Очень долгое путешествие, или Инь и Ян

      Лодка вынырнула с изнанки в звёздную ночь, и мы увидели ярко горящий костёр, который маяком светил с острова. Отблески пламени мерцали на безглазой стене сгоревшего дома, пробивались между колонн эльфийской беседки.       — Кот добрался, — сказал Иорвет, выпрыгнул из лодки и подтянул её к ступеням.       Отражение огня плясало в неподвижной воде бассейна, а розы, казалось, замерли при виде кощунственной сцены: там, где сходились ведущие от крыльца дома полукруглые лестницы, прямо на мраморе жарко пылал костёр. С двух сторон к нему были придвинуты перетащенные от бассейна кованые скамейки. На одной из них, расслабленно откинув руку на спинку и вытянув ноги на сидении, полулежал человек.       Мы подошли. У кромки бассейна недалеко от костра валялись цепи с массивными, как на слона, браслетами на концах.       — Вот мы и встретились, друзья мои, — сказал человек тем самым голосом, что говорил дракон, и погладил рукой нечто у себя на коленях. Из-под ладони подняла голову и посмотрела на нас блеснувшими в свете пламени глазами крупная полосатая кошка. — Борх по прозвищу Три Галки, ранее известный вам, как Виллентретенмерт, к вашим услугам.       Он ссадил с колен кошку, которая юркнула под скамейку. Я пригнулась и заметила спрятавшихся там котят. Кошка зашипела на меня.       — Коты-драконы? — насмешливо спросил Иорвет.       — К сожалению, просто коты, — улыбнулся Три Галки, — драконы получаются только у пары драконов. Но немного драконьей крови не помешает любому виду живых существ. Тем более, что из-за меня котам-рыболовам необходимо восстанавливать популяцию.       Он хитро смотрел на нас живыми чёрными глазами, неуловимо напоминающими глаза Саскии, потом вскочил и пожал руку Иорвету. Борх не был высок, но при этом ощущался крупным, и черты лица у него были крупными и вместе с тем подвижными, и было в нём какое-то необъяснимое очарование. Он пригладил пятернёй взлохмаченные вьющиеся волосы, взял мою руку, галантно склонился, а потом передумал и крепко потряс её. На левом рукаве рыжеватого тонкого кафтана я заметила потёртую вышивку герба — три одинаковые чёрные галки с золотыми клювами и лапками расселись треугольником на некогда белом поле.       — Я позволил себе порыться в ваших вещах, — он показал на костёр, сбоку которого стояли котелки. Вода в одном из них закипала. — Считайте, что некая непосредственность досталась мне в наследство от кота.       Без тени смущения Три Галки протянул руку к моему поясу и достал из ножен ведьмачий нож.       — Я ждал инструмент, — сказал он. — А теперь, принесите-ка мне ещё воды и хвороста, и клянусь, у нас будет ужин, лучше которого я давненько не едал!       Он сунул Иорвету в руки пустой котелок, и начал деловито развязывать мешочки с припасами. Иорвет пожал плечами, и мы направились к озеру. Заодно сняли спрятанные в кроне дуба ценные вещи и с водой и хворостом вернулись к костру. Борх колдовал над котелками и попутно говорил, не переставая, будто восполнял время, проведённое в молчании в шкуре кота.       — Лук! Ешьте побольше лука! Как говаривал один мой знакомый торговец — лук полезен для пищеварения, для печени, для желудка, для легких, для сердца и мозга, — он подкинул в руке крупную луковицу. — Ишак того торговца питался только сырым луком и ни дня в своей жизни не проболел.       Борх доверительно склонился ко мне, одновременно с этим ловко орудуя ножом.       — Я наведался в бывший огород Розы. Такое запустение! — он покачал головой. — Бедная девочка, она так хотела быть настоящим человеком…       — Но разве она не была человеком? — спросила я.       Борх улыбнулся.       — Не совсем… Хотя, что значит человек? Не являются ли многие из нас, лишь только с виду похожие на человека, более человечными, чем многие из так называемых людей? — он ссыпал в котелок нарезанный лук, там заскворчало. — Я гостил у Назара вместе с дочерью, вскоре после рождения Саэсентессис. Старый затворник так проникся идеей отцовства, что немедля принялся за создание дочери для себя.       Иорвет сидел на скамье, подкладывая время от времени хворост в костёр, и терпеливо слушал, а я удивлённо воззрилась на Борха.       — Да-да, именно так. Дочь моего друга — гомункул. Лучшее творение Назара! Он создал её из побега розы, — он махнул рукой в сторону бассейна. — А вот роль отца удалась Назару не столь хорошо.       Три Галки горделиво задрал прямой породистый нос, чтобы мы ни на секунду не засомневались, кто был лучшим в мире отцом. Я достала из-за пазухи цепочку с драконьей чешуйкой Саскии.       — Послание от твоей дочери. Саския сказала, что ты поможешь нам, если мы покажем тебе амулет, — я протянула цепочку Борху.       — В нём нет нужды. Я знаю вас гораздо лучше, чем вы можете себе представить, — ответил он серьёзно. — Оставь амулет себе. Это ценный подарок — любая броня будет надёжнее, если он находится на твоей груди.       Я вернула ставшую уже привычной тёплую пластину под футболку.       — Мы ищем Исенгрима, — сказал Иорвет и исподлобья посмотрел на Борха.       Тот глянул в ответ пристально и с каким-то непонятным выражением на лице и снял с огня котелок.       — Сначала ужин. Не так уж часто драконы готовят кому-то ужин. По слухам, гораздо чаще драконы готовят ужин из кого-то.       Борх с видимым удовольствием рассмеялся, и на щеках его сложились озорные ямочки и складки, разложил по тарелкам густую кашу из смеси круп с зажаркой из лука и вяленого мяса.       — Еда — простое удовольствие, последнее прибежище для сложных натур, — сказал он, когда мы поели, и подкинул веток в костёр. — Теперь можно перейти к делам. Я хотел бы взглянуть на записи, которые вам передали Хранительницы.       Он протянул руку.       — Где Исенгрим? — с нажимом повторил Иорвет.       Некоторое время эльф с драконом соревновались в твёрдости взглядов, и, наконец, Борх убрал руку.       — Видишь ли, тут есть сложность. Мой друг, Вольф Исенгрим, взял с меня клятву никому не рассказывать о его местонахождении. Это ввергает меня в определённые трудности, потому что я хотел бы помочь вам.       Лицо Иорвета потемнело, а Борх откинулся на спинку скамейки и внимательно его рассматривал.       — И я даже знаю, как эти трудности обойти, — сказал он. — Но для начала мне нужно ознакомиться с записками.       Иорвет достал из кармана стопку листов, сунул их мне в руки, вскочил и зашагал в темноту в сторону озера. Я передала Борху записки и молча вернулась на скамейку напротив. Тот развернулся к огню и погрузился в чтение. Читал он и когда вернулся Иорвет, который сел рядом со мной и неотрывно следил за тем, как Борх, шевеля губами, перекладывал страницы.       — Как обычно, самое ценное на последнем листе, — выдохнув, сказал тот. — Всё ясно.       — Что ясно? — воскликнула я.       — Что я самолично отведу вас к Исенгриму, — сказал Борх и подмигнул, — так я не нарушу клятвы. Но сначала…       — Начинается… — мрачно изрёк Иорвет.       — Сначала мне надо довершить одно небольшое дельце в столице, — невозмутимо продолжил дракон. — Это всё равно по пути, а с вашей помощью я управлюсь быстрее.       Иорвет шумно вздохнул, устало потёр переносицу, опёрся локтями на колени.       — Говори, — процедил он, рассматривая припорошенный пеплом мрамор под ногами.       — Ну и чудно! — обрадовался Борх. — Я знал, что мы столкуемся. Однако не так-то просто придумать, с чего начать…       Он вскочил, заложил большие пальцы рук за широкий кожаный пояс и обратил взор к небу.       — Начинай с конца, — проворчал Иорвет.       — И то правда… — Три Галки взял лист бумаги со скамейки. — Тут написано, что согласно найденным доказательствам детёныш золотого дракона находится в Алтинадире, во дворце царицы Хатун Мелике.       — И что? — спросил Иорвет.       — А сам говорил, начинай с конца! — сердито буркнул Борх. — Где хвост начало, там голова мочало! А начало таково…       Он вернулся на скамью, выпрямился, сложив руки на коленях.       — Четыре года назад я услышал зов, которого не слышал почти сотню лет — зов золотой драконицы. Нас мало. Скажу честно, уже много лет я считал, что из золотых драконов остался я один. Я прилетел на зов в Огненные Горы, Лирменадатт ждала меня. Ну там, то да сё…       Три Галки замолчал и заводил в воздухе руками, будто сплющивал шар теста.       — Драконы не созданы, чтобы долго быть вместе. Я улетел, но обещал вернуться, когда придёт время. Чуть более трёх лет назад она послала мне зов повторно, и я узнал, что у меня появился сын. Ввиду некоторых обстоятельств, я не мог сразу полететь на встречу. По правде сказать, не мог я целых полгода. А когда смог, нашёл пещеру, где встречался с драконицей, пустой. Я облазил все гряды в округе, на зов она не отвечала… Недалеко от тех мест стоит крепость, Шала, и незадолго до этих событий мои девочки отбили её у чародеев.       — Мы в курсе, — оборвал Иорвет. — Ты дал задание Тэе найти дитя.       — Значит, вы знаете почти всё. Немудрено, что Хранительницы ничего не нашли, — он постучал пальцем по отчёту Умута. — Чародеи уничтожили все следы. Каким-то образом они перехватили второй зов… и отыскали логово драконицы — то, где вылупился мой сын. Нашли останки трупоедов с сабельными ранами и нашли оброненную подвеску со знаком солнца. Такие носят только женщины из Двенадцати — личной охраны царицы.       — Подвеска могла оказаться там по любой другой причине. Это не значит, что дитя у Хатун Мелике, — сказала я.       Борх покачал головой.       — Царица — могущественная чародейка, она правит Зерриканией почти двести лет. А как я говорил, чародейки имеют особый интерес к золотым драконам. Мы не сошлись с ней во взглядах в прошлом, и я уверен, что она не упустила бы шанс наложить лапу на дитя. Каким-то образом она забрала его у матери… Выкупила? Уговорила? Запугала? Возможно даже, что воительницы из Двенадцати убили Лирменадатт, хотя думать о таком исходе невыносимо — драконы всегда были под защитой зерриканских правителей. В конце концов, мы даже запечатлены на гербе этой страны!       — Не хочешь ли ты сказать, — вкрадчиво заговорил Иорвет, — что желаешь выкрасть дитя у самой царицы? При условии, конечно, что оно у неё и ещё живо. Это и есть твоё небольшое дельце в столице?       — Что мне сразу в тебе понравилось, мой второй эльфийский друг — ты ловишь суть на лету! Дитя всё ещё живо, я чувствую это и в том числе по этой причине так спешу, — Три Галки досадливо хлопнул себя по коленям: — Как же не хватает бочонка пенного эля или даже двух! Нет ничего лучше эля, чтобы смазать с таким скрипом идущие переговоры!       — Но почему ты не можешь сам поговорить с царицей? — спросила я. — Это же Зеррикания, тут поклоняются драконам. Ты всё-таки отец этого дитя.       — Как я уже сказал, у нас с Хатун Мелике старые разногласия. Из человеческих женщин я питаю неодолимую склонность только к Хранительницам, а женщины, и в особенности царицы, не прощают отказов, — Борх передёрнул плечами. — Этот вариант исключён.       Он встал, заглянул под лавку, под которой уже давно никого не было.       — Последнюю ночь перед дорогой я хотел бы провести с моей здешней семьёй, — сказал он и добавил задумчиво: — Расставание, не завершённое должным ритуалом прощания — это рыболовный крючок в сердце, который тянет тебя назад всю жизнь. Увидимся утром.       Борх слегка поклонился и направился в сторону бассейна. Около плотно сплетённых колючих розовых кустов он исчез в одно мгновение, и только высоко поднятый хвост мелькнул в траве.       Иорвет так и сидел неподвижно, опершись на колени предплечьями, и смотрел в прогорающий костёр.       — Завтра осенний эквинокций, первый день Велена, — заговорил он через некоторое время, не отрывая взгляда от переливающихся, то набухающих алым, то гаснущих углей. — Три дня, когда день равен ночи, а мир стоит на пороге между светом и тенью. Время, когда эльфы зажигают огни…       С озера волнами налетала прохлада, тревожила рябью воду бассейна, шелестела листьями по верхам. Осень чувствовалась и в Зеррикании. Год назад в горах под Каэр Морхеном водили хороводы у костров, а потом пошёл снег. Иорвет молчал, и видно было, что мыслями он где-то очень далеко, не здесь.       — Как эльфы празднуют Велен? — спросила я.       — Открывают молодое вино, едят, если найдётся, что поесть, — он усмехнулся. — Велен — порог, а порог — это место, где можно оглянуться назад и где можно смотреть вперёд. В Велен мы вспоминаем тех, кто ушёл, по кому скучаем — это про прошлое. И признаемся в любви — это про будущее.       Я не обернулась на него, не оторвала взгляда от огня. Мы молчали, а потом он шевельнулся и потянул меня за руку к себе на колени. Я обвила руками его шею, спрятала лицо. За последние несколько дней случилось столько всего — волшебный остров, смерть Рэи, дракон, чародеи, а главное, случился он — Иорвет, что я совершенно забыла о том, что у нас, как обычно, всё ненастоящее, о нашем с ним договоре. Но руки, обнимающие меня, были настоящими, и настоящими были пульсация и биение в ямке над ключицей, которые я чувствовала, прижавшись к нему губами.       — Ты скучаешь по своим? — тихо спросила я.       — Здесь я будто потерялся в безвременье, — ответил он, — а там сейчас идут дожди.

***

      — Розы недостаточно хороши для неё, — сказал Борх, поднявшись с колен. На могиле Рэи россыпью лежали срезанные им у бассейна цветы. — Когда я вернусь сюда, то придумаю что-нибудь получше. Этот остров — прекрасное место, чтобы скрыться от всего мира.       Взрытая земля уплотнилась, осела, и я непонимающе смотрела на могилу, как будто в первый раз её видела. Велен — время оглянуться назад, и я скучала по живой Рэе, по её хохоту и грубому голосу. Сама того не подозревая, зерриканка пустила корни в моё нутро, и этот прямоугольник свежей земли, похожий на грядку, вызывал во мне ярость. За спиной прошелестело, будто взмахнули опахалом.       — Да, роз недостаточно, — сказал Виллентретенмерт, прыжком поднялся в воздух и, расправив крылья, приземлился около трупа костеца. Обернул к нам сияющую золотую морду. — Нужен салют.       Огонь из его пасти жарил гниющее мясо, как напалмом. С шипением повалил чёрный дым. «Прощай, Рэя», — думала я, и тушу охватило пламя, взвившееся до небес.

***

      Когда мы покинули остров и добрались до чародейского лагеря, около трупов уже хозяйничала стая гиен. Почуяв нас, гиены отбежали на безопасное расстояние и ходили кругами, хрипло тявкая и выжидая, пока мы уйдём. В загоне блеяли напуганные осиротевшие овцы. Иорвет с Борхом забили нескольких кур, мы вывели из конюшни лошадей и оседлали троих.       — Лошадей заберём с собой, они не в ответе за своих хозяев, — скомандовал Три Галки.       — Овцы тоже не в ответе, но их мы забирать не будем, — сказал Иорвет.       — Я приведу им других хозяев, — ответил Три Галки. — Жизнь песчаников трудна, и отара овец к зиме не будет лишней…       Ветер бил в лицо, далеко позади горел лагерь чародеев. За мчащимся табуном лошадей, как паровозный дым, клубилась степная пыль. Иорвет спешил, пришпоривая вороного жеребца, мимо промелькнули холмики подземной деревни песчаников, и их часовые даже не успели поднести к губам духовые трубки. На всем скаку Борх спрыгнул с седла, в полёте обратился в стрижа и, сделав фигуру высшего пилотажа, взмыл в небо.       Мы меняли лошадей после каждой остановки и неслись дальше. Вечером первого дня Борх объявил, что слишком стар для подобных увеселений и что он будет ждать нас на берегу реки Иргис, правом притоке Алтинина, вдоль которого нам предстояло добраться до столицы.       — Такими темпами вы будете там через день, — сказал он. — Я найду вас.       Утром он улетел, обратившись птицей, а мы продолжили гонку. Пустыня осталась позади, сухая трава набрала сочности, и во все стороны от горизонта до горизонта расстилалась зелёная степь, по которой ветер гнал, как морскую пену, белоснежные волны из пушистых ковыльных метёлок. Тут и там из ковыля выглядывали и стояли с поникшей головой долговязые фиолетовые цветы шалфея, а днём прогретый воздух одуряюще и терпко пах горькой полынью. От её запаха, от скорости, от скачки, от ветра и, главное, от любви меня штормило и больше всего на свете хотелось, чтобы наше путешествие не заканчивалось никогда. Теперь, когда мы не стояли на месте, а мчались вперёд, хандра Иорвета улетучилась, и на лице всё чаще расцветала та самая улыбка, которая пьянила меня не хуже порции крепкого алкоголя.       К вечеру второго дня на горизонте появились лесистые холмы. Мы встали на ночёвку у островка из вязов, сгрудившихся вокруг родника. Стреноженные лошади паслись неподалёку.       Однажды вспомнив о нашем договоре, я уже не могла забыть о нём. По молчаливому согласию мы не говорили о любви — мы её делали, и, за исключением слов, то, что происходило между нами, на мой взгляд ничем не отличалось от любви. Что договор значил для самого Иорвета, я не понимала и не спрашивала его об этом. Единственное, что я знала точно, что сама я попала безнадёжно, как муха в варенье, но в эйфории путешествия это не печалило и не пугало меня, напротив — мне было мало.       Степные кузнечики оглушительно стрекотали до заката, но как только солнце скрылось в траве, наступила тишина.       — Смешные всё-таки у тебя уши, — сказала я, проводя пальцами по кромке уха эльфа вверх до непривычного угла и вниз, а потом опять вверх.       — Вообще-то у тебя, — засмеялся он.       — Мне нравится, когда ты смеёшься, — я привстала с руки Иорвета, заглянула ему в лицо.       — А мне ты нравишься, — он опять улыбнулся.       — Смотри не влюбись! — пошутила я прежде, чем успела подумать.       — Я держу себя в руках, — сказал он и притянул меня к груди.       — Очень хорошо, — ответила я, выкидывая размышления о сложных материях из головы. — Дай и мне подержать…

***

      С высокого лесистого правого берега открывался вид на извилистую, слепящую холодными искрами реку. Ниже по течению, там, где река вкатывалась на повороте в обрыв, берег уходил высоченной горой наверх, а потом река изгибалась в другую сторону, и над излучиной поднимался дым костров. Лес шелестел на ветру, и в его шёпот вплетались разнотонные гудящие звуки, будто кто-то дул в горлышки бутылок. Я долго не могла понять источник этих звуков, пока не заметила, что их издавали встречающиеся между вязами и густым орешником тонкие и прямые, как струна, деревья с узкими ланцетными листьями и гладкими стволами, на которых кое-где встречались круглые, как у флейты, отверстия. На стук палкой ствол отозвался звонко, словно был полым, а медальон предупреждающе дрогнул.       Иорвет выбрал место для стоянки на поляне у подножья горы, рассудив, что гора скроет дым нашего костра от раскинувшегося ниже по течению лагеря. Судя по всему, там остановилось кочевое племя: на левом берегу, низком и травянистом, паслось бесконечное стадо буйволов.       Мы опять вышли на берег. Расстелив на земле карту, я пыталась сопоставить изгибы реки, чтобы понять наше местоположение, а Иорвет вглядывался в небо.       — Летит, — наконец, сказал он.       С вышины сужающимися кругами спланировал на распростёртых крыльях гигантский беркут, сияя золотистыми перьями на хвосте. Я усмехнулась — Борх не упускал случая произвести эффект своим появлением. Через миг он уже стоял рядом с нами, обратившись, как обычно, мгновенно, неуловимо для глаз.       — Я ожидал вас к закату, но вы превзошли мои ожидания, — сказал он, отряхивая кафтан.       — Меня мучает вопрос… — сказала я, повернувшись к нему. — Откуда берётся одежда, когда ты превращаешься?       Он рассмеялся было, а потом осёкся и застыл с озадаченным выражением на лице:       — Никогда не думал об этом. Одежда появляется сама и именно та, которая мне нужна, — ответил он и сердито добавил: — Но теперь, когда ты спросила, я буду об этом думать, и кто знает, что за одежда появится на мне в следующий раз!       Борх подошёл к обрыву и вместе с Иорветом стал оглядывать местность.       — Шийенны, кочевники, — он показал на становище ниже по течению. — В переводе с зерриканского их племя зовётся люди-буйволы. Каждый год в дни осеннего равноденствия они обосновываются тут на великий праздник поклонения огню и осенних свадеб. Какая удача, что мы успели добраться сюда именно сейчас! Нынче никто уж не празднует приход осени так страстно, так по-животному неистово и искренне, как эти огнепоклонники. Я покажу вам Зерриканию во всей красе! Нам надо перенести лагерь поближе к ним.       — Огнепоклонники… — протянул Иорвет. — Мы останемся тут.       — Но как же так?! — Борх опешил. — Танцы, бубны, еда! Буйвол, фаршированный барашком, который фарширован курицей, а та в свою очередь яйцом…       — А внутри яйца иголка? — съязвил Иорвет. — Мы уже были почётными гостями на празднике огнепоклонников из Зеррикании, нам хватило…       — Вот она! — воскликнула я, найдя, наконец, нашу излучину на карте. — Тут даже гора эта подписана, только я не могу прочитать название.       — Там написано Алханни — гора поющего леса, — сказал Борх. — Я же не просто так назначил тут встречу — хотел показать вам красивейшие места нашей страны. Четыре раза в год духи леса поют…       — Мы слышали, — встряла я. — Они гудят.       — Да нет же! Они поют! — досадливо воскликнул Борх. — По ночам. В дни равноденствий и солнцестояний духи поют влюблённым, если чуют между ними настоящую любовь. Именно поэтому люди-буйволы приходят в эти леса праздновать свадьбы. А вы хотите пропустить такое зрелище… Даже когда спешишь по делу, не стоит пренебрегать шансом осмотреться вокруг. Эх…       Он разочарованно махнул рукой и направился к нашей стоянке. Мы с Иорветом занялись лошадьми, а Борх сидел у костра, то и дело с надеждой поглядывая на нас. Через некоторое время, окончательно убедившись, что Иорвет не передумает, он поднялся.       — Я всё-таки схожу на праздник, — решительно сказал он. — Я просто обязан увидеть этого буйвола на вертеле!       Явно предпочитая полёты пешим прогулкам, он обернулся лесной пичугой и упорхнул. Мы закончили с лошадьми и уселись к костру. Ветер стих, и гудение деревьев едва слышалось, будто где-то далеко кто-то брал аккорды на органе. Со стороны реки приносило всплески рыб. Мы болтали об обыденном, которое в этом волшебном мире казалось чем-то вроде роскоши, доступной лишь избранным. Потом Иорвет вспоминал, как он собирал скоя’таэлей после Второй Северной Войны, рассказал, как в его отряде появились Мона с Роэлем, как белки осели в лесах под Флотзамом.       — А что стало с Лоредо после того, как фактория перешла к Каэдвену? — спросила я. — Неужели этот гад так и сидит в комендантах?       Иорвет едва заметно улыбнулся.       — Висит, — ответил он. — Вернее, висел, вместе с товарищами, список которых передал мне Геральт.       — Но как же тебе удалось это провернуть? — воскликнула я. — Белки же ушли из-под Флотзама, нелюдей выгнали из города.       — Скоя'таэли и мирные жители ушли, а бордель Гарвены остался. Лоредо сильно просчитался, когда думал, что в военном городе сохранит своё влияние, — Иорвет усмехнулся. — А вот Гарвена своё только упрочила. Один из каэдвенских сержантов нашёл в борделе якобы оброненные Лоредо письма к реданцам, и через несколько дней военный трибунал приговорил коменданта с сообщниками к повешению за шпионаж. Вот и вся история.       — И ты тут совершенно ни при чём? — я прищурилась.       — Совершенно ни при чём, — кивнул Иорвет. — Лишь немного помог с формулировками писем…

***

      Борх вернулся незадолго до полуночи весёлый и навеселе.       — Скажу я вам, что вы многое потеряли! — заявил он. — Глотание огня, танцевальные поединки, ритуальное сожжение…       Увидев, что Иорвет поморщился, он быстро добавил:       — Старой одежды и всякой рухляди. Весьма благоразумно для избавления от блох. А потом молодёжь ушла к реке, и что это было за зрелище! Шествие с факелами! В лагере остались одни старики, и я решил вернуться. В вашей компании я тоже ощущаю себя навроде как среди старцев, но вы хотя бы выглядите помоложе.       Я рассмеялась, и Борх, оттаяв, одобрительно посмотрел на меня.       — Юноши и девушки будут пускать по реке зажжённые шалаши, как символ будущего счастья в доме. С горы зрелище будет великолепным.       С невинным видом он возвёл очи к небу и продолжил, словно разговаривал сам с собой:       — По дороге обратно я видел, что светляки начали свой последний танец, завтра они забьются под землю на зимовку. Сегодняшняя ночь — последний шанс их увидеть. А на горе их, должно быть, видимо-невидимо.       Я умоляюще взглянула на Иорвета.       — Ты хочешь пойти? — хмуро спросил он, решившись, вероятно, не из-за того, что хотел посмотреть на чудеса, а потому что на горе не будет Борха и его болтовни.       — Идите-идите, я посторожу, — напутствовал нас Три Галки и, замурлыкав что-то под нос, развернулся к костру.       Мы отправились вверх по склону, и когда свет костра затерялся между деревьями, в темноте стали видны огоньки светлячков, разлетающихся из потревоженной нами травы. Поющих деревьев становилось всё больше, и на вершине горы вокруг круглой площадки на краю обрыва остались только они и гудели тихим многоголосьем, а между стволов мерцали неоновые жёлто-зёленые облака светлячков.       Я села на краю обрыва. От лагеря кочевников сквозь чёрный лес в сторону реки стекал извилистый огненный ручей из факелов и разливался полосой вдоль берега. А по воде, медленно удлиняясь и растягиваясь вниз по течению, уплывала флотилия горящих корабликов. Иорвет присел рядом, и мы смотрели на огни.       Ровное гудение деревьев расслоилось, и в басах вдруг стал проявляться ритм, а верхние ноты стали складываться в мелодию. Она казалась знакомой, будто я слышала её в нашем мире, и отдалённо напоминала вальс, хотя, насколько я помнила, никаких вальсов в средневековье ещё не существовало. Однако «раз-два-три, раз-два-три» в ритме слышалось всё явственнее, а мелодия набирала силу.       — Странно, что мы слышим музыку, — сказал, оглядевшись по сторонам, Иорвет.       — Внизу свадьбы, ничего странного, — ответила я, думая о том, что подлый лес своим пением выдавал меня Иорвету с потрохами.       Но не заслушаться было невозможно. Мелодия уже лилась полноводной рекой, приглашала, звала.       — Потанцуй со мной, — я посмотрела на Иорвета.       — Балы — это совсем не про нас с тобой, — тихо сказал он.       — Ну да, — я развернулась обратно к огням на реке. — Про нас — это кровь, котелки и дорожная пыль.       — Это гораздо больше, — ответил он и встал.       Мне не хотелось уходить, и я продолжала смотреть на реку внизу и слушала музыку.       — Яна, — негромко позвал он.       Обернувшись, я поняла, что он стоял всё это время, протянув мне руку. Я вложила ладонь в его, представив, как это могла бы сделать дама на балу, а он склонил голову, как будто был галантным кавалером. «Раз-два-три, раз-два-три», — вёл лес, и мы, поплутав в ногах и рассмеявшись, подстроились под мелодию и закружили по бальному залу на обрыве горы. Лесные духи пели, светлячки танцевали вокруг, и зерриканские звёзды вертелись и подмигивали в последние минуты последней ночи осеннего равноденствия — на пороге. На том месте, где можно оглянуться в прошлое, а можно смотреть в будущее, на том месте, где начинаются и заканчиваются все пути.