Очень долгое путешествие, или Инь и Ян

      Иорвет шагнул, схватил жреца за воротник мантии и приложил об стену. Голова бедолаги стукнулась о бревно, капюшон сполз, обнажив взъерошенные грязно-седые волосы. На тонкой шее вверх-вниз заходил острый кадык.       — Нет, это ты объясни, что тут происходит, — рыкнул эльф, показывая рукой на свой лик на столе.       Жрец придушенно пискнул, и Иорвет ослабил хватку.       — Жопа, вот что! Жопочка-а-а, — застонал жрец. — Хана! Капут! Кранты и полный швах, вот что происходит!       Казалось, он сейчас зарыдает. Иорвет отпустил его.       — Рассказывай.       Жрец заметался по комнате. Подбежал к лежанке в углу, сунул руку под плотный настил из тростника и выудил бутылку. Жадно приник к ней, закатив в блаженстве глаза, закупорил и спрятал обратно. Лицо перекосила кривая усмешка, и, неожиданно манерно завиляв бёдрами, он вернулся к нам, раскрывая руки в объятьях.       — Дети мои, жить нам осталось ночь и день, что тут сказывать. А бабе, — он ткнул в меня пальцем, — и того меньше.       — Почему? — Иорвет опять угрожающе надвинулся на него.       — Проблема с колдуньей, проблемочка… — жрец наклонил голову к плечу, стрельнул на эльфа глазами и протянул руку. — Хонза, будем недолго знакомы.       Иорвет зловеще смотрел на него, не двигаясь. Я скрестила руки на груди и тоже застыла. Хонза повертел ладонью в воздухе, обтёр о мантию.       — Видите ли, племя это — ребятушки мои, ещё когда в пустыне Корат обитали, так и называли себя — «охотники за колдунами». Жили себе припевали, у них этих штучек, чтоб колдунов усмирять, — жрец ткнул пальцем в мой браслет, — полный сортимент. Да и других всяких. Мне вон какая диковинка досталась.       Из мешочка на поясе он извлёк круглую коробочку и с щелчком откинул крышку.       — Волшебная стрелка! — благоговейно сказал он. — Всегда на север тянется.       — Не отвлекайся, — перебил Иорвет.       — Ах, да. Так вот, жили они, не тужили, а потом съели кого-то не того, ну и получили ответочку. Убрались из пустыни, теперь тут живут, три года как на Пустошах обосновались, ждут Того Самого Дня, мать его перемать. И, хоть колдунов видом не видывали, а охотниками быть не перестали.       — Что ты должен решить насчёт неё? — Иорвет не давал скользкому, как угорь, Хонзе уйти от темы.       — А что тут решать. Нам всем кирдык. Завтра. Но для женщины твоей есть три варианта. Или даже два. А если подумать, так и один, — жрец важно поднял палец.       — Говори же уже, dh’oine, — видно было, что Иорвет едва держит себя в руках, чтобы не прибить увёртливого жреца.       Тот, наконец, сел на плетёный табурет. Нарочито медленно вдохнул и выдохнул.       — Понимаешь ли, сидх, раз она колдунья, то её надо убить. Это вариант раз. Но коль уж она с самим мессией, да в двимерите, и завтра мы всё одно дружно отправимся прямиком в ад, то, стало быть, её можно считать за просто бабу. А бабы тут общие.       — Что?! — воскликнула я.       — Общество мечты! — причмокнув губами, заявил Хонза и тут же помрачнел. — Было. Пока вы, суки, не заявились. Так вот, вариант второй и последний — баба отправится к бабам, в их барак. Он тут типа бордель, но бесплатный, получается. Развлечёшься напоследок.       Он гнусно захихикал, кровь бросилась мне в лицо, и захотелось ударить его.       — Какой третий вариант? — глухо спросила я.       — Тут, знаешь ли, сложность, — жрец покачал головой. — Прорицателем надо быть. Пророки — уважаемые члены общества, а ихнего последнего ещё до исхода зарубили. Вот и живут сейчас, как сиротки, без прорицателя. Окажись ты им, тогда тебя, может, рядом с Мессией да со мной, в нашей духовной компании и оставили бы.       Иорвет уже шагал туда-сюда по комнате.       — Как стать прорицателем? — резко спросил он.       — Как, как. Прорицать. Говорить непонятную хрень.       — Это я могу, — заявила я.       — Только, голубушка, хрень эта должна быть правдой. У них зелье есть. Чтоб правду проверять. Абракадаброй отделаться не получится, абракадабра должна быть истинной, — Хонза вопросительно приподнял брови. — Так, что мне ребяткам-то говорить? К бабам аль прорицать будешь?       Иорвет исподлобья бросил на меня взгляд. Я прикрыла глаза.       — В женский барак только через мой труп, — твёрдо ответила я.       — Уверена с прорицанием? — скоя'таэль схватил меня за руку и отвёл в дальний угол комнаты, где у стены на тростниковом настиле была устроена лежанка Хонзы. — Можем попытаться пробиться к лесу.       Сняв с плеча лук, он присел и принялся задумчиво перебирать пальцами тростниковые стебли.       — Мы не пробьёмся, — я устало опустилась рядом, показала руку с браслетом.       — Да, шансов немного… Ладно, попытайся, — тихо произнёс Иорвет. — Если что-то пойдёт не так, не оглядывайся и беги в лес.       Я встала, кивнула жрецу. Хонза подошёл к двери и постучал. Дверь распахнулась.       — Баба прорицать будет! — воскликнул он с подвываниями и воздел руки.

***

      Перед хатой жреца горели факелы. Вожди стояли рядышком, один держал в руках прозрачный сосуд с водой, второй чашку. Третий вещал что-то на своём языке, обращаясь к толпе мужчин и женщин, рассаживающихся на голой земле. Рядом с вождями, сложив руки на груди, стоял скоя'таэль. Он был так мрачен и красив, будто бронзовое изваяние, что я совсем не удивлялась, что туземцы свято поверили в его божественную сущность.       Я опустилась на землю на колени. «Чем непонятнее, тем лучше. И забудь о пророчестве Итлины и прочую чушь, этим тут никого не удивить», — звучало в голове напутствие Хонзы. «Сначала тебя отобьём, потом решим остальное», — едва слышный шёпот Иорвета будто ещё касался уха. Я сосредоточилась, закрыла глаза. Вспомнить бы хоть что-нибудь!       Каикуму шагнул вперёд, ногтем сковырнул пробку с крохотного пузырька и вылил содержимое в воду. В свете факелов вода окрасилась в чернильно-чёрный цвет. Наполнив жидкостью из сосуда чашку, протянул её мне.       — Пей.       Прозрачный сосуд с чёрной жидкостью вождь поставил на землю передо мной. Я послушно сделала глоток из чашки. В голове зашумело, вспыхнуло разноцветье ощущений, запахов и звуков, голова закружилась, замелькали обрывки давно забытых воспоминаний. Я закрыла глаза.       Вот я иду по полутёмному коридору, четырнадцатый этаж, дубовые панели стен матово отсвечивают, поскрипывают под ногами старые паркетины. Из туалета пятится, таща за собой ведро и швабру, согбенная злющая старуха, ей, наверное, сто лет было, когда я ещё не родилась. Старуха шамкает, я захожу в холодную аудиторию, студенты зевают, пальцы стынут. На лекторе аляповатый широкий галстук.       — Множество непротиворечиво тогда и только тогда, когда выполнимо, — отчётливо произнесла я.       Шёпот среди туземцев стих. Каикуму вылил остатки чёрной жидкости из чашки обратно в сосуд. В нём появились всполохи света и завихрения, и жидкость вдруг стала прозрачной.       — Истина! — воскликнул он.       По толпе прошёл вздох. Вождь наполнил чашку вновь почерневшей жидкостью из сосуда и поднёс к моим губам. Глоток. Вот я иду к переходу в общаги на тринадцатом этаже, сжимая под мышкой конспекты своей подружки. Ныряю в узкий коридор, сбоку тянутся трубы. Пробираюсь в комнатушку, где приветливо подмигивают и жужжат огромные промышленные ксероксы. Тут всегда душно и тепло и пахнет озоном и нагретым пластиком. Через круглое окно видно город. Добрые тётушки терпеливо ксерят на этих монстрах конспекты. У нас с подругой обмен — она мне красиво написанные лекции, я решаю ей все задачи.       — Каждая пропозициональная формула равносильна некоторой дизъюнктивной нормальной форме и некоторой конъюнктивной нормальной форме, — я открыла глаза.       Каикуму снова вылил остатки жидкости из моей чашки в сосуд. Жидкость стала прозрачной. Глаза туземцев — тех, кто сидел в первых рядах — округлились. В тишине вдруг протяжно и тоскливо заплакала женщина.       — Последняя истина! — мрачно изрёк Каикуму.       Я вновь сделала глоток. Огни снова закрутились, накрыло воспоминаниями. Вот мы прячемся на лестнице, звонок на пару прозвенел. Мы целуемся, его руки ныряют под мой толстый свитер, который я ненавижу, но что поделать — зима, а в аудиториях колотун, да и выбирать особо не из чего. Мои пальцы скользят по его шее, по спине. Моя первая любовь, будь она неладна. Я вздрогнула, открыла глаза и увидела, что Иорвет пристально смотрел на меня всё это время, в его единственном глазу плясали отблески факелов.       — Всякое односвязное компактное трёхмерное многообразие без края гомеоморфно трёхмерной сфере, — многозначительно сказала я.       Никогда ещё мои математические познания не производили такого взрывного эффекта. Лишь только вода стала прозрачной в третий раз, вслед за той несдержанной туземкой завыли, набирая звук, другие женщины. Глухим ропотом им вторили мужчины. Вожди, приблизившись, почтительно склонились. Ещё чувствуя головокружение и всплески обрушившихся обрывков воспоминаний, я встала с колен и с гордо поднятой головой зашагала обратно в дом жреца.

***

      — Ночь будет долгой, — задумчиво произнёс Хонза, наблюдая, как вереницей в хижину входили туземцы, приносившие блюда с едой и вязанки тростника на постели нам с Иорветом. — Попируем напоследок.       На дощатом полу в центре комнаты женщины расстелили пёструю ткань, разложили плотные подушки. На скатерти теснились плетёные плошки со снедью. Я с подозрением косилась на еду — есть хотелось ужасно, но не хотелось невзначай присоединиться к каннибалам. Хонза хохотнул.       — На человечину не надейся, тростниковые люди, в отличие от других тутошних племён, культурные — едят её только по делу.       — Тростниковые люди? — переспросила я.       — Да, так их звали другие по ту сторону гор. Они всё делают из тростника: пекут коренья, давят масло, сироп выпаривают, посуду с мебелью плетут, крыши кроют, — жрец обвел рукой избу. — Притащили семена на Пустоши, на болотах рядом растят. А мясо — это киоре, крыса местная.       Я узнала в запечённых тушках тех животных, что ловили мы c Иорветом. Туземцы один за другим вышли из хижины и, судя по звуку, заперли дверь снаружи. Иорвет опустился на подушки, поднёс к лицу и понюхал варево с кусочками зелёных стеблей.       — А теперь, жрец, — последнее слово эльф произнёс с издевательским нажимом, — рассказывай с самого начала.       Хонза скинул капюшон и повалился на подушки рядом. Цепкая рука ухватила жареную лапку с коготками, и зубы впились в мясо.       — Что же, коль коротать последнюю ночку, так слушайте, дети мои, — торжественно начал он, потом хихикнул, выражение лица опять изменилось. Этот человек менял маски так же легко и непринуждённо, как, по слухам, придворные дамы перчатки. — Страдаю я тут уж три года в вынужденной эмиграции, из-за несовместимости моего характера с характером властей Темерии.       — Бежал после битвы под Бренной? — спросил Иорвет.       — Слыхивал я про побоище под Старыми Жопками, что войну перевернуло, про Бренну не слыхивал. А бежал я ещё до Жопок, пока они не начались, получается, — Хонза хохотнул своей шутке и продолжил: — Как в Вызиму на сбор пришел с компашкой одной, посмотрел вокруг, так родными трущобами и утёк. Где я и где все эти вояки? В карты сыграть или дельце провернуть — это завсегда. А пику в руках держать и дохнуть на поле в грязи — увольте.       Он достал из складок мантии бутылку, сделал пару глотков.       — Шёл я оттуда долго. Таких, как я, бежало — немыслимо, да и дорога не сахар — деревни в огне, сытыми лишь трупоедов видал. Но, так или иначе, госпожа моя удача ручкой своей мягкой прикрывала, в обиду не давала. Покуда короли земли пилили, добрался я до Гнилого Урочища, и повстречался мне там монах с грузом до Цинтры. Охраны у него и не было уж к тому моменту. Ну, партеечка-другая, м-м-м… то-сё, так с утра и телега с грузом и одежды монашеские в полном моём владении были. Я уж думал, загоню груз-то, сундуки открыл, а там — твоя бандитская рожа, — Хонза обвёл рукой стены, показывая на постеры. — Четыре грёбаных ящика с портретами, ещё туссентской типографской краской пахли, как помню. Их бы и бросить, но у меня правило — что в руки попало, то и цени, не то душечка-удача спину покажет.       Снаружи послышались звуки. Я отложила сладковатый корень, встала и подошла к крохотному, в брус высотой, квадратному оконцу в стене. Туземцы собирались вокруг костров, многие держали в руках узкие барабаны и выстукивали ладонями ритм.       — Танцевать сегодня будут, — подтвердил Хонза. — Так о чём это я? А, об удаче. Помню, ещё пацанёнком пристроила меня матушка в лечебницу Святого Лебеды в Вызиме горшки выносить. «Хонзик, — говорила она, — надо приучать тебя к добродетельным делам». Я, не будь дурак, что мне в руки попало, то и использовал. А тот трактирщик судье потом кричал, что я ему пиво продал, которое мочой отдавало. Какого чёрта?! Почему отдавало? Это и была настоящая моча!       Я помимо воли расхохоталась. Иорвет полыхнул на меня взглядом и посмотрел на Хонзу так, будто тот был навозной мухой.       — Ближе к делу, ночь не бесконечная.       — Ну, так по Пустошам я проехал без инциденций, но заловили меня, как и вас, тростниковые люди. Я пошукал туда-сюда, у них как раз старый вождь помер, не выдержал перехода. И были они такие неприкаянные, такие несчастные! Ждали знака, чтоб с предками своими воссоединиться. Ну, я и дал им этот знак, тут сундуки с твоей рожей и пригодились. Я дал им Мессию! Но кто, твою мать, мог подумать, что знак этот исполнится?       — Как они поверили тебе? Почему не проверили зельем правды? — удивлённо спросил скоя'таэль, скользнув взглядом по плакатам со своей физиономией.       Хонза усмехнулся, покровительственно посмотрел на Иорвета.       — Э, брат. Для того, чтобы во что-то верить, вовсе не обязательно знать, что это правда.       — Ты не мог придумать какую-нибудь другую теорию? Чтобы не надо было идти на встречу с предками?       — Так не работает, сидх. Я лишь приукрасил то, во что они верили и так.       Ритм за окном набирал обороты. В свете костров изгибались полуобнажённые тела, женщины скинули накидки и кружились, притоптывая, вокруг их ног летали юбки. Я осторожно толкнула дверь, она и правда оказалась запертой снаружи.       — Ты не обманывайся, что мы тут жрецы, мессии и пророки. Мы — пленники. Недостающее духовное звено в пищевой цепочке великого бога огня Тукаитауа. Первыми к нему на встречу отправятся женщины, следом мужчины, потом мы с пророчицей, потом Мессия, а потом уж вожди. Они главные тут — три брата, сыновья того помершего вождя. Очень эффективные ребята. Мне бы такую ганзу, да в Новиграде, — он мечтательно закатил глаза. — Да и всё их племя, как единый организм: как ушли из пустыни, так и живут ради одной цели. Вы заметили, что среди жителей нет ни стариков, ни детей?       — И куда они их девают? — шёпотом спросила я, тут же пожалев о вопросе.       — Ну как вам сказать. Не будем портить аппетит, — Хонза опять присосался к бутылке.       — Ради какой цели они живут? — я не представляла себе, ради чего можно было бы пойти на неназванные, но явно ужасные жертвы, это не укладывалось в голове.       — Встретиться с Тукаитауа, воссоединиться со своим богом.       — Да что это значит — воссоединиться? — воскликнула я.       — Отдать свои души, сгореть, — потерянно ответил Хонза. — Огненный бог их, Тукаитауа — жадная сволочь. И злобная. Его ещё умаслить надо, чтобы он душеньки принял. Вы думаете, откуда культисты Вечного Огня свои идеи спёрли?       — Я об этом не думаю, — презрительно сказал Иорвет, отставляя чашу с водой.       — А зря. То, что цепляет сердца, как раз живёт в верованиях таких вот диких племен. Остальное дело техники — упаковать идею, продать кому надо да использовать, как следует.       Хонза поднялся и направился к отгороженному стенкой помещению в углу дома.       — Отолью, — пояснил он, — никуда не расходитесь!       Мы с Иорветом переглянулись.       — Какая-то феерическая срань, — убеждённо констатировала я.       — И это только начало нашего пути, — устало прикрыв глаз, подтвердил Иорвет.       — Пробьёмся, — не очень уверенно проговорила я, рассматривая его лицо.       В свете лампад тени от высоких скул контрастно ложились на впалые щёки, очерчивали жёсткую линию губ. Я вздохнула. Иорвет подвинулся ближе.       — Дай посмотреть, — он взял мою руку с браслетом.       Перчатку я уже стащила, но вытянуть кисть сквозь металл, плотно обхвативший запястье, так и не смогла. На ладони печальными бежевыми линиями еле-еле вырисовывался мой знак.       Иорвет ощупал браслет, приблизил лицо к ладони.       — Тут есть паз для ключа. Какого-то очень хитрого ключа, — наконец, промолвил он.       Хонза, поправляя штаны, показался из отхожего места.       — Как снять браслет? — резко спросил у него Иорвет, не выпуская мою ладонь из рук. Его пальцы были тёплыми.       — Да я ж тебе говорю, колдунов тут не встречалось. Может, у моих ребят и нет ключа, зачем? Сжёг бабу, руку отрубил, вот тебе и браслет.       Я чертыхнулась.       — Браслет после этого нужно открыть, чтобы использовать снова. Значит, должен быть ключ, — Иорвет пристально смотрел на Хонзу.       — Знать про ключ не знаю и видом не видывал, — упёрся тот.       — Ладно, с этим разберёмся позже, — Иорвет отпустил меня и повернулся к жрецу. — Рассказывай, что будет завтра, весь ритуал, шаг за шагом.       Хонза откинулся на подушках и заговорил.

***

      — Камень, ножницы, бумага, раз, два, три, — сказали мы хором, я выкинула ножницы, а хитрый эльф камень и со счётом четыре-два победил меня.       — Чёрт. Чёрт-чёрт! — я подошла к земляной яме в полу уборной.       Глубокую дыру в земле пересекала хлипкая доска, а внизу, присыпанное тростниковыми листьями, вспучивалось, собственно, содержимое отхожей ямы. В руке я сжимала крохотный ножик, который нам выдали к трапезе.       — Воды у нас много, вперёд, vatt’ghern! — приободрил Иорвет.       Я бросила на него максимально выразительный взгляд.       — Ты следующий!       — Когда накидаешь на дно достаточно земли, чтобы я мог встать и не утонуть, я продолжу, — нахально ответил он, подтащил охапку тростника, сел рядом на пол и достал из сапога не обнаруженный туземцами стилет.       По словам Хонзы, нас должны были оставить в покое до рассвета, и только тогда должен был начаться ритуал. И в то время, пока жрец, переползший на свою лежанку, спал в беспамятстве, нежно обняв пустую бутылку, мы исследовали всю избу. Промасленные брусья стен, как и дверь из толстых досок, запертая снаружи на засов, не оставляли никакой надежды выбраться. В оконца едва пролезала боком голова, а пол был устлан плотно пригнанными досками. Последней надеждой на осуществление плана остался сортир с глубокими земляными стенками. Я бросила вниз охапку тростника со своей лежанки и с ножичком в руках полезла в зловонную жижу.