ещё злилась. Эш молчал, потому что всегда молчал. Джейкоб молчал, потому что не хотел снова сорваться. Оззи и Бигги пытались шутить в чате, пару раз даже получилось, но смех выходил нервный и быстро гас. Каждый вечер все ложились спать с одной и той же мыслью: скоро суд. Будильник зазвонил в семь. Алекс открыл глаза и сразу почувствовал — сегодня судный день. Тяжесть в груди, холод в пальцах, сухость во рту. Он сел на кровати, поморщился от боли в рёбрах. Синяки на лице из сине-фиолетовых стали желтовато-зелёными. Выглядело жутко. Оуэн сказал — не замазывать. Значит, не замазывать. В коридоре уже ходили. Оззи гремела на кухне, Эш вышел из своей комнаты в чёрной водолазке, молча кивнул Алексу и пошёл к двери — курить на балкон, видимо. Алекс натянул джинсы, рубашку, потом — пиджак Бигги. Тот оказался великоват в плечах и пах чем-то сладковатым. Но сидел сносно. Оззи, увидев его, присвистнула: — О, жених. Только рожа как после мальчишника. — Спасибо, Оззи. Очень поддерживает. В машине ехали молча. Утро было серым, холодным, с низким небом. Музыку никто не включал. У здания суда уже стояли Реми и Джейкоб. Она — в тёмной куртке, волосы собраны в слабую косу, руки в карманах. Он — в кожаной куртке, под ней рубашка, спина прямая, челюсти сжаты. Увидели Алекса в пиджаке Бигги. Реми хмыкнула, но ничего не сказала. Джейкоб просто кивнул. Оуэн ждал у ступеней. В том же тёмном пальто, с папкой под мышкой и сигаретой в зубах. Увидел их, затушил сигарету о подошву, выдохнул дым в сторону. — Ну что, дети. Пойдем. И первым вошёл в двери. Внутри пахло пылью, старыми бумагами и чьим-то приторным парфюмом. Зал оказался меньше, чем представлял Алекс. Деревянные скамьи, высокие окна, серая полоса света на полу. Судья Фостер - женщина лет пятидесяти с острым взглядом и усталыми складками у рта — уже сидела за столом. Секретарь что-то печатала, не поднимая головы. Оуэн указал Алексу на место за столом ответчика. Сам сел рядом, раскрыл папку. Алекс чувствовал, как ремень впивался ему в пояс, как рубашка прилипла к спине. Он не оборачивался, но знал: Реми, Джейкоб, Бигги, Оззи и Эш сидят на скамьях позади. Истцы вошли через минуту. Трое из пяти. Тот, что с ножом, не явился — «по состоянию здоровья», как сообщил их адвокат, лысоватый мужик с бегающими глазами. Остальные расселись напротив, буравя Алекса взглядами. Один — коренастый, с бычьей шеей — ухмылялся. Алекс узнал его. Именно он бил первым. — Встать, суд идёт, — объявил секретарь. Оуэн говорил первым. Чётко, без лишних эмоций, но с той особой интонацией, от которой у стороны напротив сжались булки. — Ваша честь, мой доверитель не отрицает факт подписания договора займа. Да, он поставил свою подпись. Но я прошу суд обратить внимание на обстоятельства, при которых эта подпись была получена. Он развернул перед судьёй копию объявления, распечатку переписки с «продавцом» и схему движения средств. — Господин Калдвелл стал жертвой классической мошеннической связки. Ему предложили купить коллекционный предмет. Когда он сообщил, что не имеет средств, ему настоятельно ****рекомендовали конкретную кредитную организацию — ту самую, где сидят истцы. Ему выдали заём под грабительский процент. Он внёс эти деньги. И — сюрприз — продавец и кредитор оказались аффилированными лицами. Они просто переложили деньги из одного кармана в другой, а моего доверителя оставили с долгом, фигуркой сомнительной ценности и без возможности расплатиться. В зале повисла тишина. Адвокат истцов вскочил: — Протестую! Договор подписан добровольно! Никто не заставлял господина Калдвелла брать кредит. И уж точно никто не заставлял его врываться в офис и крушить имущество! — Сядьте, господин Харрис, — судья Фостер подняла ладонь. — Я хочу услышать ответчика. Она посмотрела на Алекса. Взгляд задержался на жёлто-зелёных синяках, на разбитой губе, на том, как он старается не морщиться при каждом вдохе. Отдельно судья отметила пиджак — явно с чужого плеча, широкий и коротковатый в рукавах. Алекс перехватил её взгляд и едва заметно поморщился. Бигги на заднем ряду тихо фыркнул в кулак и шепнул Оззи: — Говорил же, что рукава надо было подворачивать. Оззи пихнула его локтем, но уголки губ у неё дрогнули. — Ответчик, встаньте. Алекс поднялся. Рёбра отозвались болью. — Расскажите, зачем вы приехали в офис той ночью. Он говорил коротко, как учил Оуэн. Приехал поговорить. Не отказывался от долга — признаёт, что дурак, что подписал не глядя. Но срок выплаты подходил, денег не было. Хотел попросить отсрочку. Предложить график. Объяснить, что попал в ловушку. — Они даже слушать не стали, — Алекс сделал паузу. — Сказали, что срок завтра и чтобы я думал, где достать деньги. Я развернулся, чтобы уйти. Меня окружили. Я закрывал голову руками. Больше почти ничего не помню. — Вы наносили удары первым? — Нет, ваша честь. — Почему не вызвали полицию сами? — Я... я был должен им деньги. Думал, мне никто не поверит. Судья кивнула. Потом вызывали свидетелей. Реми вышла первой. Спина прямая, голос ровный. Она рассказала, как они искали его по городу, как нашли — избитого, в крови, еле стоящего на ногах. Как он не мог сам идти, и Бигги тащил его на себе. — Он мог нанести себе эти повреждения сам? — спросила судья. — Нет. Исключено. Когда она вернулась на место, то молча села рядом с Джейкобом и сжала в пальцах край его куртки, сложенной на коленях. Костяшки побелели. Джейкоб ничего не сказал, только чуть подвинул куртку ближе к ней. Джейкоб говорил коротко, по делу. Видел Алекса после — состояние было тяжёлое. Знал о попытке договориться об отсрочке. Подтвердил, что Алекс ехал именно на переговоры, а не на разборки. Эш вышел последним. Тихий, сжатый. Говорил мало, но каждое слово — гвоздь. — Он не нападал. Он защищался. Я видел его лицо. Так не выглядит тот, кто начал первым. Адвокат истцов попытался давить на Эша: «Вы близкий друг ответчика?», «Не хотите ли вы его выгородить?». Эш отвечал односложно, не вёлся. Оуэн едва заметно кивнул — хорошо. С задней скамьи донеслось тихое, но отчётливое: — Красавчик. Бигги. Оззи ткнула его локтем, но сама ухмылялась. Потом допрашивали истцов. Те путались в показаниях. Один сказал, что Алекс пришёл с битой. Второй — что с ножом. Третий вообще заявил, что «он первый начал, а мы просто оборонялись». Судья Фостер поджала губы. — Почему вы, пятеро взрослых мужчин, оборонялись от одного? — спросила она сухо. Тишина. — И ещё один вопрос, прежде чем я объявлю перерыв, — судья перевернула страницу. — Кому принадлежит фирма-продавец коллекционной фигурки, которую «посоветовали» господину Калдвеллу? В зале стало слышно, как жужжит лампа. — Это... коммерческая тайна, — выдавил адвокат истцов. — Уже нет, — судья Фостер посмотрела на него поверх очков. — Я запросила выписку из реестра. Учредитель — ваш клиент. Оба бизнеса зарегистрированы на одно лицо. Обычная мошенническая схема. — У меня больше нет вопросов, — сказала судья. Был объявлен перерыв для вынесения вердикта. — Перерыв тридцать минут. Сторонам оставаться в здании суда. Все вышли в коридор, а потом — на улицу, под серое небо. Дождя не было, но воздух был сырой и холодный. Бигги достал помятую пачку сигарет, протянул Оззи. Та охотно взяла сигаретку. — Ну что, жених, — Бигги щёлкнул зажигалкой. — Как ощущения? — Как будто меня переехал грузовик, раза три подряд. — Ну, зато пиджак сидит. Оззи прыснула. — У тебя плечи как у шкафа. Но шкаф битый. — Спасибо, ребята. Вы лучшая группа поддержки. Эш стоял рядом курил. Реми стояла чуть поодаль, курила молча, не глядя на Алекса. Джейкоб рядом с ней, тоже молчал. Напряжение висело в воздухе густое, как туман. Никто не знал, что решит судья. Никто не говорил о главном. Просто курили и ждали. Тридцать минут. Целая вечность.